Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 36 страниц)

Паулина лежала рядом, прижавшись ко мне. Простыня спустилась до талии. В воздухе ещё держался запах наших тел и тонкий след её духов.

На экран она не смотрела. Она смотрела на меня.

Свет от телевизора ходил по комнате длинными тенями, то выхватывая её профиль, то снова убирая лицо в сумрак. Глаза от этого казались совсем тёмными, а черты – мягкими и чуть чужими.

Утренней паники в них больше не было. Было спокойное, глухое доверие.

Её пальцы медленно прошли по моей груди и остановились там, где ровно стучало сердце.

– О чём думаешь? – прошептала она.

Дыхание грело мне плечо.

– Смотрю на цифры, – сказал я и накрыл её ладонь своей. – Завтра в девять тридцать они заставят многих людей плакать.

Она приподнялась на локте.

Свет с экрана прошёл по её плечам и шее и оставил глубокую тень ниже.

– А ты? – спросила она. – Ты не будешь плакать?

– Вот тут мне повезло, – сказал я, поймал её взгляд и убрал влажную прядь с её лба. – Из-за этого в своей жизни я точно не плачу.

Она едва улыбнулась, уткнулась носом мне в шею и натянула на нас одеяло.

– Я хотела тебе сказать, – проговорила она, глядя мне в глаза. – Почему я это сделала. И почему я сейчас здесь.

– Расскажи, – спокойно ответил я.

А про себя подумал: вот это уже страшно.

Женщина после близости начинает говорить правду.

Без защиты, без игры, без кокетства. Это минное поле, по которому идёшь без карты.

Самое опасное – промахнуться мимо её волны. Попасть не в ту строку. Скажешь глупость, отгородишься привычной шуткой – и тонкая нить лопнет со звоном. Ответишь красиво и фальшиво – превратишь всё в дешёвую мелодраму.

Я лежал не шевелясь и ждал.

Когда человек готов выложить тебе свою правду, единственное, что ты обязан сделать, – суметь её услышать.

Я потянулся к подносу на тумбочке, взял бокалы и подал ей один.

Вино согрелось и потеряло прохладу, но она благодарно взяла фужер обеими руками, сделала маленький глоток и подобрала ноги под одеяло.

Потом, глядя на тёмные блики на дне бокала, заговорила.

–

– Мама бежала сюда со мной и братом. Мне тогда был год.

Я всю жизнь прожила в Америке. Английский – язык, на котором я думаю, вижу сны и формулирую каждую мысль.

Но выросла я под её тенью. Под правилами той земли, откуда она уехала.

Она помолчала.

– Там, откуда она вырвалась, у женщины нет прав. Совсем. Отец или муж – хозяин, и это не фигура речи. Считалось нормой поднять руку. Считалось нормой унизить при людях, поставить на место, объяснить, где твоё место в доме. А женщина должна молчать, глотать и улыбаться, потому что главная её добродетель – покорность.

Она подняла на меня глаза, в которых отражался синеватый свет экрана.

– И самое страшное, что мама сбежала оттуда, но привезла всё это в голове.

–

– Меня растили в той же системе. Тихой быть. Угождать. Не перечить мужчинам. Терпеть.

Она усмехнулась.

– Днём я ходила в обычную нью-йоркскую школу, а вечером возвращалась домой в другой век. Где при повышении голоса надо сжаться в комок и не отсвечивать.

–

– А потом я пришла в фонд.

И Джон-младший меня срисовал. За три секунды.

Она говорила ровно, без жалости к себе, и от этого было хуже.

– Идеальная добыча. Девчонка из бедной семьи, долги за колледж, и главное – инстинкт покорности. Он никогда на меня не орал. Ему это не нужно.

Он просто вешал на меня чужие косяки. Загружал за троих. Требовал молчать. А я кивала и терпела, потому что меня так научили.

Для него я не человек. Я удобная единица, которая сидит за стойкой.

Она сжала бокал сильнее и добавила, глядя в сторону:

– И эти его вечные намёки. И руки.

–

Я молчал.

Иногда единственное, что можно сделать, – это не начать говорить.

Она перевела дыхание и коснулась моей руки горячей ладонью.

– Знаешь, что самое страшное? Привыкнуть быть жертвой. Начать думать, что другого мира просто не бывает.

–

– Андрей был противоположностью. Вежливый, умный, сдержанный. Он единственный в конторе всегда говорил мне «спасибо».

Она чуть пожала плечом.

– Я даже влюбилась в него. По-детски, без всякой надежды.

А потом, год назад, я увидела Алису.

И поняла, что шансов нет.

– И дело не в том, что она красивая, —после паузы сказала Паулина. – Она уверенная. Абсолютно. Ничего не боится, говорит то, что думает, и умеет себя защитить.

Вот такой женщиной я хотела быть всю жизнь.

Она усмехнулась.

– Джон-младший перед ней стелется. Я это видела. Он с ней разговаривает другим голосом.

–

Я слушал и чувствовал, как с неё сходит груз, который она тащила годами.

В этой исповеди не было ни капли попытки разжалобить. Была голая правда, и от этого её было тяжело слушать.

Она видела в Андрее светлое пятно в грязи. А в моей дочери – ту свободу, которую у неё самой отобрали в детстве.

– Алисе не приходилось выживать, – сказал я тихо, сжав её пальцы. – Ей с детства не надо было оглядываться и ждать удара. Но уверенность – это не то, что дают при рождении. Это...

–

– Подожди. Мне трудно говорить.

Она сжала мою руку так, что ногти впились в ладонь.

– Я сначала думала, что ей это досталось само. По праву рождения. Порода, кровь, деньги.

А потом я увидела тебя.

Как ты разговариваешь с Джоном. Как держишься. Как отсекаешь угрозу раньше, чем она успела оформиться.

Она подняла голову.

– И я поняла. Дело в тебе. Так вырастить может только настоящий отец.

–

Она замолчала и уткнулась подбородком мне в грудь.

В номере было слышно только тиканье часов и далёкий шум трафика внизу.

–

– У нас в колледже был преподаватель по социологии, – вдруг сказала она с тихой иронией. – Он всё время повторял, что он коммунист.

Я усмехнулся и погладил её по плечу.

– Прямо здесь, в Нью-Йорке?

– Прямо здесь. Полгода назад у него была лекция про роль женщины в политике и в бизнесе.

Она отпила вина.

– Я не буду пересказывать всё, но схема у него была красивая. Он говорил так: в Китае есть культ матери, но нет культа женщины. В Америке есть уважение к женщине, но это не любовь, это право – за него били, его выбивали, оно записано в законах и в судебных решениях. В Японии, говорил он, женщина держит дом целиком, включая деньги, но снаружи её как будто нет.

– А дальше?

– А дальше он говорил про Советский Союз.

Она приподнялась на локте.

– И вот там, по его словам, было что-то, чего не было больше нигде. Женщина не мать, не собственность и не оппонент в суде. Женщина – товарищ. Её защищают, но с ней и советуются. Её берегут, но она стоит рядом, а не сзади. И мужчина отдаёт ей всё сердце целиком, не считая, сколько отдал.

Она посмотрела на меня.

– Он говорил, что это уникальная штука. И что она почти исчезла.

Я долго молчал.

Потом сказал:

– Твой социолог – романтик.

– Почему?

– Потому что он рассказывал вам плакат.

Я приподнялся выше на подушках.

– В том Союзе, про который он вам читал, женщина работала на заводе восемь часов, потом стояла два часа в очереди, потом тащила эти сумки на пятый этаж без лифта, а дома её ждал муж, который «устал». И культ был не женщины. Культ был терпения.

Помолчал.

– Я это видел своими глазами. У меня перед глазами моя собственная мать.

Она смотрела на меня очень внимательно.

– Тогда откуда это в тебе?

– Не из страны, – сказал я. – Страна тут вообще ни при чём. И культура ни при чём, и национальность ни при чём.

Я повернулся к ней.

Хорошие мужики есть везде – в Америке, в Китае, в Японии и там, откуда бежала твоя мать. И мрази есть везде, в тех же самых пропорциях. Просто в одних местах мразь принято прикрывать традицией, а в других она сидит в стеклянном кабинете и подписывает меморандумы.

Я пожал плечами.

Ты просто не встретила ни одного нормального.

–

Она долго не отвечала.

Потом сказала – очень тихо, и я почувствовал, что она улыбается мне в плечо:

– А знаешь, что самое странное?

– Что?

– Я сегодня весь день с тобой чувствую себя одновременно ребёнком и королевой.

Она подняла голову.

– У меня такого не было ни разу в жизни. Я даже не знала, что так бывает одновременно.

Я ничего не ответил.

Просто притянул её к себе и выключил телевизор.

Бегущая строка погасла, и в комнате стало совсем темно.

За окном был Нью-Йорк, которому оставалось восемь недель

Глава 14 Драка

«Сижу за решёткой в темнице сырой» – классическая строка всплыла в голове сама собой, с сухой иронией. Только вместо орла за окном сидел я сам – в обшарпанной, смердящей перегаром камере, где над головой противно гудела засиженная мухами люминесцентная лампа.

Холодная металлическая скамья предварительного заключения в нижнем Манхэттене не располагала к комфорту. Я сидел, сцепив пальцы в замок. Главное – не поддаться панике. Паника – бессмысленно жрёт оперативную память.

А паниковать было от чего. Всё летело к чертям с ускорением свободного падения.

Ладно я – перебьюсь. Задержание... С этим адвокаты разберутся, это лишь вопрос времени. Но именно времени у нас не было вовсе.

План посыпался по цепочке.

... А ведь так хорошо всё начиналось.

Заведение оказалось именно тем, что я просил.

Мы поехали на самую границу – туда, где сытый, отглаженный Ист-Виллидж упирается в шершавый Алфабет-Сити. Угол Седьмой улицы и авеню Би.

Место стояло ровно на стыке двух миров. С одной стороны ещё горели огни дорогих бистро. С другой начинались обшарпанные пожарные лестницы, стены в граффити и перекрёстки, где действовали совсем другие правила.

Низкие потолки, полумрак, сцена размером с обеденный стол, на ней четверо. Контрабас, барабаны, клавиши и саксофон, у которого мундштук был замотан синей изолентой.

Туристов не было вообще. Публика сидела своя, местная, в основном темнокожая, пришедшая не за открыткой, а слушать.

И играли они так, что через двадцать минут я забыл, зачем вообще приехал в этот город.

Джаз я попросил сам. Чёрт его знает зачем. Мне почему-то казалось, что в последний вечер нужен именно живой джаз – не запись, не колонки, а когда ты видишь, как у человека на сцене раздуваются щёки.

Романтик, что тут скажешь. Я подошёл к сцене в перерыве и попросил кое-что сыграть. Заплатил. Потом попросил ещё раз и заплатил ещё. К третьему разу саксофонист уже кивал мне через зал, как старому знакомому.

Тут надо честно сказать одну вещь.

Я расслабился.

Не немного. Сильно.

Неделя прошла как один день. Поля взяла какие-то срочные отгулы, мы поставили весь внешний мир на паузу и практически не расходились – из этого кокона мы выбирались разве что за едой.

Я не буду делать вид, что это было просто увлечение.

Я к ней привык. За семь дней, в пятьдесят один год, я привык к человеку так, как не привыкал за годы. Даже боль от того, что случилось дома, отошла куда-то на второй план и стала тише.

Похоже, я переборщил с лекарством. Так бывает: пьёшь от одного, привыкаешь к другому.

Первое февраля. В этот день я и девчонки должны были лететь. Мы про это не говорили ни разу за всю неделю – и оба думали только об этом.

Поэтому в тот вечер я пил.

Не напивался – я вообще не умею напиваться, у меня организм так устроен, – но пил, и пил прилично. И Поля пила.

Мы танцевали. В зале, между столами, вместе с другими, и я, танцевал с Полей подвале на Седьмой улице так, как не танцевал никогда в жизни, потому что в моей жизни для этого просто не было предусмотрено времени.

Мне было хорошо.

Вот в этом и была вся проблема.

Взгляды я заметил.

Двое за столиком у стены. Заметил ещё в первый час, отметил и – впервые за тридцать лет – не сделал ничего.

Обычно я в таких случаях меняю позицию. Сажусь спиной к стене, прикидываю выходы, считаю, кто с кем и кто сколько выпил. Это не паранойя, это гигиена: то же самое, что мыть руки.

А в тот вечер я посмотрел на них, сказал себе «пьяные придурки» и вернулся к музыке.

Ошибка номер один.

Около половины двенадцатого я пошёл в туалет.

Возвращался по узкому коридору – в таких местах он всегда узкий, с трубами по потолку и одной лампой.

Они стояли у выхода. Оба.

Один плечистый, лет двадцати пяти, темнокожий. Второй пониже, постарше, латинос, с той развинченной пластикой, которая бывает у людей, знающих, что за ними кто-то стоит.

Оба хорошо приняли.

– Пропустите, пожалуйста, – сказал я.

Вежливо. Спокойно. Без всякого нажима, потому что нажим в такой ситуации – это приглашение.

Плечистый не двинулся.

– А чего это она с тобой? – сказал он. – Чёрная девочка с белым чёртом.

Второй засмеялся и добавил что-то про латину с гринго.

Дальше можно не пересказывать. Смысл был простой и старый как мир: «нам скучно, ты чужой, и у тебя женщина, которая, по-нашему, не должна быть с тобой».

Скажу здесь то, что считаю важным.

В том подвале сидело человек семьдесят. Ни один из них за весь вечер не посмотрел на нас косо. Мужик за соседним столиком угощал нас каким-то местным пойлом и объяснял, кто из музыкантов чей племянник. Женщина лет шестидесяти учила Полю двигать плечами и хохотала над моими попытками повторить.

А эти двое были просто двое пьяных придурков, которым нужен был повод.

Такие есть в любой стране, любого цвета и в любом районе, и в Москве их ровно столько же. Я это знаю точно.

Поэтому – никакого «они» и никаких выводов о ком-либо, кроме этих двоих.

– Пропустите, – повторил я.

И шагнул вперёд, потому что стоять и разговаривать в узком коридоре – самая глупая вещь, которую можно сделать.

Плечистый ударил.

Коротко, справа, без замаха – то есть не совсем дурак и, скорее всего, где-то занимался.

Попал.

Скула вспыхнула, в левом глазу лопнуло белым.

Я не отлетел и не упал, но повело меня прилично, и я приложился плечом о трубу.

Дальше набежала охрана.

Их там было двое, оба огромные, и они возникли из ниоткуда, как возникают в приличных местах.

Нас растащили за четыре секунды.

Я стоял, держась за трубу, и показывал на плечистого: он начал. Хозяин смотрел на камеру над коридором, потом на меня, потом на них – и всё понял.

Обоих вывели.

Молча, быстро, без разговоров. Профессионально.

Ко мне подошёл старший из охраны. Здоровенный дядька лет сорока, с седой полосой в бороде.

Приложил мне к лицу пакет со льдом. Посмотрел на скулу.

– Слушай, – сказал он. – Ничего страшного, до свадьбы заживёт. Но вы с девушкой берите такси и уезжайте. Прямо сейчас. Эти двое здесь местные, они никуда не денутся.

Я поблагодарил.

И не уехал.

Ошибка номер два.

Не уехал я по причине, которую сейчас изложу честно, без попыток себя обелить.

Мне было хорошо.

Первый вечер за полгода хорошо и этот был последний наш вечер, когда мне было по-настоящему хорошо. Завтра самолёт. Завтра всё кончается. Поля сидела за столиком с мокрыми глазами и держала мою руку.

И вместо того чтобы встать и уйти, я сказал: да ерунда, посидим ещё немного.

Мы просидели два часа.

За эти два часа я успел ещё дважды подойти к сцене и один раз протанцевать медленный номер, прижавшись щекой – той, которая не болела, – к её виску.

Если бы я вышел тогда, когда мне сказали, ничего бы не было.

Это, кстати, вся моя жизнь в одном абзаце. Меня предупреждают, я знаю, что предупреждают правильно, и остаюсь, потому что мне хорошо.

Вышли мы в начале третьего.

Улица была пустая и мокрая. Ветер, фонари, мусорные баки у стены, где-то далеко сирена – обычный ночной звук, никто на него уже не реагирует.

Такси не было.

Я вспомнил, что заказал машину по приложению ещё внутри, минут двадцать назад, и полез в телефон посмотреть, где она.

Вот в этот момент я и выпал из мира примерно на три секунды.

Голова опущена, руки заняты, глаза в экране.

Ошибка номер три, и она была последней.

Их было двое.

Те же самые. Они, оказывается, никуда не ушли – просидели два часа в машине через дорогу.

Первым шёл латинос. Он шёл быстро, почти бежал, и я услышал его на два шага раньше, чем увидел, – по звуку подошв по мокрому асфальту.

Я успел убрать голову.

Почти успел.

Он врезал мне сбоку, вскользь, и попал уже во второй раз в ту же скулу.

Дальше я всё-таки ушёл.

Не в панику и не в ярость.

Туда, куда я ухожу всегда. Внутрь.

Там нет ни звука, ни боли, ни мыслей. Есть только чужие руки, чужой центр тяжести и очень много времени.

Меня этому учили долго и в разных местах.

Настоящая драка выглядит отвратительно. Это не кино. Двое взрослых мужиков сопят, хрипят, скользят на мокром асфальте, у кого-то задирается куртка, кто-то попадает не туда, куда целился, и всё заканчивается за то время, пока закипает чайник.

Красиво выглядит спорт. Спорт я как раз люблю, я до сих пор выхожу на ковёр, и там есть правила, судья и врач.

Здесь врача не было.

Латиноса я взял на движении.

Он шёл вперёд, и бить его было не нужно. Нужно было только помочь ему идти дальше, чем он собирался.

Я поймал его за руку, довернул и посадил на асфальт – коротко, спиной, вложив в это всю его собственную скорость.

Он сел с открытым ртом и повесил голову.

–

Второй был опаснее.

Он не бежал. Он шёл.

И на ходу лез правой рукой за спину, под куртку, за пояс.

Вот в эту секунду мне стало по-настоящему нехорошо.

Потому что за поясом у человека в три часа ночи на авеню Би может лежать ровно одна вещь.

–

Достать я ему не дал.

Скажу здесь только одно: у человека, который тянется за спину, обе стороны корпуса на секунду открыты, а правая рука занята.

Мне хватило этой секунды.

Я вошёл в него плечом, снёс к стене, зажал запястье и повернул кисть туда, куда она не поворачивается.

Щёлкнуло.

Он заорал. Тяжёлое упало на асфальт и звякнуло о решётку водостока.

Я приложил его лицом о кирпич – один раз, не сильно, чтобы дошло, – и держал.

–

И тут сзади закричала Поля.

–

Латинос поднялся.

С такой посадки нормальный человек встаёт секунд через двадцать, и то на четвереньки. Он встал за пять и сразу пошёл.

Я увидел его лицо и всё понял.

Глаза пустые. Зрачки во всю радужку. Рот приоткрыт, дышит ртом, и на подбородке кровь – он, кажется, прикусил язык при падении и даже не заметил.

Он был под чем-то. Хорошо под чем-то.

Такому человеку бесполезно ломать волю. У него её сейчас нет. Он не чувствует ни боли, ни страха и будет идти, пока не перестанут работать ноги.

–

Я отпустил первого.

Тот сполз по стене и остался сидеть.

Развернулся.

–

Латинос махал широко.

Так дерутся все, кого никто никогда не учил: замах от плеча, обе руки внизу, голова открыта, и каждый удар несёт за собой всё тело.

Один такой прошёл над ухом. Второй я снял плечом.

Дальше я перестал отступать.

Левой прямой в лицо. Не для того, чтобы уронить, – для того, чтобы остановить движение и вернуть себе дистанцию. Он мотнул головой и попёр дальше.

Ещё раз левой. И ещё раз.

Он не почувствовал ни одной.

–

Тогда я опустил руку и ударил правой в корпус.

Ниже рёбер, справа, туда, где у человека печень и где не помогает уже никакая химия.

Вот это дошло.

Он согнулся. Не упал – согнулся, и на секунду его голова оказалась ровно там, где нужно.

Левый боковой в челюсть.

И всё.

–

Он лёг на бок, тяжело, всем телом, как ложится мешок с картошкой.

Дышал. Шевелился. Пытался опереться на локоть и не мог.

Я отошёл на два шага и опустил руки.

–

Четыре секунды. Ну, шесть.

Я стоял на мокром тротуаре, дышал ртом, и у меня начали трястись руки – не от страха, а от того, что бывает после, когда в кровь выбрасывается всё сразу и потом уходит.

Правая кисть горела.

Я не бил человека кулаком лет пятнадцать. Оказывается, за пятнадцать лет забываешь, до чего это больно самому.

–

Один сидел, привалившись к стене, и держал у живота сломанную кисть.

Второй лежал на боку и медленно, сипло дышал.

То, что не успели достать, валялось в двух метрах, у решётки водостока.

Я к нему не подошёл.

Не тронул ни ногой, ни рукой, не отпихнул, не накрыл – вообще ничего.

Это единственная вещь, которую я в ту ночь сделал абсолютно правильно.

Поля стояла у двери и смотрела на меня.

Не на них. На меня.

И вот этот взгляд я, наверное, не забуду никогда.

В нём не было ужаса. В нём было что-то другое – то, что появляется у человека, который до этой секунды видел одну версию тебя, а теперь увидел вторую и теперь думает, какая из них настоящая.

– Игорь...

– Отойди к двери, – сказал я. – И не подходи ко мне. Стой там.

Она послушалась.

–

Дальше было ровно то, что и должно было быть.

Сирена, которая до этого шла где-то далеко, оказалась совсем не далеко.

Две машины. Свет, крики, «руки», «на землю».

Я сед на пятки , до того как мне сказали. на мокрый асфальт, руки за голову

Вот это, кстати, второе, что я сделал правильно.

Ночью, на улице, где на асфальте лежит оружие, а рядом стоит мужик с разбитым лицом и двое воют, – единственная разумная стратегия – не пытаться ничего объяснять стоя.

Меня подняли и надели наручники.

Уже в машине я успел увидеть через стекло, как Поля что-то быстро и горячо объясняет полицейскому, тыча пальцем в сторону двери заведения.

Правильно объясняет. Там камера над коридором и камера над входом.

Умница.

И вот теперь, вместо того чтобы сидеть в самолёте с девчонками, я сижу на железной скамье в нижнем Манхэттене, в камере, где пахнет перегаром и хлоркой, и слушаю, как гудит засиженная мухами лампа.

Скула распухла. Левый глаз заплывает – к утру не откроется совсем. Костяшки на правой руке содраны,.

Напротив, у стены, спит какой-то мужик в мокрой куртке.

Первое февраля. Через шесть часов вылет.

Настя с Аней собраны. Алиса на нервах. Андрей, наверное, уже поднял всех, кого можно поднять в четыре утра, – а он может поднять многих.

Адвокаты разберутся. С этим всегда разбираются, это только вопрос времени.

Времени и не было.

Жалко Полю.

У неё завтра работа. У неё вообще завтра снова жизнь, и я в эту жизнь за неделю успел въехать, как грузовик в витрину.

–

Я откинулся затылком на стену и сцепил пальцы в замок.

Главное – не паниковать. Паника ничего не решает и жрёт ресурс, который сейчас нужен на другое.

Будем считать.

Что у нас есть., охранник, который лично приложил мне лёд, семьдесят свидетелей, из которых половина видела, как этих двоих выводили. пистолет на асфальте видели полицейские и что я не тронул ни пальцем.

Что против нас. Иностранец. Ночь. Двое пострадавших, у одного сломана кисть.

Ничего смертельного. Разберутся.

–

Знание что будет с этим городом через восемь недель, чем закончится март, что будет с нефтью в апреле и в какой день закроют небо не помогает во в таких тупых ошибках где твоя жизнь и жизнь близких может перевернулся и покатился по другим рельсам

Двое пьяных придурков сидели два часа в машине через дорогу – этого я не знал.

Потому что этого нет ни в одной хронике.

Такие вещи в историю не попадают. В историю попадают индексы и катастрофы, а не два дурака на углу Седьмой и авеню Би.

Я всю жизнь прожил с картой сокровищ, на которой отмечены материки – и ни одной ямы под ногами.

Хотя, если совсем честно, дело не в них.

Меня предупредили. Прямым текстом, берите такси и уезжайте.

Я всё слышал. Я всё понял.

И остался, потому что мне было хорошо.

Утром меня вызвали на допрос.

Что ж, надо отдать Голливуду должное: показывают они всё точно.

Кабинет, стол посередине, две привинченные к полу стулья, зеркало в полстены, о котором все всё понимают. По ту сторону стола – следователь с уставшим белым лицом человека, который заканчивает смену и хочет домой.

Единственное, чего в кино нет, – это запаха. В кино не пахнет.

Он быстро зачитал мне права и спросил, нужен ли переводчик.

Я качнул головой.

Он начал задавать вопросы.

Я пожал плечами:

– Без адвоката не говорю.

Он кивнул – по-моему, даже с некоторым облегчением – и меня отправили обратно.

В камере я честно попытался понять, правильно я сделал или нет.

С одной стороны, всё по правилам. Первое, чему учат взрослые люди: в чужой стране, ночью, с разбитым лицом – рот на замок и ждать юриста. Ничего не объясняй. Ты не оправдываешься, ты создаёшь материалы дела.

С другой стороны, была мысль выпрыгнуть побыстрее. Объяснить, показать камеры, попасть на рейс.

Я эту мысль додумал до конца и выкинул.

Рейс всё равно был потерян. Ещё в тот момент, когда меня клали на асфальт, аэропорт перестал быть вариантом. Так что торопиться было некуда, а вот наговорить лишнего в четыре утра, без сна, с заплывшим глазом – вполне.

Оставалось сидеть.

Правда, сосед по камере был так себе. Мужик в мокрой куртке, от которого пахло мочой, спал у стены и во сне разговаривал. Судя по интонации, ругался с кем-то, кто задолжал ему деньги.

Я его понимал. У меня тоже был такой разговор на этой неделе.

Через два часа меня вызвали снова.

Тот же кабинет, тот же следователь. И ещё один человек, которого утром не было.

Лощёный. Костюм, часы, папка, вид спокойный и слегка скучающий

Он посмотрел на следователя. Следователь встал и вышел.

Мне это, признаться, понравилось.

– Я босс Алисы, – сказал он. – Рад знакомству.

И протянул руку.

Тут я на секунду завис.

Двадцать лет я предлагал дочери помощь, и двадцать лет она отказывалась. Я предлагал деньги, связи, работу, и она вежливо, а потом уже и невежливо, объясняла мне, что справится сама.

И вот я сижу в наручниках в нижнем Манхэттене, а вытаскивает меня отсюда её начальник.

– Взаимно, – сказал я.

– У вас есть претензии? – спросил он. – Вас здесь били?

– Нет.

– Хорошо.

Он открыл папку, не глядя в неё.

– Тогда так. Новость хорошая: вас выпустят. Вы защищались, есть две камеры, есть охрана заведения и есть свидетели. Это не тот случай, где надо что-то доказывать.

– А плохая?

– Слушание через две недели. До этого вам придётся остаться в стране. Подписка о невыезде из города.

Он посмотрел на меня.

– Как вам?

Я быстро посчитал в уме.

Две недели – это середина февраля. Ещё три недели до девятнадцатого. И почти пять до того момента, когда всё это перестанет иметь значение.

Запас есть. Небольшой, но есть.

– Хорошо, – сказал я.

Он чуть приподнял бровь.

Люди в его профессии, видимо, привыкли, что на слова «вам придётся остаться в чужой стране под подпиской» реагируют как-то иначе.

Он постучал в стекло. Вернулся следователь.

Через полчаса, подписав всё, что мне дали подписать, я вышел на улицу.

Поля и Алиса сидели на скамейке возле автомата с кофе.

Вдвоём. Рядом.

Что между ними происходило эти шесть часов, я выяснять не стал. Есть вещи, в которые взрослый мужик не лезет из чистого инстинкта самосохранения.

Алиса встала первой.

Подошла, взяла меня за подбородок, повернула лицо к свету и осмотрела скулу – деловито, как осматривают царапину на машине.

Хмыкнула.

– Ну и где мы были, папуля?

– Алиса.

– Что-то эта девица на тебя плохо влияет. Ты ведешь себя как подросток.

– Спасибо, мамочка, – сказал я и поцеловал её.

Поля стояла чуть позади и не знала, куда себя деть.

Я подошёл и обнял её.

– Ну вот видишь, – сказал я ей в макушку. – Оказывается, у нас есть ещё две недели.

Она не ответила. Только вцепилась в куртку.

Девочку было жалко.

Я повернулся, не отпуская её.

– А девочки?

– В аэропорту, – хмуро сказала Алиса. – Их отвёз Андрей. Улетели по расписанию.

– Ты им сказала?

– Сказала, что у тебя дела и ты прилетишь позже.

Она пожала плечами.

– Я не думаю, что семнадцатилетним детям надо видеть, как их отец пошёл вразнос.

– И снова спасибо, мамочка.

Мы пошли к машине.

Я шёл, засунув руки в карманы, и думал.

Вот, значит, как.

Я построил всё, что построил, я прошёл девяностые, я вчера ночью на мокром асфальте объяснил двоим, почему не стоило со мной связываться.

А сегодня утром меня из участка забирает начальник моей дочери, и сама дочь по дороге к машине читает мне мораль.

Жизнь иногда бьёт ключом. Иногда – по голове.

Причём тем же самым ключом.

Но самый болезненный удар я получил дома