Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 36 страниц)

Встал за отцовским креслом. Руки за спину, грудь вперёд.

– Отец, ты вызывал?

Да . Сын– это Игорь Пахомов

На меня – беглый взгляд. Пренебрежительный

А да тесть Андрея.

К сожалению мы вынуждены Вас огорчить.Ваше предложение не премлемо, и он заговорил

Все те же

Риск-менеджмент. Мандат. Декларация. Комитет. Аудит.

Рынок на исторических максимумах, экономика в отличной форме. Разворачиваться против всего рынка на чьём-то предчувствии – не смелость, а безответственность. Репутация, которую отец строил сорок лет.

– Так никто не делает.

Второй раз он сказал это, глядя мне в лицо.

Наконец он выдохся.

– Джон. Сколько у фонда под управлением?

– Простите?

– Сколько вы держите.

Глазки метнулись к отцу и обратно.

– Я не уполномочен обсуждать это с... посторонними.

Старик, не поворачивая головы:

– Говори.

Он покраснел– Около миллиарда.

– Крупные вкладчики есть?

– Есть.

– Сколько?

– Трое.

– По сколько?

– По двести.

Шестьсот миллионов из ярда. В трёх руках.

– Плохой квартал. Что они сделают?

Тишина.

– Джон.

– Выйдут.

– Все трое?

– Скорее всего.

– И что тогда останется от фонда?

Он не ответил.

Стоял за креслом отца, держал грудь колесом и молчал.

Двадцать минут он объяснял мне, как устроен его фонд.

Полторы минуты понадобилось, чтобы выясни я

Я встал.

– Джон, – сказал я, – ты только что объяснял мне про мандаты, комитет по рискам и репутацию. Всё правильно. Всё абсолютно верно.

Только у тебя нет фонда.

У тебя есть три человека.

Я подошёл к окну и повернулся к ним.

– Миллиард под управлением – это красивая цифра для сайта. По факту шестьдесят процентов ваших денег принадлежат троим людям, которые уйдут в ту же неделю, когда они не получат свои дивиденды. Ваш комитет по рискам, ваш аудит и ваша декларация к этому решению не имеют ни малейшего отношения. Ни один из них не позвонит в комитет. Они позвонят своему помощнику и скажут: выводи.

Младший открыл рот.

– И вот теперь главное, – сказал я, не дав ему вставить ни слова. – Через несколько недель им станет очень неуютно. Всем троим. Одновременно.

Я посмотрел на старика.

Он сидел неподвижно, но смотрел уже не в окно.

Он смотрел на меня, и в глазах у него было выражение, которого не было в этой комнате ни разу за весь день: он считал.

Джон, – сказал я ему. – Вот она, причина, которая не даёт тебе развернуть корабль.

– Хорошо, – я снова повернулся к младшему. – Допустим, случилось страшное, и трое крупных вкладчиков вышли из фонда. Но вот он, – я ткнул пальцем в сторону Андрея, – принесёт вам, ну, допустим, триста миллионов и без этих троих?

Ну… фонд будет в проигрыше по количеству капитала... – неохотно процедил младший, на секунду растеряв свою спесь.

– Джон, перестань пороть ерунду! – неожиданно сорвался Джон-старший, выходя из себя и поворачиваясь к сыну.

. – Мы наконец-то сможем действовать так, как должны, а не в угоду твоим дружкам! Вернее, их папочкам!

Младший от такого отпора буквально поперхнулся, на секунду захлебнувшись воздухом,. Его надутые щёки мгновенно опали, а масляные глазки забегали ещё суетливее, перескакивая с взбешённого отца на меня и обратно на молчаливого Андрея.

– Отец, ты чего? – забормотал он, отступая на шаг и безуспешно пытаясь вернуть прежний пафосный тон. – Я же просто… Мы же о репутации компании говорим! О правилах!

– И что получит Андрей из этого? – прямо спросил я, перебиваям его.

– Ну… он уже партнёр, – снова попытался оправдаться Джон-младший, натягивая на лицо деловую мину. – И по итогам закрытия позиций мы его премируем. Хорошим процентом.

– Процентом? – повторил я с ухмылкой и медленно повернулся к зятю. – Слышишь? Премируют тебя!

Я сделал шаг к Андрею и без какого-либо перехода, жёстко и чеканно, перешёл на русский:

– Ты будешь тут пахать без сна и отдыха, сгорать дотла и рисковать будущим, здоровьем и жизнью моей беременной дочери, пока эти сытые господа перекладывают бумажки, а тебя за это просто «премируют»?!

Они не поняли ни слова, но то, с каким ледяным тоном я раздалбывал этого рослого медведя, и то, как Андрей виновато молчал, вжав голову в плечи, говорило само за себя: я озвучивал вещи крайне неприятные. В кабинете стало слышно, как тяжело и суетливо дышит Джон-младший, окончательно растерявший всю свою спесь.

Я медленно перевёл взгляд с зятя на него. Моё лицо мгновенно разгладилось, а жесткая ярость уступила место мягкой, но оттого ещё более опасной улыбке Чеширского кота.

– Скажи мне, Джон, – с легкой иронией спросил я, свободно переходя обратно на английский. – А чем ты сам в последнее время занят? Куда твои гениальные аналитики упаковывают ну хотя бы несколько миллионов? И главное... что из всего этого, у тебя выстрелило

Джон-младший тяжело вздохнул, подперев подбородок сцепленными в замок пальцами. – У нас сбалансированная структура, – негромко ответил он, избегая встречать мой прямой взгляд. – Коммерческая недвижимость, корпоративные облигации с высшим рейтингом, технологический сектор, логистика, акции европейских авиаперевозчиков и круизных гигантов... Это надежные, проверенные временем инструменты.

– Джон, – я сбросил улыбку и сфокусировался на младшем. – Чем ты конкретно сейчас занят? Что ты сделал?

Младший замялся, затравленно оглядываясь по сторонам. Я бросил быстрый взгляд на его отца. Старик кивнул – тяжело, властно, без единой капли сочувствия к сыну: «Отвечай».

– Я... я вложился в шорт по одной акции, – сбивчиво забормотал Джон-младший, отступая на полшага. – Она вот-вот должна пойти вниз! Она же чистая пустышка, у неё нет реальных активов, и...

– И сколько ты уже на ней потерял? – тихо перебил я.

Щека у младшего нервно дёрнулась. На лощёном лице проступила легкая испарина.

– Отец, да отстаньте от меня! – не выдержал он, сорвавшись на визгливые ноты и поворачиваясь к старшему. – Ну... мы всё выверили! Мы решили это со Стивом...

– А Стив, я так понимаю, твой дружок? – спросил я очень тихо.

Судя по тому, как мгновенно потух его взгляд и как он вжал голову в плечи, это было именно так. Вся его спесь про «мандаты, лимиты и комитеты по рискам» только что рассеялась без следа. Обычная банальная глупость сынка богатого папы, утянувшая деньги фонда в чужую ловушку по наводке приятеля.

– Это случайно не Virgin Galactic Holdings? Космический туризм? – с ровной, ледяной усмешкой спросил я.

– Да… – с трудом выдавил Джон-младший, окончательно теряя цвет лица.

– Андрей, покажи-ка мою распечатку, – скомандовал я.

– Игорь… – Андрей вдруг вспыхнул и тихо заговорил по-русски, чтобы старший и младший ничего не поняли: – Это нечестно! Ты же знал!

– Я-то знал, – так же по-русски, отрезал я, – и именно поэтому полез туда осторожно пятьюстами тысячами! А этот идиот ухнул несколько миллионов – и понятия не имел, во что влезает! Давай распечатку.

Андрей молча сунул руку в папку и вытащил распечатанный график с прибылей,.

Я взял листы и со звонким щелчком бросил их на полированный стол прямо перед Джоном-старшим.

– Посмотри на эти цифры, Джон, – сказал я уже по-английски, нависая над столом. – Твой гениальный наследник зашёл в шорт по бумаге с потенциалом взрывного роста не на два миллиона. Он открыл позицию я так думаю на пятьдесят миллионов долларов. С плечом.

Сколько убыток Джон?

Сколько Джон?– прохрипел Джон старший

–Два миллиона-буркнул он

Два миллиона – это не убыток, это только первая капля крови,– усмехнулся я -А вот это – моя распечатка, где я заработал на том что был уверен что она подрастет, два миллиона.

В кабинете наступила тишина, в которой слышно было только судорожное, сиплое дыхание Джона-младшего.

Старший Джон медленно взял распечатку. Его глаза бегали по строчкам отчёта, и с каждой секундой лицо старика становилось всё более серым, приобретая оттенок мокрого гранита за окном.

– Пятьдесят… миллионов… – шёпотом проговорил старик, и в этом шёпоте прозвучало не просто разочарование, а приговор. Он медленно поднял глаза на сына. – Ты поставил четверть ликвида фонда на шорт сверх волатильного космического стартапа? По совету Стива?

– Отец, но фундаментально они пустышка! – сорвался на фальцет младший, отступая к самой двери. – Бумага должна была упасть!И нет я поставил 36

– Бумага никому ничего не должна, – перебил я его и, повернувшись к старику, добавил: – Это ещё раз говорит о том, что мы видим то, что хотим видеть. Извини, Джон, но мне надо идти.

Я встал и пошёл на выход.

Глава 11 Семья

Дождь кончился, город стоял в той серой мороси, когда фонари уже горят, а темно ещё не стало.

Я не стал брать такси. Пошёл пешком.

–

Мне было грустно.

Не из-за разговора – разговор прошёл ровно так, как я планировал, даже лучше. Грустно было из-за другого.

Из-за того, что на свете бывают такие люди, как Джон-младший.

Я на него не злился. Злиться на него – всё равно что злиться на погоду. Он не подлец и не дурак, он вполне прилично соображает, и фонд под ним, надо признать, не разваливается.

Просто он пустой.

Знаете, как это получается? Очень просто, Отец приезжает ни с чем, работает сорок лет, строит из ничего целое здание – и всю дорогу говорит себе одно и то же: пусть у сына будет всё, чего не было у меня.

И у сына всё есть.

У него никогда не было той ямы, где стоял отец девятнадцатого октября. Не было ночи, когда ты не знаешь, чем платить людям в понедельник. Не было ни одного дня, когда бы он что-нибудь по-настоящему терял.

А человека делает не то, что он получил. Человека делает то, что он выдержал.

Отец дал ему всё, кроме единственного, что могло из него сделать мужчину, – возможности упасть.

И теперь этот сын стоит за отцовским креслом с выпяченной грудью и рассказывает мне, чего в приличных фондах не делают.

Причём он ведь уверен, что всего добился сам.

Они всегда уверены. Я знаю несколько таких – из наших, московских, – и у них у всех одинаково устроена голова. Отец дал старт, отец дал связи, отец дал первые деньги и подстелил в тех местах, о которых сын даже не узнал. А сын к сорока годам искренне помнит, что папа только «немного помог на первом этапе».

Он не врёт. Он правда так помнит.

Человек вообще устроен так, чтобы помнить себя героем своей биографии. Иначе с этой биографией не проживёшь.

–

А старика мне было жалко.

Вот это чувство меня и удивило.

Час назад я его методично разбирал по костям, вспоминая ему тридцать три года, и не чувствовал ничего, кроме злости. А теперь шёл по мокрому Манхэттену и жалел.

Восемьдесят лет..

Сорок лет он строил контору, чтобы оставить её сыну. Он её оставит. И года через три-четыре, максимум пять, всё это тихо съедут в никуда – не разворуют, не разорят, просто медленно спустят, потому что человеку за креслом не хватает ровно одной вещи, а именно характера

И он это знает.

Вот что самое паршивое. Он давно это знает. Восьмидесятилетний мужик, всю жизнь смотревший на цифры, не может не видеть очевидного.

Знает – и всё равно оставит. Потому что сын.

Я бы сделал так же.

Я шёл и думал про своих.

Плохая привычка: смотришь на чужую семью и немедленно примеряешь на свою.

Алиса – не пропадёт. Тут я спокоен: она отказалась от моих денег дважды

Андрей – не пропадёт тем более. Он сегодня, между прочим, отказался предать своих вкладчиков, зная, что теряет. Дорого ему это встанет, но это его собственный хребет, а не мой.

Настя с Аней – не знаю. Им семнадцать, у них есть всё, и это ровно то, о чём я только что думал. Я, если по-честному, делаю с ними сейчас то же самое, что Джон-старший делал с сыном.

Правда, тут есть одно отличие, и я за него держусь.

Джон-старший давал сыну и говорил: «Бери». Я даю и молчу. Я никогда не говорил девчонкам, сколько у нас денег. Ни разу. Они знают, что мы не бедные, – было бы странно этого не знать, – но настоящих цифр не знает ни одна, и узнают они их когда станут самостоятельными. Ну по крайней мере я на это надеюсь.

Помогает ли это? Не уверен.

В магазине на Вустер-стрит они не взяли ничего, и я весь вечер ходил гордый. А потом сам себе сказал, что, может, они просто не хотели, ведь у них пока есть все.

Так что не знаю. Тут вообще никто ничего не знает, а те, кто утверждает обратное, обычно ещё не дошли до конца.

Иван – маленький.

Вот и весь мой расклад. И никакого утешения из этого не следует.

Дошёл я минут за сорок.

В доме пахло– пирогами.

Я почувствовал это сразу, ещё из лифта.

Алиса печёт, когда нервничает. Это у неё лет пятнадцати лет .Тогда еще и Катя пекла: если у неё что-то не сходится в голове, она заводит тесто. Пекла она в девятом, когда провалила первый экзамен. Пекла, когда Андрей три недели не мог решиться сделать предложение. Пекла всю первую беременность.

В доме пахло– пирогами.

Я почувствовал это сразу, ещё из лифта.

Алиса печёт, когда нервничает. Это у неё лет пятнадцати лет .Тогда еще и Катя пекла: если у неё что-то не сходится в голове, она заводит тесто. Пекла она в девятом, когда провалила первый экзамен. Пекла, когда Андрей три недели не мог решиться сделать предложение. Пекла всю первую беременность.

Значит, ей позвонили. Или она сама почувствовала.

Дверь мне открыла Настя, босиком, в моей футболке до колен, с телефоном в одной руке и куском пирога в другой.

– О! Дед пришёл!

– Я тебе не дед.

– Пап пришёл! – крикнула она в глубину квартиры, не поворачивая головы. – Он злой!

– Я не злой.

– Ты злой, у тебя на лице все написанно

В квартире было чисто.

Не прибрано – а вот именно чисто, как бывает, когда человек весь день ходил по дому и что-то делал руками. Ковёр пропылесосен, детские кубики собраны в корзину, на кухне ни одной тарелки в раковине.

Это тоже её способ успокоится.

И запах.Что за запах.

С капустой и с яблоками. Два противня, оба уже вынуты, оба стоят под полотенцем, и от них по всей квартире идёт этот тёплый, домашний, русский дух.

Я снял пальто и минуту постоял в прихожей.

Час назад назад я вышел из стеклянного здания, где всё пахнет кондиционером и деньгами, а из живого только кофемашина. А тут – пироги, детские кубики в корзине и тихое ровное спокойствие .Женщины ждут отца и мужа,Наверное это счастье

Алиса вышла из кухни с полотенцем через плечо.

Волосы собраны, на щеке мука, живот вперёд, тапки на босу ногу.

– Ну?

– Что «ну»?

– Пап.

– Всё нормально, – сказал я. – Разговаривали.

– Андрей не берёт трубку.

– Он там остался.

Она посмотрела на меня.

Секунды три, тем самым взглядом, который у них с Аней одинаковый,

Потом сказала:

– Мой руки. Пирог остывает.

Пирог был хороший.

С капустой – тот, который надо есть горячим и обжигаться. С яблоками – тот, который потом, к чаю.

Я съел три куска и понял, что за весь день ел только утром.

Аня сидела напротив, поджав ноги под себя, и наблюдала за мной. Она вообще много наблюдает. Она в этой семье что-то вроде камеры на стене: молчит, смотрит и всё складывает.

– Пап.

– Что?

– Ты выиграл или проиграл?

Я задумался.

Хороший вопрос..

– Пока не знаю, – сказал я честно. – Узнаю через неделю.

Аня кивнула и больше ничего не спросила.

Моя порода. Никуда не денешься.

Монополию притащила Настя.

Просто ушла в комнату, вернулась с коробкой и грохнула её на стол.

– Играем.

– Настя.

– Играем! Дед… Пап приехал, все дома, никто никуда не идёт. Играем.

Я хотел отказаться.

Я, честно говоря, ненавижу настольные игры. Я весь день выкручивал руки восьмидесятилетнему американцу, и последнее, чего мне хотелось, – раскладывать по столу картонные карточки с домиками.

– Пап, – сказала Аня. – Играем.

И я стал раскладывать карточки с домиками.

Играли впятером. Я, Алиса, Настя, Аня и Иван.

Ивана посадили за стол на подушку, потому что иначе он не доставал. Ему выдали фишку, деньги и объяснили правила, из которых он усвоил ровно одну вещь: надо кидать кубик и двигать собачку.

Дальше пошло вот что.

Настя играла так, как живёт. То есть покупала всё, на что попадала, не глядя. Первые два круга она скупала подряд, восторженно объявляя каждую покупку, а на третьем обнаружила, что денег нет, и начала требовать заём.

– Аня, дай две сотни.

– Нет.

– Ань!

– Нет.

– Ты вообще ничего не покупаешь, у тебя куча денег!

– Именно поэтому, – сказала Аня.

Аня первые три круга не купила ничего. Вообще. Она ходила по доске, копила и молчала, и я по-настоящему занервничал где-то на четвёртом, когда понял, что она делает.

Она ждала, пока сестра разорится, чтобы забрать нужное дёшево.

Семнадцать лет. Никто её этому не учил. Я, во всяком случае, не учил – я вообще никогда с ними об этом не разговаривал.

–

Алиса играла хуже всех, и это было предсказуемо.

Она прощала долги. Всем. Иван попадал на её улицу – она махала рукой. Настя не могла заплатить – она говорила «потом отдашь». К шестому кругу у неё было полдоски и ни цента.

– Лисёнок, – сказал я. – Ты сейчас разоришься.

– И что?

– Ничего.

Я даже не стал объяснять.

Она донор

А я играл плохо.

Точнее, я играл слишком хорошо, и это оказалось хуже всего.

Я поймал себя на этом кругу к пятому. Сижу, считаю вероятность попадания на свои улицы, прикидываю, сколько у кого наличности, держу в уме, кто когда пройдёт мимо старта. Всё как на работе, только фишки картонные.

Настя предложила мне обмен – отдать ей оранжевую улицу за две синие.

Я отказался. Автоматически, не думая. Потому что оранжевые в этой игре – самые ходовые, на них попадают чаще всего, и любой, кто играл больше трёх раз, это знает.

– Ну пап!

– Нет.

– Тебе они вообще не нужны!

– Нужны.

И тут я увидел её лицо.

Ей семнадцать. Она играет с отцом, в дурацкую картонную игру за кухонным столом. Ей не нужны оранжевые улицы. Ей нужно, чтобы отец с ней поменялся.

Я поменялся.

Через два хода она на этом разорилась окончательно и была абсолютно счастлива.

Вот такой из меня, оказывается, стратег.

–

А потом случилось то, ради чего, наверное, стоило играть.

Иван, который к тому моменту уже потерял всякий интерес к правилам, начал раздавать свои деньги.

Просто так. Брал из своей кучки бумажки и клал перед каждым по одной.

– Это тебе. Это тебе. Это тебе.

– Ваня, так нельзя, – сказала Настя.

– Можно, – сказал Иван.

И положил бумажку передо мной.

–

Я сидел с этой картонкой в руке.

Пятьдесят один год. За плечами восемьдесят седьмой, девяносто восьмой, две тысячи восьмой. Сегодня утром я одним движением поставил четверть миллиона долларов. Сегодня днём я объяснял человеку, что у него нет фонда.

А сейчас передо мной сидел трёхлетний пацан и раздавал деньги, потому что не понимал, зачем их держать.

И, что характерно, он был единственным за этим столом, кому играть было по-настоящему весело.

Остальные считали.

–

Выиграла Аня.

Разумеется, Аня. Она добила меня на предпоследнем круге – я встал на её улицу с двумя домами, и у меня не хватило.

Я честно попытался выкрутиться. Предложил ей сделку: она берёт с меня половину и получает мою станцию.

Аня подумала три секунды.

– Нет, – сказала она. – Мне не нужна твоя станция. Мне нужно, чтобы у тебя не было денег.

Настя охнула. Алиса засмеялась. Иван, ничего не поняв, тоже засмеялся и стукнул ладонью по столу.

А я сидел и смотрел на свою дочь.

Она смотрела на меня в ответ – спокойно, чуть исподлобья, без всякого торжества, тем самым взглядом, от которого мне не по себе с её четырёх лет.

– Ты умная , – сказал я.

– Я твоя дочь, – сказала Аня.

–

Прибирались мы уже в одиннадцатом часу.

Ивана унесли спать первым, он отрубился прямо на диване, зажав в кулаке ту самую собачку. Настя утащила остатки пирога к себе в комнату, хотя ей запретили. Ана сложила доску и ушла.

Мы с Алисой остались на кухне.

Я мыл посуду, она вытирала. Разговаривать было не о чем, и мы молчали, и это было хорошее молчание.

Один раз она сказала:

– Он поздно приедет.

– Приедет.

– Ты с ним сильно?

– Не с ним, – сказал я. – С ним как раз мягко.

Она вытерла последнюю тарелку и поставила её в шкаф.

–

Потом я вышел в гостиную и погасил там свет.

За окном стоял Нью-Йорк – мокрый, светящийся, никогда не спящий, самый богатый город на земле. Где-то на шестнадцатом этаже в кабинете без часов сидел сейчас восьмидесятилетний старик и считал, сколько ему осталось.

А у меня за спиной было тихо.

Пахло пирогами. В комнате у девчонок ещё горел свет и что-то бубнило.

Мне очень редко бывает хорошо. Может, раз в несколько лет.

Вот в тот вечер было.

И, что смешно, ничего для этого не потребовалось. Никаких достижений, никаких сделок, никаких побед. Пирог, картонная игра, в которой меня обыграла собственная дочь, и внук, раздающий деньги, потому что не понимает, зачем их держать.

Я всю жизнь строил конструкции. Считал ходы, страховался, выстраивал структуры в трёх юрисдикциях, чтобы обеспечить своим то, что называю безопасностью.

А хорошо мне бывает вот от этого. От пирога с капустой.

Тридцать пять лет ушло на то, чтобы это заметить. Некоторые, говорят, не замечают вообще.

Я стоял в темноте и думал совершенно простую вещь. Через восемь недель мир закроется, и всё, что сегодня происходило в том кабинете, никакого значения иметь не будет. Ни фонд, ни миллиард, ни трое вкладчиков.

А эта коробка на ковре – будет.

Я поднял её, собрал рассыпавшиеся картонки и сложил всё обратно в крышку. Собачку из кулака у Ивана я вынимать не стал, пусть спит.

Потом пошёл спать сам.

Андрей приехал во втором часу. Я слышал, как он вошёл, как тихо закрыл дверь и как долго стоял на кухне, не включая свет.

Я не вышел.