Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 36 страниц)

Глава 24 Корона

Официальный Нью-Йорк в последнюю декаду февраля двадцатого года жил в уютной, почти аристократической уверенности в собственном здоровье.

Городские сводки хранили гордое молчание: ноль подтверждённых случаев. Ноль. В отчётах департамента здравоохранения Манхэттен выглядел неприступной крепостью, а вирус оставался далёким экзотическим кошмаром из китайских репортажей и сводок с круизных лайнеров, застрявших где-то в Азии.

У физической реальности был свой отсчёт, и он с бумагами не совпадал.

Вирус к тому моменту уже ездил по Первой авеню, поднимался в скоростных лифтах финансового квартала и стоял в душной подземке в час пик, прижатый к чужим спинам.

Он спокойно проходил через терминалы аэропорта, потому что проверяли там не людей, а маршруты.

Тут надо объяснить, как именно система ослепла. Это не про глупость и не про заговор, это про инструкцию.

Тестов не было. Точнее, они были, но их было мало, и первые партии оказались бракованными – это выяснится позже и станет отдельным скандалом.

А инструкция сверху требовала проверять только тех, кто предъявит билет из определённых мест Китая или докажет контакт с уже подтверждённым больным.

Логика железная. Если ты не был в Ухане – ты не болен. Если ты не был в Ухане, тебя и тестировать незачем.

Значит, подтверждённых случаев ноль.

Значит, контактировать не с кем.

Значит, тестировать по-прежнему незачем.

Круг замкнулся, и внутри этого круга город прожил три недели.

Для человека, свалившегося в эти дни между девятнадцатым и двадцать восьмым февраля, картина складывалась почти мистическая.

Ты горишь, тело ломит, кашель сухой и рвёт грудь изнутри. Приезжает врач – хороший, дорогой, с прекрасным образованием. Слушает лёгкие, смотрит горло, аккуратно поправляет манжеты.

И говорит:

«Обычная сезонная инфекция, сэр. Переутомление, стресс, сквозняки. Не читайте газет, в Нью-Йорке всё спокойно».

И он не врёт. Он говорит ровно то, что написано у него в протоколе.

Официальный отсчёт начнётся первого марта.

А те, кто провёл эти десять дней в лихорадке, навсегда запомнили, как выглядит абсолютная слепота цивилизации за секунду до того, как её накроет.

Утром у меня запершило в горле.

Я, как вы помните, решил, что это от холода.

Как я понял, что заболел?

Проще некуда.

Андрей принёс кофе и пончики. Те самые, из пекарни на углу, которые я обычно сминал за две минуты ещё горячими.

Я взял один, откусил и замер.

Во рту была сухая безвкусная субстанция. Как будто зажевал прессованный картон.

Ни сахара. Ни корицы. Ни того запаха горячего теста, ради которого туда вообще стоит заходить.

Вкус выключился. Не ослаб, не притупился – выключился, как рубильником.

И я – наивный чукотский юноша пятидесяти одного года от роду – пожал плечами.

Подумал: простыл. Заложило.

Положил пончик обратно, налил кофе и пошёл дальше ходить по номеру, покашливать, перекладывать распечатки и щедро заражать всё живое в радиусе двух метров.

Человек, который знает про этот вирус больше, чем весь департамент здравоохранения штата.

Человек, который за десять дней до этого объяснял беременной дочери, как работает передача от бессимптомных.

Откусил безвкусный пончик и пошёл работать.

Второй звонок прозвенел ближе к обеду, когда вернулась Полина.

Она вошла, сняла пальто, поморщилась и спросила:

– Кто тут так надушился?

– В смысле?

– Игорь, пахнет на весь номер.

Она подошла ближе, наклонилась и потянула носом у моего плеча.

– Это ты. Ты чем-то залился.

Я утром брызнулся одеколоном. Как всегда, два раза, машинально, после бритья.

Только я его не почувствовал.

Ни утром, ни сейчас.И брызнул еще и еще

Я поднял руку, поднёс запястье к лицу и вдохнул.

Ничего.

Я нюхал собственное запястье, залитое одеколоном так, что человек в двух шагах морщится, – и не чувствовал вообще ничего.

Вот тут у меня внутри всё встало на место.

Потому что я знал, что это значит.

И был, вероятно, единственным человеком в этом городе, который знал.

Про потерю обоняния тогда не говорил никто.

Ни врачи, ни новости, ни ВОЗ. Этот признак начнут обсуждать только в конце марта, а в официальные списки он попадёт ещё позже.

В феврале двадцатого человек, потерявший запахи, шёл в аптеку за каплями от насморка, и аптекарь его прекрасно понимал.

А я стоял посреди номера с поднятым к носу запястьем и знал точно.

Не подозревал. Знал.

Есть особая мерзость в том, чтобы получить подтверждение таким способом.

Я тридцать пять лет живу с этим знанием. Я им зарабатывал, я им спасал, я им торговался со стариками и пугал зятя.

И первый раз в жизни оно сработало против меня.

Оно мне не помогло. Оно мне просто сообщило приговор на восемь дней раньше, чем сообщили бы врачи.

– Полина. Отойди от меня. Отойди к двери.

– Что?

– Отойди.

Она отошла.

Я отправил Андрея в аптеку.

Задача была простая: маски, любые, сколько дадут, и нормальный градусник.

Он вернулся через сорок минут с двумя упаковками – по десять штук в каждой – и сказал, что это последние в двух ближайших аптеках и что провизор посмотрел на него с интересом.

Двадцать масок.

Через три недели за такую коробку будут драться. Через месяц люди начнут шить их дома из марли, а государства – перехватывать чужие грузы прямо на лётном поле.

А в тот день я купил двадцать штук, и на меня посмотрели с интересом.

Градусник пискнул.

Тридцать семь и пять.

Всё.

Пазл сложился.

Я стоял посреди номера в дорогом отеле, с градусником в руке и безвкусным пончиком на тарелке, и понимал простую вещь.

Пока официальный Нью-Йорк рапортует о нулях, пока врачи выписывают средства от сезонного гриппа, а биржевые брокеры доедают свои стейки – я тихо, без шума и без всякой торжественности становлюсь одним из первых больных этого города.

Не «одним из». Одним из первых.

А теперь самое неприятное.

Я сел и начал считать назад.

Симптомы пошли утром девятнадцатого – першение. Значит, заразился я примерно за три-пять дней до.

То есть где-то между четырнадцатым и шестнадцатым.

Где? Да где угодно. Самолёт из Чикаго. Аэропорт. Метро, на котором я, романтик, поехал к Полине вместо такси. Ресторан. Лифт. Такси. Отель.

Найти источник невозможно, и искать его бессмысленно.

Важно другое.

Заразным человек становится примерно за двое суток до первых симптомов.

Значит, я был заразен с семнадцатого.

Дальше я просто перечислил.

Семнадцатое. Весь день с Андреем в номере, стол на двоих, одни и те же распечатки, один и тот же кофейник.

Восемнадцатое. Опять Андрей, весь вечер. Ночью – Полина.

Девятнадцатое, то есть сегодня. Андрей. Полина. Официант, который принёс завтрак. Горничная. Человек на ресепшене, которому я минуту объяснял насчёт счёта.

А ещё позавчера Андрей поехал от меня домой.

Домой – и слава богу Алиска с Иваном улетели.

Вот здесь, если по-честному, у меня впервые за весь февраль по-настоящему похолодело внутри.

Не когда мне сказали про суд. Не когда меня клали на асфальт лицом вниз.

А сейчас.

Я двенадцать дней строил конструкцию, чтобы увезти семью подальше от этой заразы.

Я продал дом. Я поссорился с женой. Я выкрутил руки восьмидесятилетнему старику. Я посадил дочь в самолёт и отправил её поднимать ковчег.

Я всё рассчитал.

Кроме одного.

–

Что мог заразу в этот ковчег принести лично .

Я снял с тарелки безвкусный пончик, посмотрел на него и выбросил в мусорное ведро.

Потом надел маску.

И взял телефон, чтобы позвонить Алисе. Мой полет 1 марта отменяется и Андрея тоже

Весь день, несмотря на насморк и ломоту, которая разбирала тело по суставам, я продолжал работать.

Номер у нас был двухкомнатный. Я лёг в спальне и официально объявил её заразным сектором.

Так и сказал: заразный сектор. Вслух, серьёзным голосом, в половине третьего дня.

Тут, кстати, стоит отметить одну деталь.

Слова «карантин», «самоизоляция», «социальная дистанция» в феврале двадцатого ещё ничего не значили. Их знали эпидемиологи и человек двести любителей.

Никаких правил не существовало. Никто не требовал носить маски, не разводил людей по секторам и не считал метры.

То есть я ввёл карантин в отдельно взятом гостиничном номере примерно за три недели до того, как это слово выучила планета.

И вот вам результат: карантин не сработал.

Ни на секунду.

Первым сломался Андрей.

Точнее, он даже не ломался – он просто отказался уходить.

Я его гнал. Я сказал: собирайся, езжай домой, сиди там и не приближайся ко мне неделю.

Он посмотрел на меня, махнул рукой и уселся в кресло прямо у прохода в спальню.

– Какой смысл, Игорь?

– Такой, что ты можешь не заболеть.

– Я вчера с тобой пил из одной бутылки. Позавчера мы восемь часов сидели за одним столом. Ты мне в лицо кашлял два дня.

Он пожал плечами.

– Поздно пить боржоми. Бункер не спасает.

Он был прав, и я это знал лучше него.

Если человек три дня просидел со мной в одной комнате, его судьба уже решена – и решена она была позавчера, а не сейчас.

Карантин работает до. После он превращается в ритуал.

С Полиной мы едва не переругались в дым.

Я требовал. Не просил – требовал, тем самым голосом, которым разговаривают с подчинёнными и который дома употреблять нельзя.

Надень маску. Собери вещи. Езжай к себе. Не подходи ко мне ближе двух метров.

Зачем тебе это? Зачем тебе хватать эту дрянь? У тебя мать, к которой ты собралась переезжать. Иди отсюда.

–

Она молча слушала.

Потом не выдержала.

– Перестань строить из себя одинокого волка!

Она сказала это громко, на весь номер, и Андрей в кресле сделал вид, что его тут нет.

– Ты что, самый умный? Думаешь, ты тут один всё решаешь?

Она стояла посреди комнаты – тонкая, взъерошенная, с горящими глазами.

– Даже если сейчас всё рухнет к чертям, границы закроют и самолёты перестанут летать – мы всё равно никуда не денемся. Я тебя не брошу. Понял? И не надейся.

И я замолчал.

Первый раз за очень долгое время мне было нечего ответить.

К вечеру за окном стемнело.

Мы так и просидели втроём в этом двухкомнатном номере.

Трое соединенных невидимой заразой людей, которые за две недели намертво связали свои судьбы, – и всё это накануне крупнейшего обвала за сто лет.

Часов в восемь Андрей молча взял градусник.

Померил.

Посмотрел.

Ничего не сказал, положил обратно на стол и пошёл на кухню налить воды.

Я взял градусник и посмотрел сам.

Тридцать семь и восемь.

–

– Андрей.

– Ничего не хочу слышать, – сказал он из кухни. – Я предупреждал, что бесполезно.

Полина легла спать со мной.

Просто пришла в спальню, откинула одеяло и легла.

Я даже не стал ничего говорить. Смысла не было никакого: если она собиралась заразиться, она это уже сделала, ещё позавчера, и мои возражения годились разве что для чистой совести.

–

Вот так мы соблюдали карантин.

Вот так его будут соблюдать все.

–

Я потом много об этом думал.

Через месяц полмира будет сидеть по домам, а вторая половина – объяснять, почему именно ей можно выйти.

И у каждого будет своя причина, и каждая причина будет уважительной.

Отвезти маме лекарства. Проведать одинокого друга. Выгулять собаку, которой обязательно надо в тот самый парк. Съездить на дачу, потому что там воздух. Обнять внука один раз, я же в маске.

Миллиарды людей, каждый из которых точно знает, что правила – для остальных.

–

И вот что я хочу сказать про это без всякого морализаторства.

Я не имею права судить ни одного из них.

Потому что в тот вечер я знал про эту заразу больше, чем девяносто девять процентов врачей планеты. Я знал, что будет в марте, в апреле и в мае. Я знал цифры смертности по возрастам.

И я нарушил все правила за шесть часов.

Не потому, что дурак. А потому, что в кресле сидел человек, которого бесполезно было выгонять, а в дверях стояла женщина, которая сказала «я тебя не брошу».

–

Карантин ломается не о глупость.

Он ломается о людей.

Причём о самое лучшее, что в них есть, – а вовсе не о худшее.

Вот почему он никогда и нигде не работает полностью. И вот почему, если честно, я рад, что не работает.

–

Ночью я проснулся от жара.

Полина спала рядом, отвернувшись к стене. За стеной в номере кашлял Андрей.

Я лежал, смотрел в потолок и думал, что вот теперь всё по-настоящему и началось

А вот сейчас.

Глава 25 Корона 2

21 февраля

08:00. Китай. Число заболевших продолжает расти, но темпы новых заражений снижаются. Заголовки осторожно оптимистичные.

10:30. Южная Корея. Резкий рост. Очаг формируется в Тэгу. За сутки цифры удваиваются.

12:15. Иран. Власти сообщают о новых случаях и о смертях. Становится окончательно ясно: вирус давно вышел за пределы Китая.

14:40. Италия. На севере страны выявляют новых заражённых. Начинает складываться первый крупный европейский очаг.

15:30. Нью-Йорк. Уолл-стрит открывается снижением.

18:00. Золото растёт. Деньги уходят в защитные активы. Технологический сектор и всё, что связано с поездками, под давлением.

22:00. Закрытие. Промышленный индекс минус ноль восемь. Широкий рынок минус один и одна. Технологический минус один и восемь.

Второй день падения подряд.

–

Всё это я узнал потом.

Тот день я помню смутно, сквозь плотный лихорадочный бред.

–

Температура подскочила почти до сорока.

Я уплывал и выныривал. Просыпался от мокрого пота, от того, что кто-то менял компресс, от тупой боли, которая шла по всему телу равномерно, без единого чёткого места.

. При сорока человек перестаёт быть собой. Мысли идут, но идут чужие и по кругу.

Я в ту ночь несколько раз разговаривал с Петром Васильевичем. Подробно, с деталями. Он умер в две тысячи пятом.

В какой-то момент в номере появились врач и медсестра.

Их вызвала Полина. Сам момент звонка выпал у меня из памяти полностью.

Врач долго слушал лёгкие, хмурился, что-то спрашивал у медсестры вполголоса.

Потом сказал, что настоятельно рекомендует госпитализацию. Прямо сейчас.

Я отказался.

Категорически.

Объясню почему, раз уж со стороны это выглядит как упрямство идиота.

Во-первых, класть меня будут в общую палату с диагнозом «тяжёлое респираторное». Тестов нет, отдельных боксов под это никто ещё не разворачивал, и рядом со мной окажутся люди с обычным гриппом, которых я заражу за сутки.

Во-вторых, через три недели эти же приёмные покои станут тем, чем они станут, и мне очень не хотелось оказаться там в тот момент, когда всё начнётся, – не местный, без страховки местного образца и без права выйти.

А в-третьих – и это, пожалуй, главное – мне надо было работать.

–

Жаропонижающее немного сбило температуру, и минут на десять голова прояснилась.

Я этими десятью минутами воспользовался.

Продиктовал врачу, что мне нужно. Внутривенный доступ. Растворы для капельниц. Кислородный баллон с маской. И медсестру – не разово, а дважды в день, утром и вечером, пока не отпустит.

–

Врач удивился.

По-настоящему. Он не ожидал такого списка от пациента

– Вы медик?

–нет.

Он посмотрел на меня внимательно и спорить не стал.

Сказал, что всё это спокойно покупается в аптеке через квартал, что медсестру он пришлёт свою, и что если станет хуже – я позвоню, и он приедет в любое время суток.

Внутривенный катетер ставит отказался и ушёл.

–

Медицина за деньги в этой стране действительно прекрасна.

Я это, между прочим, знал заранее: в той жизни я отучился три года и отработал в больнице, где всё то же самое делалось строго по протоколу и без вариантов.

Разница только в том, что там протокол один, а здесь их два. Один для тех, кто может заплатить за домашний визит. Второй для всех остальных.

Единственное, что я успел сказать Полине перед тем, как окончательно провалиться:

– Докупи ещё на четыре миллиона. Маски. и купи все по списку

Она что-то ответила.

Я уже не услышал.

Когда я открыл глаза, за окном было темно.

Тело ощущалось так, будто его пропустили через мясорубку. Суставы выкручивало, во рту стоял сухой металлический привкус.

Зато голова работала.

Это, кстати, особенность такого состояния: жар уходит, и на два-три часа сознание становится удивительно чистым. Потом возвращается, но эти часы твои.

Я пересилил слабость, приподнялся на локтях и посмотрел на экран.

Ставки начали работать.

Биржа впервые надломилась.

Не рухнула – надломилась. Два дня подряд вниз, и, что важнее цифр, изменился тон сводок. В аналитике впервые открыто написали, что глобальная деловая активность падает из-за эпидемии.

Не «может упасть». Падает.

Человек по имени Мировая Биржа, который ещё в среду страдал манией величия и ставил рекорд за рекордом, на моих глазах начал сползать в депрессию.

Так это всегда и выглядит.

Сначала он не верит. Потом слегка нервничает. Потом делает вид, что ничего не произошло, и отыгрывает половину назад.

А потом до него доходит.

Я кое-как поднялся на ноги и дошёл до гостиной, держась за стену.

Андрей спал на диване.

Дышал прерывисто и тяжело. Лицо осунулось, губы запеклись, на лбу выступил крупный холодный пот.

– Давай всё, что принесла, – тихо сказал я.

Полина устало выдохнула.

– Игорь. Ему надо в больницу.

Да.

Ему действительно надо в больницу.

Вот это я хочу сказать сразу и честно, чтобы потом никто не думал, будто я в ту ночь чего-то не понимал.

Понимал я всё.

Только дальше начиналась арифметика, и она была такая.

Если Андрей попадёт в больницу, его оттуда не выпустят минимум две недели. С такой температурой и такими лёгкими – минимум.

А я хоть убей не помню точных дат, когда именно закроют небо над Америкой и когда закроют Москву. Помню, что в марте. Помню, что за считаные дни. Числа – нет.

Если он застрянет здесь – я не улечу. Это не обсуждается: бросить мужа своей дочери одного, в закрытой стране, больного, я не смогу, и Алиса мне этого не простила бы до конца жизни.

Значит, останусь я.

А если останусь я – останется и Полина. Она сегодня вечером это уже объяснила, громко и на весь номер.

И крышка мышеловки захлопывается.

–

А в это время в Москве.

Алиса на седьмом месяце.

И кто там будет старшим, если нас троих тут запрут?

Серёга – мужик под шестьдесят, который двадцать пять лет всё делает правильно, но которому никто никогда не давал решать.

Катя с девочками.

Или, может, её Владик.

Смешно.

Вот это и называется отсутствие выбора.

Не когда тебе тяжело выбирать. А когда ты садишься, честно раскладываешь все варианты и обнаруживаешь, что плохие – все.

Значит, лечимся здесь.

Медикаменты мы взяли с запасом, кислород стоит в углу. Как лечат эту заразу, я знаю – И есть одна граница, которую я себе провёл сразу и жёстко.

Граница называется сатурация.

Процент кислорода в крови.

Пока дыхание держится – мы сидим здесь и работаем по протоколу. Как только начнёт падать по-настоящему – я звоню, и никаких разговоров, никаких «я не поеду», никакого мужского упрямства.

Тогда скорая, интубация, реанимация, и пусть закрывают что хотят.

И вот тут, кстати, был единственный плюс во всей ситуации.

Аппаратов искусственной вентиляции в нью-йоркских клиниках сейчас пока хватает.

Пока.

Через три недели их будет не хватать, и врачам придётся выбирать, кому подключать. Об этом ещё напишут книги.

Но сегодня двадцать первое февраля, и если Андрею понадобится аппарат – он его получит.

Это, если хотите знать, и был главный аргумент. Не в пользу того, чтобы везти его сейчас.

В пользу того, что у меня есть запас времени и я могу рискнуть.

– Полина. Давай катетер и готовь систему.

– Игорь, тебе лежать надо!

В её голосе прорезалась та звенящая тревога.

– Полина. Я сказал – давай катетер.

Она принесла.

Я сел на край дивана рядом с зятем и минуту просто смотрел на его руку.

В этой жизни я не ставил их ни разу.

В той – ставил постоянно. Годы в отделении, десятки в неделю, к концу первого месяца ты перестаёшь об этом думать вообще.

Более 50 лет я не их не ставил ..

Сейчас и проверим, что сильнее: мутная от лихорадки голова или моторная память той жизни.

Я всю жизнь принимал решения на большие деньги.

Ставил деньги. Подписывал бумаги, после которых люди теряли бизнес. В девяносто восьмом одним звонком решил судьбу сорока человек, работавших у меня.

И ни разу – ни разу за тридцать пять лет – я не чувствовал того, что почувствовал в ту минуту.

–

Потому что деньги можно вернуть.

Ошибся – заработал снова. Это, в конечном счёте, просто цифры на экране, и я это знаю лучше многих.

А тут передо мной лежал мужик тридцати шести лет.

Муж моей дочери. Отец моего внука. Отец девочки, которая родится в мае.

И решение принимал я.

Не врач. Не он сам – он спал. Я.

Если я ошибся в расчёте – если эта штука у него пойдёт не так, как я помню, если ночью он начнёт задыхаться, а я просплю, – то утром я буду звонить своей беременной дочери.

И говорить ей что-то.В первый раз в жизни я понял что чувствует врач в больнице

Вот что такое ответственность.

Не когда ты рискуешь своими деньгами. И даже не когда рискуешь своей жизнью – своей как раз легко, я в феврале это выяснил на мокром асфальте.

А когда ты решаешь за другого человека, и он про это даже не знает.

Руки у меня дрожали.

Не сильно. Но дрожали, и я это видел.

С первого раза не вышло.

Со второго тоже.

Я весь измазался в крови – его и потом своей, потому что снял перчатку не той рукой.

На третий получилось.

Я подключил систему, проверил, как идёт, и выпрямился.

Голова закружилась так, что пришлось опереться о спинку дивана.

–

И тут я поймал взгляд Полины.

Она стояла в двух шагах и смотрела на меня с тем самым выражением, которое я у неё уже видел.

Не разучилась ещё удивляться.

Я усмехнулся про себя. Ничего, девочка. Сейчас ты удивишься больше.

– Крови боишься? – спросил я.

Она помотала головой.

– Хорошо. Бери перчатки.

Она взяла.

Натянула, посмотрела на меня.

– Зачем?

– Ставить будешь мне.

Вот тут она отступила на шаг.

– Игорь, нет.

– Полина.

– Нет. Я не смогу. Я вообще никогда…

– Знаю, что никогда.

Я сел на край кровати и закатал рукав.

–

– Слушай меня внимательно, повторять не буду.

У меня сейчас тридцать девять. Через час может быть сорок. При сороковой я перестаю соображать – это уже было сегодня утром, я разговаривал с покойником и не заметил.

Андрей лежит и не встанет до утра.

Сиделка ставить не будет.

Она стояла и смотрела на меня.

– Если я отключусь, а система у меня встанет или сместится, – ты будешь единственный человек в этом номере, кто в состоянии что-то сделать.

Не потому, что ты хочешь. Потому что больше некому.

– А если я сделаю неправильно?

– Тогда сделаешь неправильно. И мы попробуем ещё раз.

– Игорь, я боюсь.

– Правильно боишься.

Я протянул ей руку.

– Давай.

Я никогда никого не учил этому.

Я объяснял ей коротко, по шагам, ровным голосом – тем самым, которым двадцать лет объяснял людям, что надо делать, когда всё горит.

Она слушала. Руки у неё тряслись.

С первого раза не вышло.

Она отдёрнулась, как от огня, и сказала «прости», и я увидел, что у неё мокрые глаза.

– Ещё раз.

– Игорь…

– Ещё раз, Полина.

Со второго тоже не вышло.

Она отвернулась, постояла секунды три, вытерла лицо предплечьем – руки были в перчатках, лицо она вытерла локтем, и это почему-то запомнилось мне лучше всего остального.

Потом развернулась обратно.

С третьего получилось.

Она подключила систему, проверила, как я показал, и выпрямилась.

Постояла.

Потом молча ушла в ванную, и я слышал, как там долго текла вода.

Вышла она минут через пять. Лицо мокрое, глаза красные, перчаток нет.

Села рядом на пол, привалилась спиной к кровати и сказала:

– Больше никогда меня об этом не проси.

– Договорились.

Я соврал, конечно.

Я прекрасно понимал, что за следующие двое суток попрошу её ещё раз, и не раз.

Так и вышло.

И вот тут, если позволите, одно замечание про самого себя.

Я в ту ночь заставил двадцатипятилетнюю женщину сделать то, чего она не хотела и боялась.

Я давил. Я не уговаривал – я просто не оставил ей выхода, а это я умею лучше всего на свете.Не объясняя зачем

И объяснил себе это очень красиво: некому больше, обстоятельства, крайняя необходимость.

Ровно теми же словами я объяснял себе продажу дома. И декабрьскую отправку девчонок в Нью-Йорк. И двадцать два года, в которые я решал за жену, что ей нужно.

Разница была одна.

В ту ночь это действительно было необходимо.

–

Хотя, если честно, мне и в остальных случаях так казалось.

Вот и всё.

Я в ту ночь никого не вылечил. Я не врач и не делаю вид, что врач.

Я просто действовал по протоколу, который мне вбили в той жизни, в стране, где медицину ставили люди с военным прошлым.

Там всё построено на порядке. Сначала первое. Потом второе. Потом третье.

Медбрату не надо быть гением. Медбрату надо делать по порядку и не пропускать пункты. Гениев в реанимации не любят.

Я тридцать лет потом смеялся над этой муштрой.

А в ту ночь она меня спасла.

Полина всё это время ходила туда-сюда с водой, полотенцами и телефоном.

И кашляла.

Коротко, в кулак, отворачиваясь.

Она думала, что я не слышу.

Значит, и её надо было укладывать.

–

Я дошёл до стола, нашёл, таблетку снотворного, растворил в воде. Дал что-то от кашля.

Она выпила молча. Не спорила, не отказывалась, не говорила, что с ней всё хорошо.

Просто выпила, потому что понимала: спорить сейчас – это отнимать у меня время.

–

Я отвёл её в кровать и сказал, чтобы бы поспала хотя бы час

Она уснула через минуту.

Я сел рядом со своей системой, откинулся в кресле и стал ждать медсестру.

Свободного градусника не было – один стоял у Андрея, второй Полина куда-то задевала.

Поэтому я взял прибор, который меряет кислород, и надел ей на палец.

Посмотрел на цифру.Норма

Я вернулся к столу, опустился в кресло и развернул котировки.

Индексы медленно, но неотвратимо сползали в красную зону.

Врач не имел права поставить капельницу человеку в соседней комнате. Городские чиновники по-прежнему рапортовали о чистом городе и нуле подтверждённых случаев.

В номере лежали трое больных, из которых официально не болел ни один.

А наш финансовый план наконец заработал.

Ну хоть что-то.