Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 36 страниц)

Тридцать пять лет я живу с включённым калькулятором в голове. Он не выключается никогда. Он работает, когда я ем, когда я разговариваю с дочерью, когда я сплю. Он считал даже за столом у Алисы, посреди самого тёплого вечера в моей жизни: восемь недель, восемь недель, восемь недель.

А в ту ночь он замолчал.

Я не знаю, как она это сделала. Подозреваю, что никак – просто оказалась человеком, рядом с которым мне не надо было ничего просчитывать наперёд, потому что наперёд у нас с ней ничего и не было.

Под утро она заснула поперёк кровати, отобрав у меня всё одеяло.

Спала она как ребёнок: без единого движения, лицом в подушку, вытянув одну руку в сторону. Я укрыл её тем, что осталось, и укрываться самому было уже нечем.

Я лежал, смотрел в потолок и думал одну простую вещь.

Я вышел из дома, чтобы долить четверть миллиона в бумагу космического туризма.

Я эту четверть миллиона долил. Семь минут работы, идеальный вход, чистая арифметика. К марту она вернётся мне десятикратно, и я это знал уже тогда.

А вернулся я с чем-то, чего в моей расписанной по дням жизни не было ни в одном сценарии.

Я, между прочим, помню всё, что случится до две тысячи сорок шестого года. Всё. Курсы, кризисы, войны, выборы, чьи-то смерти, чьи-то состояния.

И вот этой женщины в моей памяти нет.

В той жизни я никогда не терял доступ к кабинету, потому что в той жизни в январе двадцатого сидел в Израиле и не имел никаких причин лететь в Нью-Йорк. Значит, я не звонил Андрею. Значит, трубку не брала Паулина.

Впервые за тридцать пять лет со мной случилось то, чего я не помнил заранее.

И, честно говоря, это напугало меня сильнее, чем всё остальное.

Вот и вся мораль, если она тут вообще нужна.

Мужик, у которого появились деньги и свобода, идёт зарабатывать деньги – потому что это единственное, что он умеет делать в любом состоянии души.

А жизнь смотрит на это, усмехается и подсовывает ему то, чего он не планировал.

Причём именно тогда, когда он в кои-то веки занят делом.

Глава 9 Начало

Вечером я собрался на свидание с Поулиной.

Собрался буднично: посмотрел на часы, сказал, что поеду, начал искать пальто. У меня был номер в двадцати минутах, и я назначил сразу там.

– Пап.

Алиса стояла в дверях гостиной, обхватив себя руками под животом.

– Останься.

– Лисёнок, я...

– Пап. Останься.

А сказала она это так, как говорила в шесть лет.

Тем самым голосом. Я его двадцать четыре года не слышал и, оказывается, помнил каждую интонацию.

Я снял пальто.

отправил смс Паулине с извинениями

Так я и остался.

Иван возился на ковре. У него там шло сложное строительство: из подушек с дивана он выложил периметр, внутрь свозил на грузовике всё, что попадалось под руку, и время от времени докладывал мне о ходе работ на языке, которым владел только он.

Грузовик, кстати, ездил ровно. Я утром посадил колесо на место.

Девчонки сидели у себя. Оттуда доносилась музыка и раз в десять минут дикий хохот на два голоса. Один раз Настя вылетела на кухню, схватила пачку печенья, крикнула что-то и унеслась обратно. Больше мы их за вечер не видели.

Алиса устроилась на диване рядом со мной, подтянула ноги и в какой-то момент положила голову мне на плечо.

Мы поужинали.

Готовила она сама, хотя я предлагал заказать, а Андрей, судя по её словам, предлагал то же самое каждый вечер последние полгода. Она отмахивалась одинаково: мне так спокойнее.

Я смотрел, как она режет овощи с животом на шестом месяце, и молчал. Потому что если бы открыл рот, получил бы ровно то же, что получаю по телефону: «пап, я сама разберусь».

Мы поговорили про Ивана и его садик. Про то, что вторая будет девочка и имя ещё не выбрали. Про Настю с Аней, про колледж, про то, что они обе хотят на побережье, Принстон.

Она спросила про мать.

– Нормально, – сказал я.

– Пап.

– Алиса.

Она вздохнула и не стала настаивать. Второй раз за неделю. Хороший всё-таки у меня ребёнок.

Потом она включила телевизор – не глядя, фоном, как включают его люди, которым просто нужно, чтобы в комнате был звук.

Шли новости.

Двадцать пятое января. Международные сообщения.

Рейтер. Китай. В Китае продолжает распространяться новый коронавирус, впервые обнаруженный в Ухане. Число заражённых достигло тысячи двухсот восьмидесяти семи человек, умер сорок один пациент. Ухань фактически закрыт, ограничения введены и в других городах провинции Хубэй. Власти отменяют празднования китайского Нового года. Экономисты опасаются удара по туризму, торговле и транспорту. Накануне китайские акции резко упали: индекс CSI 300 потерял более трёх процентов.

Всемирная организация здравоохранения. Женева. ВОЗ заявляет, что ситуация серьёзная, однако пока не объявляет международную чрезвычайную ситуацию. По оценкам экспертов, вирус способен передаваться от человека к человеку. В организации подчёркивают: происходящее является чрезвычайной ситуацией для Китая, но пока не стало глобальной. Странам рекомендуют готовиться к выявлению и изоляции новых заболевших.

Евроньюс. Франция. Французские власти подтвердили первые случаи в Европе. Три человека госпитализированы – двое в Париже и один в Бордо. Все заболевшие связаны с поездками в Китай. Министр здравоохранения предупреждает, что появление новых случаев в Европе вполне возможно.

Си-ди-си. Соединённые Штаты. Американский центр по контролю заболеваний подтвердил второй случай в США. Заболевшая – женщина из штата Иллинойс, недавно вернувшаяся из Уханя. Первый случай ранее обнаружен в штате Вашингтон. Непосредственный риск для большинства американцев пока считается низким.

Рейтер. Уолл-стрит. Американский рынок в пятницу закончил день падением. S&P 500 потерял около девяти десятых процента, это самое сильное дневное снижение более чем за три месяца. Особенно нервно инвесторы реагировали на акции авиакомпаний, гостиниц и туристических компаний. Всего неделю назад рынок почти не обращал внимания на сообщения из Уханя.

На экране показали пустой вокзал.

Огромный зал, рассчитанный на десятки тысяч человек, и в нём – четверо в масках и один полицейский. Потом показали улицу с шестью полосами, по которым не ехало ничего.

Алиса сказала:

– Жуть какая.

И потянулась за телефоном.

Вот и вся реакция. «Жуть какая» – и обратно в телефон. Через минуту она уже смеялась над чем-то в экране.

Я на неё не в обиде. Я сам был бы точно таким же. Между кадрами из Уханя шли отчёты компаний, прогноз погоды, спорт и реклама автомобиля. Всё это лежало в одном ряду, одинаковой важности, и мозг нормального человека раскладывал по полкам ровно так, как ему показывали.

Иван на ковре что-то уронил и объявил об этом на весь дом.

Я сидел с дочерью на плече и был единственным человеком в этой квартире – да, пожалуй, и в этом квартале, – кто понимал, что мы только что посмотрели.

Тысяча двести восемьдесят семь человек. К концу года будет восемьдесят с лишним миллионов.

Люди в масках на вокзале – это не Китай. Это мы, все, через восемь недель, только у нас ещё не будет масок, потому что их не окажется в продаже.

«Пока не глобальная чрезвычайная ситуация» – её объявят через пять дней. Пандемию – через полтора месяца.

«Непосредственный риск для большинства американцев считается низким» – вот это я запомнил особенно хорошо. Эту фразу потом будут крутить в нарезках весь следующий год.

И знаете, что самое поганое?

Они не врали.

Ни в ВОЗ, ни в этом их центре по контролю никто в тот вечер не врал. На двадцать пятое января риск для американцев действительно был низким. Два случая на триста тридцать миллионов человек – это не риск, это статистическая погрешность. Каждое слово, которое они произнесли, было правдой на момент произнесения.

В этом и заключается ловушка, в которую попадает человечество примерно раз в столетие.

Правда, сказанная вовремя, устаревает быстрее, чем её успевают повторить. Ты слушаешь абсолютно честного специалиста, он говорит абсолютно честные вещи, и через три недели всё это оказывается смертельным заблуждением. Причём никто не виноват. Просто данные обновились.

. Я не умнее их. Я просто читал последнюю страницу.

Я ничего не сказал.

Я сидел, смотрел на пустой вокзал и гладил дочь по волосам – как в девяносто четвёртом, когда она засыпала только так и никак иначе.

–

Андрей пришёл около девяти.

Хмурый.

Не злой, не раздражённый – именно хмурый, как человек, который весь день таскает с собой что-то тяжёлое и не может это поставить.

Разделся, зашёл в гостиную, поцеловал Алису в макушку, поднял Ивана и подержал его секунд десять – ровно столько, сколько нужно ребёнку, чтобы потом отпустили.

Мне кивнул.

Просто кивнул. Без «здравствуй, Игорь», без разговоров.

Постоял, посмотрел на экран, где как раз давали Уолл-стрит и красные цифры по авиакомпаниям.

Потом сказал:

– Игорь. Зайдёшь ко мне?

Кабинет у него маленький.

Стол, два стула, шкаф, две монитора и полка с распечатками, потому что он из тех, кто до сих пор читает отчёты на бумаге. У человека, ворочающего миллиардами, кабинет размером с мою гардеробную. Мне это в нём всегда нравилось.

Он закрыл дверь. Сел не за стол, а на второй стул, рядом.

Помолчал.

– Спасибо, – сказал он.

Я не переспросил. Я знал, за что.

– Я в понедельник должен был удваивать. И по круизам, и по авиаперевозке. Всё было готово, расчёты, объём, лимиты. Я не удвоил только потому, что ты позвонил и попросил потерпеть.

Он потёр лицо ладонями.

– Круизы за неделю ушли вниз на восемь процентов. Авиалинии – на шесть с половиной. Отели около пяти. И это, – он посмотрел на меня, – при том, что ничего ещё не случилось. В Америке два больных. Два, Игорь. Женщина из Иллинойса и мужчина из Вашингтона.

– Это не восемь процентов, – сказал я. – Это первый чих.

– Я понимаю.

– Нет, – сказал я. – Ты пока не понимаешь. Ты пока удивляешься.

Он достал телефон и открыл терминал.

– Ладно. Теперь второе. Ты сколько на ней сделал?

– На чём?

– Не издевайся.

Я взял свой телефон, открыл кабинет– и повернул экраном к нему.

Он смотрел молча.

Пятнадцатого января я зашёл на пятьсот тысяч. Бумага тогда стоила без малого четырнадцать долларов.

Двадцать первого добавил ещё двести пятьдесят. Бумага была пятнадцать шестьдесят четыре.

Вчера, двадцать четвёртого, она закрылась на девятнадцати двенадцати.

Сама акция за девять дней прибавила тридцать семь процентов. У меня были не акции. У меня были коллы.Покупка фикции что акция будет расти к той цене которую я купил

Семьсот пятьдесят тысяч превратились в два миллиона двести.

Миллион четыреста пятьдесят чистыми. За девять дней. На бумаге, которую весь рынок продаёт в короткую и над которой смеются в каждом инвестиционном письме.

Андрей смотрел на экран долго.

– Джон-младший в шорте, – сказал он наконец.

– Молодец.

– Он в шорте с ноября. И он не закрылся.

– Ну … это проблема всех кто достиг успеха благодаря уму и дисциплины. Трудно согласится что правила не работают .

– Это знания оттуда?...

– Да. – Я убрал телефон. – Я этот знаю и встал за компанию, у которой в ближайший месяц будет всё, что нужно для роста: истории, новости и толпа мелких покупателей, которых он в упор не видит. То, что он на другой стороне, – его выбор,скоро таких будут миллионы. Выиграют те кто поставил тупо стопы .

Дальше он молчал минуты две.

Я не торопил. Я знал, что сейчас будет, и знал, что это будет неудобно.

– Игорь, – сказал он. – Я не могу.

– Чего не можешь?

– Сделать то, что ты предложил. Выйти в кэш, встать в шорт и улететь.

Он поднял на меня глаза, и в них не было ни капли той снисходительности, с которой он смотрел на меня неделю назад в ресторане.

– Точнее, я могу. Технически – могу. Свои тридцать миллионов я выну за два дня, и никто мне слова не скажет.

– Так вынь.

– А фонд?

Вот оно.

– Игорь, я партнёр. Там не мои деньги. Там деньги клиентов. Там пенсионные, там университетский эндаумент, там семьи, которые сидят у нас по пятнадцать лет. Там вдова одного из основателей, которой семьдесят восемь.

Он говорил ровно, без всякого надрыва. Просто перечислял.

– Я знаю их по именам, Игорь. Не всех, но многих. Один из них в прошлом году прилетал ко мне лично, чтобы спросить, не пора ли перекладываться, потому что ему шестьдесят девять и он больше не хочет рисковать. Я сказал: рано. Я сказал ему «рано», понимаешь?

– Понимаю.

– И ты предлагаешь мне взять свои деньги, выйти, улететь в Москву и сидеть за забором, пока всё это горит. Зная. Заранее.

Я молчал.

– Я так не могу, – сказал Андрей. – Не потому, что я хороший. Я не хороший, я за прошлый год заработал больше, чем мой отец за всю жизнь, и сплю прекрасно. Просто с этим конкретным я потом жить не буду.

Он помолчал.

– Это как знать, что отель сгорит, и вынести из него свой чемодан.

Знаете, что я почувствовал?

Не раздражение. Не досаду на то, что мой план поехал.

Уважение.

Я сидел напротив тридцати шестилетнего мужика, у которого только что рассыпалась картина мира, который две недели не спит, у которого беременная жена и трёхлетний сын, – и он говорил мне про вдову семидесяти восьми лет, которую в глаза видел, может, дважды.

Я в его возрасте так не думал. Я в его возрасте думал про своих и только про своих, и мне казалось, что это и есть взрослость.

А ещё я вспомнил тот дневной спектакль.

Городок на краю земли, куда посадили тридцать восемь бортов. Семь тысяч чужих людей. И местные, которые открыли двери, потому что иначе не умели.

Я тогда сидел в темноте и честно спрашивал себя, стал бы я открывать ворота чужим.

И вот через два дня мой собственный зять спрашивал меня о том же самом. Только другими словами.

–

– Что ты хочешь? – спросил я.

– Поговори с ними.

– С кем?

– С Джоном. – Он помолчал. – С обоими.

Я усмехнулся.

– Андрей. Джону-старшему семьдесят четыре года. Он меня знает тридцать три года и до сих пор не понимает, кто я такой. А Джон-младший считает меня выжившим из ума русским, который случайно угадал в восемьдесят седьмом.

– Он так не считает.

– Считает. Просто вслух не говорит, потому что помнит, кому его папаша обязан.

– Игорь.

Он наклонился вперёд,.

– Ты убедил меня. Меня, а я тебе никто, я просто женат на твоей дочери, и у меня были все основания послать тебя с этой историей. Ты меня убедил за один вечер и одно пари.

– Тебя я убедил цифрами.

– Значит, и их убедишь цифрами.

Он не понимал одной вещи.

Его я не убеждал. Его я поймал. Пари, точная бумага, точная дата, точная цифра – и семь минут работы, которые он сам увидел на экране.

С Джоном-старшим это не пройдёт. Не потому, что он глупее. Потому что он видел меня в восемьдесят седьмом. Он единственный человек на земле, кроме моей жены, кому я рассказал правду, – и он в неё поверил ровно настолько, чтобы разбогатеть, и ни граммом больше. Тридцать три года он живёт с этим и ни разу не задал мне ни одного вопроса. Потому что боится ответа.

А Джон-младший – совсем другая история. Он унаследовал долю, кресло и отцовскую легенду, но не отцовский страх. И сейчас он в шорте по бумаге, на которой я за девять дней сделал миллион четыреста.

Прийти к человеку, и объяснять ему, что мир кончится, Потому что в китае болеют – прекрасная переговорная позиция. Просто отличная.

Я сидел, смотрел в стену над плечом зятя и в этот момент начал считать.

Не эмоции. Механику.

Что мне нужно, чтобы совет директоров крупного фонда за несколько недель развернул позиции на сто восемьдесят градусов, не зная настоящей причины? Какими словами это должно быть сказано, чтобы никто не спросил «откуда»? Кто в этой конторе кому обязан, кто кого боится, у кого какой процент и кто первым сломается, если начнёт терять?

И главное – что должен получить каждый из них, чтобы сказать «да» не потому, что поверил мне, а потому, что ему выгодно.

К концу второй минуты план у меня был.

Простой, некрасивый и совершенно рабочий.

– Хорошо, – сказал я. – Я с ними поговорю.

Андрей выдохнул так, будто с него сняли мешок с плеч.

– Спасибо. Я тебе...

– Не благодари, – сказал я. – Рано.

– Что ты им скажешь?

– Ничего из того, что сказал тебе.

Он открыл рот, потом закрыл.

– То есть?

– То есть, Андрей, если я приду к семидесятичетырёхлетнему американцу и его сыну и начну рассказывать про то, что я прожил эту жизнь дважды, вас всех троих через месяц не будет в этой конторе. Меня – за сумасшествие, тебя – за то, что ты меня привёл, а Джона-старшего – за то, что он тридцать три года это скрывал.

– Тогда что?

Я встал и застегнул пиджак.

– Организуй встречу. На следующей неделе, лучше в начале. Только Джон старший, по отдельности. Если Джон старший поверит доводам тогда будет встреча с младшим Не в переговорной – где-нибудь, где нет часов на стене. И передай, что я приду не с идеей, а с предложением.

– С каким?

– С хорошим, – сказал я. – Спокойной ночи.

Он остался в кабинете.

Я вышел в гостиную. Телевизор всё ещё работал, показывали спорт. Алиса спала на диване, подложив под щёку ладонь, и мультик Ивана шёл в углу без звука.

Я забрал у Ивана грузовик, отнёс внука в кровать, вернулся, разбудил дочь и отправил её спать.

Она пошла, не открывая глаз, держась за мою руку, и у двери спальни пробормотала что-то вроде «спокойной ночи, пап».

Из комнаты девчонок всё ещё доносился музыка. Полночь. Завтра воскресенье, пусть сидят.

Я выключил телевизор и постоял в темноте.

За неделю я перевёл на свою сторону одного человека.

Впереди было двое американцев, чьи деньги придётся уговаривать вместе с ними самими. Совет директоров. Комитет по рискам. Юристы, которые не подпишут ничего, что нельзя объяснить на бумаге. И пятьсот или сколько их там клиентов, каждый из которых имеет право спросить, на каком основании фонд разворачивается против всего рынка в момент, когда рынок стоит у исторического максимума.

И шесть недель.

Строго говоря, даже меньше. К девятнадцатому февраля всё должно быть уже сделано, потому что после девятнадцатого объяснять что-либо станет поздно: рынок начнёт объяснять сам, и очень доходчиво.

Три с половиной недели.

План был готов. Плохой, некрасивый, построенный не на правде, а на человеческих слабостях – на страхе одного, на тщеславии второго и на долге, который тридцать три года никто не отдавал.

Обсуждать его я ни с кем не собирался.

Есть вещи, которые не проговаривают вслух даже дома.

Особенно дома.

Я посмотрел на телефон там была смс о Паулины

Если ты все же выберешься я у тебя в номере и сердечки

Я оглянулся, Ну а почему нет

Глава 10 Встреча

Я лежал на кровати и молча гипнотизировал экран телефона.

Сначала висело пара пропущенных, а следом – длинная, путаная эсэмэска от Кати. Она умоляла меня остановить сделку, не продавать загородный дом, вернуть задаток покупателям и попросить их «не торопить события». И с какой-то детской, наивной упёртостью пыталась убедить меня, что так будет только лучше для девчонок – мол, у них останется возможность жить и у себя дома, и у меня.

Пятикомнатной квартиры на Малой Бронной ей, видимо, для жизни уже мало. Эх, Катя... Как же быстро ты научилась мыслить такими категориями.

Про то, что существуют уже подписанные предварительные контракты, жёсткие сроки закрытия сделки и драконовские штрафные санкции за разрыв договора, она, разумеется, даже не слышала. Да и зачем ей об этом думать? Все эти юридические тонкости – для нас, сухих и бессердечных бизнесменов. А для неё мир устроен гораздо комфортнее: нужно просто тихо жить в привычном, с любовью обустроенном гнездышке, ездить на свидания к своему Владику, а со временем перетащить его в мой дом. Сделать из него комнатного пуделя или задабривать, показывая интерьеры: «Смотри, что ты получишь, если останешься со мной».

Я мысленно ухмыльнулся. Наверное, с моей стороны это звучало грубо и подло, но факты вещь упрямая – просто встретились два законченных потребителя. Этот её Владик тоже ведь оказался далеко не простачком. Судя по его ценнику, он не из разряда дешёвых гуру или коучей с трехдневными курсами. Не дурак, это точно. Но при этом он – моя полная противоположность: тихий, аккуратный, подчеркнуто интеллигентный, мягкий и умный. Идеальный, безопасный вариант для женщины, которая устала жить рядом с силой и захотела завести себе уступчивый, красивый аксессуар.Вот тут и опасность.НО это уже не мои проблемы.

Паулина беспокойно повернулась на кровати, и тонкие шёлковые шорты натянулись на её бёдрах.

Черт заманчиво . Но нет пусть выспится

Я бросил короткий взгляд на циферблат – шесть тридцать утра. Спортзал в отеле уже открыт, да и бассейн тоже. Бассейн здесь, конечно, одно название – но вода там чистая и ледяная. Именно то, что нужно, чтобы выбить из головы ночной хмель, утреннюю хандру и мутные мысли про рушащийся мир.

Я осторожно, едва дыша, начал выползать из-под одеяла.

– Ты куда?.. – тихо пробормотала она, мгновенно приоткрыв глаза.

Паулина всегда спала удивительно чутко. Её мать долго болела, и эта привычка не проваливаться в глубокий сон, а дежурить на грани, выхватывая из тишины любой шорох, впиталась в неё намертво. Она спала всегда вполглаза, готовая мгновенно включиться по первому звуку.

– Спи, – наклонившись, шепнул я. – Я на тренировку. Поспи ещё, время есть.

– Времени никогда нет, – сонно, но с ленивой, кошачьей грацией откликнулась она. – Его всегда с каждым днём становится только меньше... И с такими мышцами – ещё и на тренировку? Иди сюда.

Она одним движением откинула в сторону тяжёлое отельное одеяло и сладко потянулась всем телом, изогнувшись на белоснежной простыне.

Я заворожённо замер. Вся моя железобетонная утренняя дисциплина, плавание и тренажёрный зал мгновенно рассыпались в пыль. Я молча остановился посередине комнаты и начал медленно стягивать через голову футболку, глядя, как полосы от ночника ложатся на её тёплую, гладкую кожу. В конце концов, в пятьдесят один год точно знаешь: некоторые тренировки могут подождать, а вот откладывать настоящую жизнь на потом – преступление.

Рабочий день у Паулины начинался в одиннадцать и длился до семи вечера – на её позиции секретаря-референта присутствие в офисе требовалось ровно в те часы, когда кипела основная работа. Поэтому в девять утра мы уже позавтракали в ресторане гостиницы. В спортзал я после этого всё-таки вылез, но, откровенно говоря, та первая «тренировка», которую мы устроили с утра в номере, принесла мне куда больше удовлетворения, расслабления и настоящей разрядки, чем все тренажёры отеля вместе взятые.

Я сидел с чашкой черного кофе и с искренним удовольствием наблюдал за Паулиной. Она ела плотно, аккуратно и с невероятно здоровым аппетитом, сметя с тарелки абсолютно всё, что мы заказали, и даже аккуратно доев последний кусочек свежего хлеба, остававшийся в корзинке. В этом не было ни капли той жеманной ресторанной фальши, которой так любили грешить женщины из моего прежнего окружения.

– Паулина, – позвал я.

– Да, sugar daddy? – она вскинула на меня свои тёмные, лукавые глаза и слегка приподняла бровь.

– Э-э-э… Паулина. Раз уж я официально прохожу по категории «сахарный папочка», то нам просто необходимо перейти на следующий уровень. И этот уровень подразумевает…

– Стоп, Игорь, нет, – она сделала серьёзное лицо, прерывая меня на полуслове, хотя в уголках её губ всё ещё пряталась улыбка. – Не ломай то, что сейчас есть между нами. И извини, я не думала, что тебя так заденут эти терминологические нюансы. Просто назвать тебя old daddy у меня, уж извини, язык не поворачивается.

– Ладно, – улыбнулся я. – Тогда расскажи про маму.

Услышав про мать, она на мгновение тепло улыбнулась, но её миловидная мордашка тут же стала удивительно серьёзной и взрослой. Поняв, к чему я клоню, Паулина чуть прищурилась и качнула головой.

– Игорь, перестань. Я же вижу, как ты пытаешься зайти издалека и для чего подготавливаешь почву. Пожалуйста, не надо. Я с тобой не из-за этого. Мне правда здорово и легко с тобой. Деньги… да, они помогут, но они же моментально всё между нами и сломают. Превратят нечто чистое в обычную сделку с понятным прейскурантом. К тому же… ты ведь всё равно скоро уедешь.

– Я могу приезжать, – сказал я, приподняв чашку с кофе.

– Нет, извини. Это будет только связывать меня и ограничивать в поисках нормальных, полноценных отношений, – Паулина покачала головой и тихо отвернулась к окну. – И потом... ждать – это больно, Игорь. Ты уедешь к себе в Москву, мы начнём переписываться. Сперва каждый день, потом всё реже и реже. А в конце концов кто-то один просто забудет ответить на очередную эсэмэску. Поверь, если мы красиво закончим сейчас, будет лучше для нас обоих.

Я молча смотрел на неё. Она изо всех сил пыталась выдерживать этот взрослый, невозмутимый тон, но голос вздрогнул.

Жесткая, самостоятельная девочка, которая слишком рано привыкла рассчитывать только на себя и прятать слабости за бронёй здравого смысла.

Я поднял руку и подозвал официанта, попросив вызвать для нас такси к выходу.

– Извините, сэр, – вежливо отозвался тот, сверившись со своим планшетом. – Машина сможет быть только минут через двадцать, не раньше. Сейчас самый пик заказов. Вы, конечно, можете поймать кэб прямо на улице, но там снова зарядил дождь... Так что лучше переждать в тепле.

– Хорошо, – кивнул я. – Принесите тогда нам еще по чашке кофе. И для девушки – пироженое Ispahan от Ladurée Soho.

Паулина вспыхнула мгновенно, переводя на меня испуганно-возмущенный взгляд:

– Игорь, нет! Оно же жутко дорогое!

– Позаботьтесь, пожалуйста, и о том, чтобы для девушки упаковали с собой дюжину, – невозмутимо добавил я официанту.

– Игорь! – возмущённо выдохнула Паулина, едва не всплеснув руками и вспыхнув до кончиков ушей.

– Ну ты же сама только что обозвала меня «сахарным», – я пожал плечами с самой невинной миной. – Вот теперь отрабатывай за свой язык и забирай сахар. К тому же, если смотреть на вещи прагматично: чтобы быстро и безболезненно теня разлюбить и забыть, ты должна как минимум поправиться и заработать прыщи от сладкого. А так,с твоей идеальной фигурой и кожей, у нас с тобой ничего не выйдет. Мы обречены на страдания.

Паулина замерла, сдавленно глотнула воздух, готовая выдать новую порцию правильных и гордых аргументов, но моя физиономия, судя по всему, выглядела слишком уж нелепо-серьёзной. В итоге она не выдержала. Её строгое выражение лица дало трещину, и она тихо, искренне расхохоталась, закрыв лицо ладонями.

– Ты невыносим, – пробормотала она сквозь пальцы, качая головой. – Честно, просто невыносим. С тобой невозможно вести серьезный взрослый диалог.

– С пятидесятилетними дядями вообще тяжело вести взрослые диалоги, – улыбнулся я, наблюдавших, как официант удаляется выполнять заказ. – Мы слишком хорошо знаем, что половина «взрослых» правил – полная ерунда.

Через пятнадцать минут к дверям отеля подкатил жёлтый нью-йоркский кэб. Паулина забрала элегантный фирменный пакет с пирожными, обняла меня у самого выхода – крепко, уткнувшись носом в отворот моего пальто – и быстро пошла к машине, кутаясь в свой плащ от косого январского дождя.

Она даже не обернулась, сев на заднее сиденье. Молодец. Уходить тоже нужно уметь красиво.

Я стоял под козырьком гостиницы, слушая шуршание шин по мокрому асфальту Манхэттена и глядя, как красные габаритные огни её такси растворяются в сером нью-йоркском трафике. Внутри было удивительно тихо и светло. Никакой тяжести, никакой токсичной вины. Просто короткая, вспыхнувшая и угасшая искра тепла посреди чужого, ледяного города.

И почему я думаю что каждый раз наша встреча это последняя

Паулина была права в одном: наше время уходило. Легкая пауза закончилась, чашка кофе допита, и мне пора было возвращаться к своей главной партии. Впереди меня ждал Андрей, перепуганный рынками и не подозревающий о мартовском аде, его босс

Я встряхнул головой, сбивая капли с волос,.

Достал телефон и набрал Сергея.

В Москве уже вечер

Ответил он на втором гудке.

– Привет, пропажа! Ты что там, в своей Америке насовсем решил остаться? – попенял мне Сергей.

– Да нет, – вздохнул я, поправляя воротник пальто на пронизывающем нью-йоркском ветру. – Просто Андрей... Ты же сам его отлично знаешь.

– Ещё бы не знать, – хмыкнул Серёга в трубку. – Парень упёртый, с характером. С ним наш привычный подход «я тебе сказал – ты пошёл и сделал» точно не пройдёт. Тут лобовая атака бесполезна, только всё испортишь.

– Угу, – с досадой процедил я. – Да ещё и совесть у него, понимаешь ли, проснулась. Вкладчиков он бросать не хочет, за чужие портфели переживает. Моралист хренов... Взял себе в голову, что обязан отвечать перед клиентами до последнего цента.

– Ну, зато честный. За это ты его к Алиске в своё время и подпустил, – поддел меня Сергей,

– Ладно, давай ещё раз по Ковчегу детали пройдёмся, раз уж мы на связи…-перевел разговор я

Доклад Серёга дал в сухо, по пунктам, Для меня это звучит лучше любой музыки.

Центральный дом – почти две тысячи квадратов – сдан под ключ. домохайки заступила на хозяйство и навели там свой порядок, Гостевая зона, спортзал, три изолированные комнаты для отдыха укомплектованы полностью. Три – потому что изоляция при необходимости должна быть настоящей, с отдельным входом и отдельной вентиляцией, а не «поживи пока в дальней спальне».

Сауна и закрытый бассейн, прогреты и переведены в дежурный экономичный режим.

Сухие склады и погреба забиты под потолок: консервы, крупы, мясо медикаменты. Отдельным списком – то, чего в марте не будет ни за какие деньги. Я тогда заказал столько, что кладовщик дважды переспросил, не ошибка ли в накладной.

Промышленные морозильники загружены полностью.

Одиннадцать отдельных двухкомнатных домиков – для семьи и для нужных людей – стоят в полной готовности. Каждый превращён в автономную микрокрепость с тройным резервированием по теплу: магистральный газ, электрокотлы и печи на дровах. Дрова колотые, сухие, под навесом,. Если инфраструктура выгорит дотла, домики переживут это, не заметив.

Вода – своя скважина, сто двадцать метров, с двумя насосами: рабочим и резервным.

Электричество – стационарные газовые генераторы с автоматическим вводом резерва. При обрыве внешней сети переключение занимает четыре секунды. Лампочки при этом даже не мигают.

– Игорь мы готовы к любому раскладу, – подытожил Сергей. – Хоть глухая осада, хоть полный блэкаут. Автоматика обкатана, на автономку уходим по щелчку.

– Хорошо, – сказал я. – Теперь про воду.

– Всё на месте.

Про воду – это отдельная история, и я на ней настаивал дольше всего.

Дом стоит на берегу. Дорога до Москвы одна, и я слишком хорошо знаю, что происходит с единственной дорогой в тот момент, когда она вдруг всем нужна. Поэтому у ковчега должен быть второй выход. Не запасной – второй.

Эллинг я построил вместе с домом.

Внутри стоят два катера, и вот тут, признаюсь, я получил больше удовольствия, чем от всего остального проекта.