Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)

Глава 8

Новостная лента. 1–14 мая 2020 года

Мир, коронавирус и финансовые рынки.

За первые две недели мая эпидемия продолжала распространяться, но в Европе и Нью-Йорке появились признаки снижения нагрузки на больницы. Страны начали осторожно ослаблять карантин.

На бирже ситуация оставалась противоречивой: инвесторы ожидали восстановления экономики, однако новые данные о безработице, падении производства и корпоративных убытках продолжали вызывать распродажи.

Москва. В начале мая ситуация в столице оставалась тяжёлой. Каждый день выявляли тысячи новых случаев коронавируса, инфекционные стационары продолжали работать с высокой нагрузкой. Власти расширяли тестирование и сохраняли режим самоизоляции.

12 мая для поездок в общественном транспорте и посещения работающих магазинов стали обязательными маски и перчатки. При этом часть предприятий возобновила деятельность, а цифровые пропуска продолжали действовать. 14 мая Собянин объявил о планах значительно расширить массовое тестирование, в том числе с использованием анализов на антитела.

Нью-Йорк. После тяжёлого апрельского пика число новых госпитализаций начало снижаться. Больницы постепенно выходили из режима чрезвычайной нагрузки, хотя в реанимациях продолжали лечить тяжёлых пациентов. Город пока не был готов к полноценному открытию. 14 мая власти штата продлили ограничения, сохранив возможность поэтапного открытия отдельных регионов при выполнении санитарных критериев.

Европа. С 4 мая Италия разрешила возобновить работу ряда предприятий. Германия постепенно открывала магазины и другие учреждения. Однако власти сохраняли ограничения на массовые мероприятия и предупреждали об опасности повторного роста заражений.

Азия. Китай продолжал восстанавливать производство и внутренние перевозки. В Южной Корее после ослабления ограничений выявили новую вспышку, связанную с ночными заведениями Сеула. Сингапур продолжал бороться с распространением коронавируса среди иностранных работников. Эти события показывали, что даже после успешного подавления первой волны эпидемия могла возобновиться.

Мировая экономика. 8 мая США опубликовали апрельский отчёт о занятости: безработица достигла 14,7%, экономика потеряла 20,5 млн рабочих мест за месяц. Для финансовых рынков это стало подтверждением масштаба экономического ущерба от пандемии.

13 мая председатель ФРС Джером Пауэлл предупредил о существенных рисках для восстановления экономики. Инвесторы начали сомневаться, что после снятия карантина потребление и деловая активность быстро вернутся к прежним уровням.

Биржа США. В начале мая рынок снизился после публикации слабых корпоративных отчётов и опасений относительно продолжительности экономического кризиса. Затем началось новое восстановление, особенно в технологическом секторе.

S&P 500 закрылся 1 мая на отметке 2 830,71 пункта, к 8 мая поднялся до 2 929,80, но к 13 мая снова опустился до 2 820. Закрытие 14 мая – 2 852,50 пункта. Таким образом, за две недели индекс прибавил всего 0,77%, несмотря на значительные колебания внутри периода.

Nasdaq, в котором большую долю занимают технологические компании, за тот же период вырос примерно на 3,9%. Инвесторы продолжали покупать акции компаний, связанных с цифровыми технологиями, интернет-торговлей и домашними развлечениями.

Финансовый отчет фонда

Дата оценки: 14 мая 2020 года

Первоначальные вложения – $225 млн, из них $195 млн в акции и $30 млн в Call-опционы на S&P 500.

В портфеле шесть компаний: Moderna, Amazon, Tesla, Nvidia, Square и Peloton. Продаж акций не производилось. Расчёт прибыли выполнен по рыночной стоимости позиций на 14 мая 2020 года.

Moderna (MRNA). Вложено $70 млн. Цена 14 мая – $64,56. Стоимость пакета – $189,4 млн. Прибыль – $119,4 млн (+170,6%).

Amazon (AMZN). Вложено $25 млн. Покупка по $1 902,80. Цена 14 мая – $2 388,80. Стоимость пакета – $31,38 млн. Прибыль – $6,38 млн (+25,5%).

Tesla (TSLA). Вложено $25 млн. Стоимость пакета – $46,25 млн. Прибыль – $21,25 млн (+85%).

Nvidia (NVDA). Вложено $25 млн. Стоимость пакета – $37,76 млн. Прибыль – $12,76 млн (+51%).

Square (SQ). Вложено $25 млн. Для сценария принимаем цену покупки $40 и цену на 14 мая $75. Стоимость пакета – $46,88 млн. Прибыль – $21,88 млн (+87,5%).

Peloton (PTON). Вложено $25 млн. Покупка по $23,34. Цена 14 мая – $45,11. Стоимость пакета – $48,32 млн. Прибыль – $23,32 млн (+93,3%).

Call-опционы на S&P 500. Вложено $30 млн. $85 млн. Прибыль – $55 млн (+183,3%).

Общий финансовый результат

Первоначальный капитал:после 23 марта $225 млн.

Стоимость акций: $399,99 млн.

Стоимость Call-опционов: $85 млн.

Общая стоимость портфеля: $484,99 млн.

Чистая инвестиционная прибыль до налогов и расходов: $259,99 млн.

Общая доходность: +115,6%.

Разница между богатыми и бедными не в деньгах. В скорости.

Бедный человек, когда ему оказали услугу, долго примеряется, Ищет повод, выбирает подарок, стесняется позвонить первым и в итоге остаётся должен на всю жизнь.

Богатый выставляет счёт в тот же день. Не от жадности. Просто в его мире услуга – это не доброта, это позиция. А позицию держат ровно столько, сколько нужно, и закрывают.

Майкл перезвонил через пятнадцать минут после того, как я передал через Элизабет, что хочу поговорить.

– Игорь.

Тот же сухой, аккуратно поставленный голос. Ни «как дела», ни «как здоровье». Ему это не нужно: он и так знает, как здоровье, иначе бы не звонил.

– Добрый вечер, Майкл.

Я говорил с ним подчёркнуто ровно. При всей моей нелюбви к этим семейным шахматам я был ему обязан по-настоящему. Без его звонка Катя лежала бы не здесь, а в коридоре переполненного стационара, и её шансы считались бы совсем по-другому.

– Элизабет сказала, ты хотел говорить.

– Да. Спасибо за клинику. Назови сумму, я закрою счёт сегодня.

– Игорь, – он усмехнулся коротко и без всякого веселья. – Давай начистоту. Я помог не потому, что Элизабет просила, и не из благотворительности. Я помог, потому что мне было нужно, чтобы ты стал должен именно мне.

Сказал он это спокойно, как зачитывают пункт договора.

И правильно сделал, что сказал прямо. Гораздо хуже было бы, если бы он изображал бескорыстие, а счёт достал через полгода, в самый неудобный для меня день.

Потому что долг такому человеку – это не сумма. Это поводок. Сегодня он ничего не просит. Через месяц просит немного. Через полгода объясняет, что ты, вообще-то, до сих пор не рассчитался, и просит ровно то, чего тебе делать нельзя.

Правило у меня на этот счёт простое, выученное ещё в той жизни. Должен – плати сразу. И плати дороже, чем стоила услуга, чтобы вопрос закрылся насовсем, а не переехал на следующий квартал.

– Хорошо, Майкл. Тогда так. Я даю тебе информацию, а ты сам решаешь, что с ней делать.

– Насколько защищён канал?

– Полностью, – сказал я.

– Говори.

– В середине мая мы полностью фиксируем прибыль по «Модерне» и уходим. До нуля.

– Основания?

– Четыре. По порядку.

Первое. Отчёт, который они готовят и который выйдет примерно через две недели, – это не наука. Это пресс-релиз. Первая фаза. Данные по антителам будут получены от восьми добровольцев. Не от восьми тысяч, не от восьмисот. От восьми человек.

Это инсайд. Я не буду делать вид, что я это вычислил.

Второе. Первая фаза вообще не про эффективность, она про безопасность. По ней в принципе нельзя сказать, работает вакцина или нет. А рынок прочитает её так, будто препарат завтра поедет в аптеки.

Это уже анализ. Это тебе любой врач объяснит за десять минут.

Третье, и для меня главное. Допэмиссия.

Это почти инсайд.

Компания без выручки живёт на деньги инвесторов, так устроена вся биотехнология. Но размещение акций не делается за сутки. Его готовят неделями: банки, юристы, документы, тихий предварительный обзвон крупных покупателей. И готовят строго под хорошую новость, потому что бумагу продают на максимуме, а не в тишине.

А дальше уже чистая арифметика. Если размещение готово и новость готова, значит, они выйдут почти одновременно. Сначала весь мир прочитает про успех вакцины и загонит бумагу вверх. А через несколько часов компания объявит выпуск новых акций. То есть ровно тем людям, которые только что купили на восторге, вежливо объяснят, что их доля стала меньше.

Четвёртое. Пресса.

Хвалебных материалов будет море, их пишут по релизу, не читая. Но есть издания, которые читают не релиз, а протокол. STAT, например. Серьёзная медицинская редакция, они такие вещи разбирают всегда и разбирают жёстко: сколько человек, какие титры, с чем сравнивали, чего компания не опубликовала.

Их разбор выйдет через день-два после релиза и сломает акцию пополам.

Это тоже инсайд.

Майкл молчал секунды три.

– То есть ты считаешь, что новость будет хорошей, а бумага после неё упадёт.

– Я считаю, что бумага сначала подскочит, а потом сложится вдвое. Восторг живёт сутки. Восемь добровольцев и размытие доли живут долго.

– Насколько это проверяемо?

– Проверяемо всё, кроме инсайда. Про восемь человек будет написано в самом отчёте, его опубликуют. Первая фаза – учебник. Механика размещения – любой банкир с Уолл-стрит подтвердит тебе за минуту. Остальное ты узнаешь через две недели.

– И всё-таки. Откуда ты это знаешь?

Я усмехнулся в трубку.

– Майкл, скажи честно. Ты правда думаешь, что большие деньги на рынке делают на графиках? Голова, плечи, скользящие средние, свечи?

Он хмыкнул.

– Большие деньги делают на анализе и на умении отличать отчёт от рекламы. А инсайд – это когда тебе кто-то сказал. Анализ – это когда ты посчитал. За первое сажают, за второе платят. Разница между ними не в результате, а в происхождении.

– Ты понимаешь, что ты мне сейчас дал?

– Понимаю. Я дал тебе сделку.

– и ?

– Я дал тебе способ заработать за две недели.

– Мне нужны гарантии.

– Их нет.

Пауза.

– Но ты сказал «способ заработать», – медленно произнёс он. – Что ты имел в виду?

Молодец. Человек услышал в фразе то, что в ней действительно лежало, и не постеснялся за это ухватиться.

Мысль пришла мне в голову сразу, ещё в первую секунду разговора. Если тебе в руки суют лимоны, надо делать лимонад..

– Я имел в виду, – сказал я, – что могу поработать твоими деньгами. Две недели. Вход и выход по моей команде.

– Условия?

– Пятьдесят на пятьдесят.

Я назвал цифру и замолчал.

Старое правило: кто после цифры первым открывает рот, тот в ней больше нуждается.

– Двадцать на восемьдесят, – сказал Майкл.

– Сорок на шестьдесят. И это с учётом того, что информация тебе уже подарена.

– Тридцать на семьдесят, – отрезал он. – И это с учётом того, что твоя жена лежит там, где она лежит, благодаря мне.

Ну что ж. Козырь у него был один, но сильный, и он им зашёл вовремя.

– Тридцать на семьдесят, – согласился я.

– Теперь про гарантии.

– Гарантий на рынке не существует, Майкл. Их не существует вообще ни у кого, включая людей, которые ими торгуют.

– Мне нужна хоть какая-нибудь.

– Хорошо. Тогда сделаем так. Ты заводишь сто миллионов. Я на них работаю. Прибыль делим тридцать на семьдесят. Убыток я тебе компенсирую.

Он помолчал.

– Я не уверен в твоей платежеспособности.

Вот за это я, пожалуй, на него не обиделся. На его месте я сказал бы то же самое, только грубее.

– Разумно, – сказал я. – Тогда десять миллионов я кладу в обеспечение. Живыми деньгами, на счёт, который ты выберешь. И жёсткий стоп: если позиция уходит минус десять процентов, мы выходим не обсуждая. Это значит, что дальше десяти миллионов твой риск не идёт в принципе.

– Пятнадцать.

– Двенадцать.

– По рукам.

Между прочим, за эти две минуты мы с ним, сидя на разных континентах, сделали ровно то, что мужики делают на рынке за гаражами, когда торгуются за прицеп. С той разницей, что прицеп стоит пятнадцать тысяч, а у нас на столе лежала сумма с восемью нулями.

Суть же абсолютно одна. Один называет цифру. Второй называет свою. Побеждает тот, кому меньше горит.

– Вопрос по клинике закрыт? – уточнил я.

– Закрыт, – сказал Майкл..

– И ещё. Передай Элизабет, чтобы не дёргалась и делала ровно то, что я говорю. До середины мая ничего не трогаем.

– Передам.

Он положил трубку.

Я постоял ещё минуту у стены, глядя в пустой коридор.

Сто миллионов чужих денег. Двенадцать своих в залог. Две недели.

Я сунул телефон в карман и пошёл обратно в палату.

телефонный разговор 14.05 2020

– В фонд «Джон энд Джон» было официально отправлено письмо, – проговорила Элизабет, когда мы созвонились чуть позже. – Мы строго и по пунктам уведомили их, что собираемся полностью выходить из сделки по «Модерне». Чётко прописали причину: бумага катастрофически раздута, вокруг неё раздут спекулятивный пузырь, и текущая котировка вообще не отражает реальной ценности, за которую она торгуется.

– И какой ответ пришёл от фондовых умников Джона? – с легкой иронией спросил я.

– Прислали сухую, снобистскую отписку, – Элизабет хмыкнула в трубку. – Заявили, что акция крайне перспективна и является их основной, ключевой ставкой в текущем сценарии. Они даже слушать ничего не хотят, Игорь. Считают, что мы просто проявляем трусость и упускаем главный актив года.

Я молча улыбнулся,. Слепая азартная уверенность на финансовом рынке – самый дорогой порок, за который Уолл-стрит всегда выставляет жесточайший чек.

Джон был пьян даже не столько успехом, сколько виртуальной, бумажной прибылью. При раздутой позиции почти под восемьсот миллионов долларов его текущие плюс двадцать процентов рисовали в отчётах красивейшую цифру – под две сотни миллионов чистого плюса. Для него это был не просто удачный трейд, а настоящий звёздный час. Момент, когда он искренне уверовал в собственную гениальность и решил, что ухватил бога за бороду.

Он не понимал простой истины: бумажный профит на спекулятивном хайпе – это пыль и иллюзия, пока ты не зафиксировал сделку и не вышел в кэш.

Я положил телефон на стол и тихо, молча усмехнулся. Картина складывалась идеальная в своей жестокости.

Как только выйдет разгромный разбор от STAT, а руководство «Модерны» объявит о допэмиссии и выбросит на рынок семнадцать миллионов новых акций, обваливая котировки, весь этот виртуальный праздник закончится. Две сотни миллионов иллюзорной прибыли испарятся за считанные часы, а следом позиция Джона с треском уйдет в кровавое пике – в глубочайший минус миллионов так под четыреста.

А сто миллионов реального убытка соинвесторы и совет директоров не прощают никому и никогда. Джона просто выкинут на улицу с волчьим билетом, перечеркнув всю его репутацию.

«Ну всё, Джонни... – подумал я, глядя в окно на серое московское небо. – Доигрался в великого инвестора. Готовься, Андрей. Скоро этот фонд и все оставшиеся деньги Джона перейдут к тебе в руки».

…Полина сидела напротив и смотрела на меня.

Я ловил этот взгляд минут пять. Поднимаю глаза – она смотрит. Встречаемся глазами – отводит.

– Поля. Что?

Она помолчала, как будто решала, стоит начинать или нет.

– Ты когда-нибудь слышал про мамбо?

– Нет. Это кто?

– На Гаити так называют жриц вуду. Моя тётя – мамбо. Та, которая живёт в Норт-Чикаго.

Я приподнял бровь.

– К ней приезжают люди, – продолжала Полина спокойно. – Иногда из других штатов. Одни просят помощи, другие хотят знать будущее. Некоторые привозят фотографии людей, которых она никогда не видела.

– И она им это будущее рассказывает?

– Не совсем. Мама говорит, что тётя видит в человеке то, чего он сам о себе не знает.

Я улыбнулся.

– А ты сама в это веришь?

– Раньше не верила.

Она сказала это так, что стало понятно: сейчас будет продолжение.

– Когда мы были в Лейк-Форесте, я показала ей твою фотографию.

– Зачем?

– Не знаю. Захотелось услышать, что она про тебя скажет.

Она замолчала и стала внимательно смотреть, как я это принимаю.

– И что она сказала?

– Сначала ничего. Долго смотрела на фото. Потом спросила, сколько тебе лет. Я ответила. Она покачала головой и сказала: нет, этот человек гораздо старше.

– Спасибо, конечно.

– Я тоже сначала подумала, что она про внешность. Но она объяснила, что дело не в лице. Она сказала, что ты похож на человека, много знает.

Я засмеялся.

Засмеялся громко и, кажется, на секунду раньше, чем следовало бы.

Надо было сделать паузу. Человек, которому сказали ерунду, сначала удивляется и только потом смеётся. А я засмеялся сразу, и Полина это, конечно, увидела.

– И ты решила рассказать мне об этом только сейчас?

– Я бы вообще не рассказала. Если бы не один разговор.

– Какой?

– С доктором Мариной.

Улыбка с моего лица сошла сама.

– Когда ты с ней разговаривала?

– На днях. Мы говорили про тебя.

– Естественно.

– Я спросила, почему вы расстались.

Вот за это я женщин отдельно уважаю.

Мужчина на её месте спросил бы про прогноз, про анализы и про то, когда будут снимать с аппарата. Потому что это, как ему кажется, единственное, что в данной ситуации имеет значение.

А женщина спрашивает то, что ей действительно интересно.

Я тут попробовал представить себе обратную картину. Вот знакомят меня с бывшим Полины. Пожали руки, сели, взяли по стакану.

И я ему: слушай, бро, а чего у вас там не сложилось?

Не бывает такого. Ни в одной стране мира, ни в одном возрасте, ни после какого стакана.

Мужики за столом обсудят работу, машины, деньги, политику, кто как пережил карантин и почему всё катится к чёрту.Даже женщин ,других понятно. При этом оба будут отлично знать, что сидят напротив человека, с которым у них одна женщина на двоих, и оба сделают вид, что этой темы просто не существует.

Не потому, что нам неинтересно. Ещё как интересно.

Просто мужчина такой вопрос не задаёт. Он молча составляет собственное мнение и уносит его с собой, и оно, между прочим, чаще всего оказывается неверным.

А женщины спрашивают напрямую. И получают ответ.

– Она долго молчала, – сказала Полина. – А потом сказала. «Иногда мне казалось, что я встречаюсь со стариком. Не внешне. Просто он смотрел на мир так, будто уже видел всё, что должно случиться. Его невозможно было удивить. Я рассказывала ему что-нибудь, а он смотрел на меня с такой грустью, как будто уже знал, чем всё кончится».

В палате ровно щёлкал аппарат.

– Понимаешь? – Полина придвинулась ближе. – Твоя Марина и моя тётя никогда друг друга не видели. Они вообще не знают о существовании друг друга. И сказали почти одно и то же.

– Совпадение.

– Я тоже сначала так подумала. Но тётя тогда спросила меня ещё одну вещь.

– Какую?

– Она спросила: он когда-нибудь говорил тебе о вещах, которые ещё не произошли?

Внутри у меня неприятно похолодело.

Не от мистики. От простой арифметики: я действительно говорил. Несколько раз. И каждый раз потом объяснял это чутьём, опытом и здравым смыслом.

– И что ты ответила?

– Что ты иногда говоришь странные вещи. Особенно про будущее.

Я отвёл взгляд к окну.

– И что твоя тётя?

– Она сказала: не спрашивай его, откуда он знает

Я посмотрел на Полину.

– И ты хочешь задать мне этот вопрос?

– Нет.

Она сказала это тихо и очень твёрдо.

Теперь давайте я объясню, что на самом деле произошло, потому что мистики тут ровно ноль.

Тётя-мамбо в Норт-Чикаго – женщина, которая тридцать лет каждый день разговаривает с людьми, пришедшими к ней со своей бедой. Это профессия. Она смотрит на человека и за минуту считывает то, что он сам про себя рассказывает лицом, руками и паузами.

Ей привезли фотографию. Но вместе с фотографией к ней пришла ее племяница, которая до этого явно рассказывала про меня не один вечер. И на вопрос «сколько ему лет» получила ответ, по которому можно строить что угодно.

Дальше дело техники. Сказать «он старше, чем выглядит» – это безошибочный ход, потому что так можно сказать про любого мужчину за сорок, у которого была тяжёлая жизнь. Спросить «он говорил о том, что ещё не случилось» – тоже безошибочный: любой мужчина хоть раз в жизни что-нибудь угадал, и женщина это обязательно вспомнит.

Всё это называется красивым словом «проницательность», а на деле является хорошо отработанным ремеслом. Я такое видел и в той жизни, и в этой, и в исполнении гораздо более дорогих специалистов, которые вместо карт и свечей используют слайды и слово «стратегия».

С Мариной ещё проще.

Она не пророчица. Она человек, который знал меня тогда, когда я только начинал вторую жизнь.

Представьте себе картинку со стороны. Ей двадцать. Мне восемнадцать. И этот восемнадцатилетний ведёт себя как мужик, который всё уже видел. Не суетится. Не хвастается. Не боится того, чего боятся все вокруг. И, главное, его невозможно удивить, потому что он и правда знает, чем кончится.

Странно было бы, если бы она этого не заметила.

Я объяснил это Полине, спокойно и по пунктам.

Она выслушала. Кивнула.

– Может быть, – сказала она. – Только Марина добавила ещё одну вещь.

– Какую?

– Что она много лет не могла это объяснить. А сейчас увидела тебя в коридоре и поняла. Она сказала: только теперь его глаза наконец совпали с его возрастом.

Я промолчал.

Что тут скажешь. Объяснение у меня было и на это. Человек в пятьдесят один после четырёх суток без сна выглядит ровно так, как выглядит, и глаза у него в этот момент совпадают с чем угодно.

Но вслух я это почему-то говорить не стал.

– Глупости, – сказал я. – Она не видела меня больше двадцати лет.

– Может быть, – опять согласилась Полина.

И тут же, без перехода:

– Ты знаешь, почему она ходит с палочкой?

– Нет.

– Пять лет назад она попала в аварию. Муж погиб на месте. У неё была клиническая смерть. Её собирали по кускам, в бедре стоит эндопротез,не удачный и врачи не думали, что она снова будет ходить.

Я молчал.

– И она сказала мне ещё кое-что, – Полина смотрела мне прямо в глаза. – Что это расплата. За то, что тогда она тебя оттолкнула. Ты хотел её спасти, а она не позволила.

Вот здесь я почувствовал, как во мне поднимается злость.

Не на Марину. На саму эту конструкцию.

Потому что нет никакой расплаты. Есть пьяный или уснувший водитель, есть скорость, есть встречная полоса и есть законы физики, которые работают одинаково для праведников и для мерзавцев. Женщина, которую собрали по кускам, не заслужила ничего. Ей просто не повезло.

А вот когда человек начинает объяснять собственную беду наказанием за поступок двадцатилетней давности, это значит, что человеку очень плохо и он ищет хоть какой-то порядок в том, в чём порядка нет.

– Я, если честно, даже рад, что она тогда оттолкнула, – сказал я.

– Почему?

– Потому что иначе я бы не встретил Катю.

–Катю, которая в итоге нашла себе другого мужчину– тихо сказала Полина

– Катю, которая подарила мне Аню и Настю-зло сказал я

Обе эти фразы про одного и того же человека, и обе абсолютно правдивы, и они прекрасно уживаются .

– Поля, – сказал я. – Давай заканчивать. Я во всю эту бредятину не верю и тебе не советую.

– Давай, – согласилась она.

И сразу добавила:

– Только Катя говорила, что ты забрал её жизнь. И что дышать свободно она начала только сейчас. Мне девочки рассказали.

Я встал и отвернулся к окну.

Знаете, что такое избалованный ребёнок? Это человек, который в своей избалованности перестаёт видеть то, что у него есть.

Поверьте мне как человеку, который в одной из своих жизней ночевал там, где ночевать нельзя, и считал, на что хватит денег до конца недели. Тот, у кого над головой нет крыши, а в животе пусто, думает ровно о двух вещах: о доме и о еде. Ему некогда искать виноватых, у него нет на это ресурса.

А тот, у кого крыша есть всегда, еда есть всегда и проблем нет вообще, рано или поздно начинает маяться дурью. И ищет, кто виноват в том, что ему скучно.

Он, мятежный, просит бури.

Классик, между прочим, это заметил до меня, и с тех пор ничего не изменилось.

Я сказал это вслух. Тихо, почти себе под нос.

Полина долго смотрела на меня.

– Ты сейчас говоришь как наши старейшины, – сказала она наконец. – Знаешь, чего я не понимаю? Иногда ты весёлый и лёгкий. А иногда ты как они. Тяжёлый, старый и мудрый.

Она помолчала.

– И вот это страшно.

Все конечно я могу объяснить , но вот как то я сюда попал ?

....

Седьмого мая Катю выписали.

Полину мне пришлось отправить домой раньше, и это была отдельная военная операция.

Уезжать она отказывалась наотрез. Приводила аргументы, все до одного правильные: что я не сплю, что я не ем, что я три недели подряд держусь на кофе и упрямстве и что бросать меня в таком состоянии нельзя.

Спорить с женщиной, которая права, бессмысленно. Значит, надо было заходить с другой стороны.

– Поль, – сказал я твёрдо, глядя ей прямо в глаза. – Тебе после клиники нужно минимум два дня отсидеть Это не обсуждается. И потом. Мы приедем с Катей, а дом не готов. Кто нас встретит? Кто всё организует? Серёга?

Сработало моментально.

Она развернулась и уехала, приняв задачу как боевой приказ. Правда, на прощание смерила меня таким долгим и тяжёлым взглядом, что я понял: манёвр мой был разгадан полностью, во всех деталях, ещё на середине первой фразы.

Просто она решила дать мне им воспользоваться.

Это, кстати, отдельное женское умение, о котором мужчины обычно не догадываются. Позволить тебе считать, что ты её переиграл.

Выписка выглядела совсем не так, как показывают в кино.

Никто не выходил своими ногами на залитое солнцем крыльцо. Катю вывезли в кресле, до лифта, потом до машины, потому что после трёх недель лежания и аппарата мышцы просто не держат человека, и это нормально.

Она была страшно худая. Волосы отросли и были корни. Голос сел после трубки и стал хриплым, чужим, будто чей-то ещё.

За три недели, которые она провела там, снаружи наступил май.

Она уезжала из города шел снег, а выехала все цвело. Всё распустилось и зазеленело, как будто кто-то, пока она была без сознания, перемотал плёнку .Планете Земля было все равно до пандемии

Всю дорогу она смотрела в окно и молчала.

Я тоже молчал, и мы за два часа не сказали друг другу и десяти слов.

В ковчег мы приехали к обеду.

И вот по тому, как она переступила порог, по её осторожным, каким-то вороватым движениям, по тому, как она обвела глазами двор, я всё понял.

Она была совершенно не готова к тому, что Влада здесь нет.

Умом она это, конечно, понимала. Но одно дело знать, а другое – войти в дом, где его нет, и убедиться, что действительно нет, и что спрашивать о нём не у кого, и что никто о нём даже не упомянет.

Девчонки выскочили на крыльцо и повисли на ней с двух сторон, и она обняла их и заплакала, а они держали её так, как держат что-то, что один раз уже чуть не потеряли.

Потом Василий Петрович молча взял её чемоданы и понёс к дальнему домику.

Те самые два чемодана. Которые она когда-то поставила у ворот не так, как ставят вещи, а так, как ставят ультиматум.

Он их просто взял и понёс. И не сказал ни слова, ни про тот день, ни про этот. Просто отнёс вещи дочери туда, где она теперь будет жить.

Учиться мне у него ещё и учиться.

Ни я, ни она за все эти дни не произнесли вслух ни одного слова о том, что на самом деле произошло.

Ни про Влада и его уход из квартиры. Ни про Коммунарку. Ни про то, кто и за что платил в клинике. Ни про развод, который всё ещё висел между нами со своими юристами и бумагами.

Молчали как два взрослых человека, которые точно знают, что стоит начать – и оно уже не остановится.

Но я её видел насквозь. Двадцать два года – это вам не шутки, за такой срок можно выучить человека лучше, чем он сам себя знает.

Она боялась.

Боялась до дрожи, до вжатых в плечи лопаток, что прямо сейчас, пока она слабая, худая, без голоса и без единого союзника в этом доме, я приду и предъявлю счёт.

Что я встану в дверях и скажу что-нибудь вроде: ну что, наигралась? Сдавайся. Возвращайся, я тебя, так и быть, прощу.

Она ждала этого удара каждую минуту и сжималась от каждой моей тени в коридоре.

И была, между прочим, абсолютно права, что ждала.

Потому что ещё месяц назад я бы именно так и сделал. С удовольствием. С расстановкой. Подобрал бы формулировки, выбрал момент, и слова у меня были заготовлены отличные, я их про себя обкатывал ещё в марте, когда она уезжала за ворота.

Так что всё в доме снова повисло в воздухе. Хрупкое, зыбкое и держащееся ровно на двух вещах: на моём эго и на её страхе.

Прошло два дня.

Я вышел из кабинета с кружкой кофе, дошёл до конца коридора и остановился.

Дверь в дальний домик, где Катя досиживала свой карантин, была приоткрыта.

Настя не выходила оттуда третьи сутки.

Она постелила себе прямо на полу, у кровати. Матрас, подушка, плед, рядом телефон и ноутбук для школьного зума, который она смотрела, не слыша ни слова.

Она сидела на этом матрасе, обхватив колени, смотрела на спящую мать и аккуратно разворачивала и сворачивала какие-то фантики от конфет. Просто чтобы чем-то занять руки.

А стоило Кате повернуться или чуть громче вздохнуть, Настя вскакивала.

Поправить подушку. Подать воду. Или просто положить ладонь ей на руку и подержать пару секунд.

Она проверяла, здесь ли ещё мать. Не исчезла ли обратно, туда, где аппараты, трубки и куда семнадцатилетних не пускают.

Я стоял в коридоре с остывающим кофе и смотрел на это, наверное, минут пять.

И вот там, в коридоре, меня наконец накрыло. Не эмоцией. Простым, абсолютно трезвым пониманием.

Что бы там между нами с Катей ни было. Какие бы Влады между нами ни стояли. Сколько бы я ни был прав, а я был прав, и это, кстати, самое опасное положение, в каком может оказаться мужчина.

Настя любит мать. Безмерно, без всяких условий и оговорок. Для неё Катя – это весь мир и единственный центр мира.

И если я сейчас, чтобы почесать своё самолюбие, встану в позу, выкачу ультиматум и начну выкручивать руки, я не выиграю ничего.

Я потеряю обеих.

Я останусь победителем на пепелище, в одиночестве, с прекрасно заготовленными формулировками.

Значит, надо отпустить. Перешагнуть, закрыть страницу и больше к ней не возвращаться.

И вот что странно.

Внутри не оказалось ни малейшего сопротивления.

Я прислушался к себе, как прислушиваются к больному зубу: а вдруг ещё дёрнет? Не дёрнуло.

Всё это добро – ревность, обида, желание доказать и наказать, бесконечная мысленная жвачка «а вот я ей скажу, а она мне ответит» – куда-то делось.

Оно сгорело. За три недели, полностью, без остатка.

В топке ушло всё: щелчок аппарата в тишине палаты, очередь скорых в белом облаке пара, ночная трасса, гаишник с жезлом, прихожая на Малой Бронной, телефон между пивными банками, счета на почту, сто миллионов чужих денег и двенадцать своих в залоге.

От прежней злости не осталось даже пепла. Осталась сухая чистая тишина.

Мне никто не сказал спасибо.

Ни Катя, что понятно. Ни Аня, ни Настя.

Ни одна из них ни разу не сказала: пап, спасибо, что вытащил маму. Ни разу не подошла с благодарностью, не сделала из этого события.

Для них это было само собой разумеющимся.

Отец должен был спасти их мать. Что тут обсуждать.

Так же, как не обсуждается, что утром будет электричество в розетке, а в доме будет тепло.