Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)

Текст добавлен: 2 октября 2026, 23:00

Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

Жанр:

Попаданцы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 36 страниц)

Назад к карточке книги

–

Восемьдесят миллионов на экране.

Один киви на тумбочке.

Мне было понятно, что из этого дороже.

Глава 28 Пятница 28 февраля

28 февраля.

Выход из акций масок я назначил строго на открытие пятницы. И дело было вовсе не в каком-то феноменальном аналитическом умозрении, а в том, что из той, прошлой жизни я отчётливо помнил дневной график именно этой бумаги: быстрый, почти безумный взлёт и последующий за ним стремительный, безжалостный обвал.

Поэтому, На открытие. Без вариантов.

Обычно на самом пике чужой паники происходит одно и то же. Человек сидит и смотрит на колоссальную незафиксированную прибыль, но физически не может её взять. На зеленое свечение цифр в терминале накладывается тихий, очень убедительный внутренний голос: «Подожди. Ещё чуть-чуть. Ещё пару центов. Подержи ещё хотя бы день».

Этот шепоток погубил больше инвесторов и трейдеров, чем все мировые финансовые обвалы вместе взятые. Человек, не способный своевременно забрать прибыль, психологически ничем не отличается от человека, не способного резать убытки. Это одна и та же болезнь, просто развивающаяся в разных направлениях.

Любой, кто хоть немного интересовался психиатрией, легко узнает здесь симптомы клинической мании. Сидя на бумажной прибыли, человек мгновенно заражается грандиозностью: его эго взлетает до небес, в голове разворачиваются фантазии о покорении мира, а сам он начинает искренне считать себя гением и истинным хозяином жизни. Но стоит рынку развернуться в минус – и та же самая психика мгновенно проваливается в жесткую, беспросветную депрессию. Мир перекрашивается в чёрные тона, накатывает липкий страх, а на смену всемогуществу приходит выжигающая изнутри ненависть к самому себе и ощущение полного ничтожества.

Я знал этот механизм слишком хорошо. В торговле эмоциональная раскачка – это смертный грех. Именно поэтому, пока рынок бредил, а цифры в терминале провоцировали поддаться мании, я хотел оставаться холоден. Нажать кнопку «закрыть позицию» точно на открытии сессии означало не просто забрать миллионы чистой прибыли. Это означало сохранить контроль над собственным разумом и не позволить рыночной шизофрении уничтожить наш главный замысел.

Мы пришли на этот рынок не за надеждами.

Но в любой идеальной комбинации всегда есть своё «но».

Я встал рано утром и впервые за эти дни почувствовал, что болезнь наконец отступила. Здоровье, конечно, ещё не вернулось в норму – внутри оставалась липкая, свинцовая слабость, а грудь периодически разрывал сухой, глухой кашель. Но. Жизнь медленно возвращалась в тело.

Полины в спальне не оказалось. Из ванной доносился шум воды – Андрей проснулся раньше и залез под душ. До открытия биржевых торгов и того самого торжественного звонка оставался ровно час. Наш выход из масок был расписан по секундам, и я решил спуститься вниз, перевести дыхание и принести всем свежий кофе с теми самыми пончиками.

Выйдя из отеля, я жадно вдохнул утренний,холодный воздух. Лёгкие тут же отозвались сухим спазмом, а перед глазами на секунду всё поплыло – голова закружилась так сильно, что пришлось на пару мгновений замереть, прислонившись к холодной каменной колонне. Организм всё ещё был слишком слаб после перенесенного шторма. Но я переборол подступающую тошноту, дошёл до кафе через дорогу, забрал бумажный пакет с горячими пончиками и три больших стакана эспрессо.

Поднявшись обратно на наш этаж, я тихо шёл по мягкому ковру коридора. И прямо возле нашей двери замер.

Она была слегка приоткрыта – тёмная щель нарушала привычную изоляцию номера. Я уже собирался толкнуть её носком ботинка, как из глубины гостиной донёсся голос Полины.

Она говорила по телефону. Быстро, негромко, на беглом французском.

Я застыл.

В этой жизни я этот язык хорошо. Мы много времени провели во Франции, я говорил на нём с Алисой каждый день, и эти интонации у меня в голове лежат до сих пор.

Первая мысль была.

Женщина, которая спит со мной уже два месяца, говорит на языке, о котором не обмолвилась ни словом.Она говорила на испанском с мамой, это я слышал,но французский первый раз

Вторая мысль пришла через секунду.

Потому что это, вообще-то, её родной язык.

Её мать приехала с Гаити. Там говорят по-французски. Там на нём учатся в школе, читают книги и разговаривают с собственной матерью.

Никакой загадки. Никакой тайны.

Просто я ни разу её об этом не спросил.

Я знал, откуда её мать. Я слышал про рынок со специями, про две работы, про сестру. Я знал, сколько она платит за квартиру и как зовут соседа с гантелью.

И мне ни разу не пришло в голову спросить, на каком языке эта женщина разговаривает со своей матерью.

–

Вот вам портрет человека, который всю жизнь гордится тем, что читает людей.

–

Я собирался толкнуть дверь носком ботинка.

И не толкнули снова застыл.

– Нет, мама. Я понимаю, что это грех.

Пауза.

– Да, он женат. Я знаю, мама. Я всё знаю.

Пауза длиннее.

– Он не католик. Он русский.

Ещё пауза.

– Да. Он тесть моего босса.

Я стоял в полутёмном коридоре на мягком ковре, и картонные стаканы жгли мне пальцы.

Я этого не замечал.

– Мам, послушай меня. Послушай, не перебивай.

Ей, судя по всему, дали сказать.

– Мне двадцать пять лет. Я три года работаю на двух работах. Я не была на свидании два года..

Пауза.

– Нет, не потому что некрасивая. Потому что некогда.

– Я ничего не чувствовала, мама. Совсем ничего. Я просто работала, училась и спала.

Голос у неё был ровный. Она не жаловалась – она объясняла.

– И я думала, что так и будет всегда. Я к этому привыкла и не считала это несчастьем.

– А потом пришёл человек.

Тишина.

– Нет, мама. Он мне ничего не дал. То есть дал, но я отказалась, и больше он не предлагал.

– Нет. И не обещал.

– Ничего не обещал, мама. Вообще ничего. Ни разу.

Она помолчала.

– И знаешь, Это единственное честное, что со мной случилось за всю жизнь.

Мне очень хотелось уйти.

Я стоял и не мог сдвинуться с места.

– Он уезжает, мама.

Голос впервые дрогнул. Один раз, на одном слове.

– Через десять дней. Может, через двенадцать.

– Нет, он не бросает. Тут нечего бросать, мам, у нас нет никаких «нас». У него там дочь рожает в мае. У него там дети. Он должен быть с ними, и он будет с ними, и это правильно.

– Нет, я его не отговариваю.

– Мама, я бы себя не уважала, если бы отговаривала.

Долгая пауза. Видимо, мать говорила.

– Да.

– Да, мама.

– Да, я знаю, что это плохо кончится.Это уже плохо кочилось

И потом она сказала это.

– Мам.

Пауза.

– Я его люблю.

Сказала она это очень просто.

Без надрыва, без слёз и без всякой торжественности. Так говорят «у меня температура» или «завтра дождь».

Как факт, который её саму, похоже, удивляет больше, чем мать.

– Да, я понимаю, что это ничем не кончится.

– Я знаю, мама.

– Я не строю никаких планов. У меня нет ни одного плана, честное слово.

– Он улетит, я доучусь. Год – и всё пройдёт. У меня диплом, у меня работа, я перееду к вам, куплю половину тётиного дома, и всё будет нормально.

Пауза.

– Всё будет нормально, мама. Не плачь.

Три стакана кофе. Пакет с пончиками, от которого ещё шёл пар.

Я их держал и не чувствовал ни рук

За последние пять лет брака Катя ни разу не сказала мне «я тебя люблю» просто так, без повода. Говорила – но в ответ, или в день рождения, или когда мирились.

Я, кстати, тоже.

Мы оба считали, что это подразумевается.

–

А тут женщина сказала это по телефону своей матери, зная, что через десять дней я улечу, и точно зная, что я этого никогда не услышу.

То есть сказала просто потому, что это правда.

Без адресата. Без расчёта. Без надежды получить хоть что-нибудь взамен.

Я в жизни не слышал ничего более честного.

И услышал это, стоя в коридоре с чужим кофе, куда меня никто не звал.

Я мог войти.

Мог поставить кофе, обнять её и сказать, что понял каждое слово.

Мог начать разговор, которого мы оба две недели избегали.

Я отступил на три шага назад.

Прошёл по коридору до лифта. Постоял там минуту, глядя на закрытые двери.

Потом вернулся.

И вошёл снова.

По-хамски громко: стукнул дверью, зашуршал пакетом, крикнул с порога что-то про очередь в кафе и про то, что пончики уже остыли.

Дал ей двадцать секунд, чтобы попрощаться с матерью и убрать телефон.

Последнее что я услышал– оревуар мама

Когда я дошёл до гостиной, она уже стояла у окна с полотенцем в руках и говорила, что Андрей опять занял ванную на полчаса.

Лицо было спокойное.

Я поставил кофе на стол и сказал, что пончики сегодня отвратительные.

Она засмеялась и ответила, что я просто до сих пор ничего не чувствую.

Про французский я ей не сказал.

Хотя подмывало.

Зато я сделал другое. То, чего делать был не должен, и знал, что не должен, ровно в ту секунду, когда начинал.

–

Поцеловав и ее и сказав буду полчаса занят, я сел и начал считать.

Не для себя.

Для неё.

Май. Вторая сделка, та самая, ради которой мы держим Джона-младшего на крючке. Там будет большая цифра. И где-то в этой конструкции я начал выделять отдельную строчку.

–

А потом я стал думать, как эту строчку до неё донести.

Деньги она не возьмёт – это выяснено и обсуждению не подлежит. Значит, надо иначе.

Например, вложить в тётин дом через третье лицо, чтобы она купила половину дешевле, чем думает.

Например, вложится в пенсионный фонд ее матери

Например, сделать ей место в юридической фирме – не подарок, а нормальное место,

Например, положить в траст сумму на её имя с отложенным сроком, чтобы она узнала о ней лет через семь, когда меня уже не будет рядом.

–

Я это всё придумал за десять минут.

Красиво придумал. Ни одного грубого хода, ни одной сцены, где она могла бы отказаться.

и все не подходило

И вот тут я себя поймал.

Потому что ровно это я уже делал.

В девяносто восьмом я привёл в дом двадцатитрёхлетнюю девочку.

У неё был один свитер, одна пара сапог и мать, которую надо было лечить.Помог с работой и получается с учебой

И я решил, что теперь у неё будет всё.

Я её не спрашивал.

Ни разу за двадцать два года я не спросил: Кать, а чего ты хочешь сама? Не «куда поедем летом», а чего ты хочешь от жизни, вообще, по-крупному.

Я просто знал, что для неё хорошо.

Дом. Машина. Няни. Врачи. Поездки. Никаких забот. Ни одного дня, когда бы ей пришлось считать деньги.

Я это называл заботой и был собой очень доволен.

Через двадцать два года она села напротив меня и сказала «я устала».

А потом села в машину, которую я ей подарил, и уехала к человеку, который её просто о чём-то спросил.

Я это понял в январе. Я это сформулировал сам, вслух, и был очень собой горд за такую честность.

А в феврале сижу и строю то же самое. Только красивее и хитрее, потому что за двадцать два года я стал опытнее.

Теперь объясню, зачем мне это.

Раз уж взялся быть честным, придётся до конца.

Я не умею говорить.

Вот и весь секрет.

Я не умею сказать человеку «ты мне дорог». У меня это физически не выходит. Я могу произнести слова, но они выходят из меня деревянными, и я слышу, как они звучат, и мне становится стыдно.

Я слышал сегодня утром, как это делается. Женщина за дверью сказала это матери, просто, ровно, зная, что взамен не получит ничего.

Я так не умею.

–

Зато я умею другое.

Я умею считать, устраивать, договариваться, покупать, обеспечивать, страховать, вытаскивать, решать и закрывать вопросы.

Это мой единственный язык.

И всю жизнь я на нём объясняюсь в любви.

–

Когда я строил дом – я говорил «я тебя люблю».

Когда я оплатил чужой женщине два года обучения – я говорил то же самое.

когда строил дом крепость, – это было оно же.

Просто на моём языке.

–

Беда в том, что люди этого языка не понимают.

Они слышат не «я тебя люблю». Они слышат «вот тебе, и не мешай».

И они правы. Потому что на самом деле в этом всегда есть и второе.

–

Есть у меня ещё одно подозрение, и оно неприятное.

Я так делаю не только из любви.

Я так делаю, потому что человек, которого ты обеспечил, никуда не денется.

Это не цинизм, это страх. Я всю жизнь боюсь, что меня оставят, и всю жизнь строю конструкции, из которых трудно уйти.

С Катей построил. Она ушла всё равно, просто это заняло двадцать два года.

–

И вот сижу я в феврале двадцатого и начинаю строить такую же для двадцатипятилетней женщины, которая сегодня утром сказала своей матери, что ничего у меня не взяла и не возьмёт.

Причём она мне это уже объяснила словами. Прямым текстом, в её собственной кухне, глядя в окно.

Не хочу быть в твоём хвосте.

–

Тогда возникает вопрос, который я сам себе задал и на который честного ответа у меня нет.

А зачем ей мои деньги?

–

У неё уже есть то, чего у меня нет.

Она умеет жить без.

Три года на двух работах, долг за учёбу, съёмная квартира на четвёртом этаже без нормального лифта – и ни одной жалобы. Ни одной, я специально вспоминал.

Она ничего не боится потерять, потому что у неё нечего терять, кроме себя.

А я боюсь всего, потому что у меня есть всё.

–

Так кто из нас кого должен обеспечивать, если по существу?

–

Вот такой у меня получился разговор с самим собой 15 минут до начала.

Честный, подробный, с выводами.

Понимать себя и переделать себя – это, к сожалению, абсолютно разные вещи. Первое я умел всегда, с жестокой, почти анатомической чёткостью. Второму меня никто никогда не учил, да и, судя по всему, уже не научит. Поэтому, услышав чужую речь за полуоткрытой дверью, я лишь сжал зубы, развернулся на мягком ковре и тихо шагнул обратно к экранам. Я решил просто делать то, что умею лучше всего на свете – забирать у рынка всё до последнего цента.

В девять тридцать прозвонил стартовый колокол, и началось полное, неконтролируемое безумие.

Бумагу Alpha Pro Tech выкидывало вверх дикими, судорожными рывками, без всякой графической лестницы или логики. Она не просто «росла» – она перепрыгивала через ценовые уровни, как прыгает через три ступеньки человек, за которым гонятся с ножом.

Тридцать.

Вместо того чтобы дисциплинированно продать всё на открытии по двадцать пять, зафиксировать профит и спокойно перевести деньги дальше в путы, продолжая зарабатывать на падении гигантов до самого конца марта, я сидел и держал эту акцию. Я доказывал женщине которая спасла меня здесь, что она все равно возьмет деньги не 240 тысяч на которые она даже и не надеялась а больше .

Тридцать два.Я сбросил 10 процентов Пошла первая локальная просадка. Тридцать один – я выкинул в стакан еще транш. Тридцать три ,. Тридцать пять. Рынок даже не заметил моих продаж. Толпа скупала всё подряд, и я начал ставить ордера прямо по рыночной цене, не заботясь о проскальзывании.

Сорок.

Более половины нашего пакета ушло по цене за сорок долларов за штуку – вместо двадцати пяти на открытии. Рынок окончательно взбесился, протащил котировку ещё немного вверх и... рухнул. Моя гигантская продажа наконец доверху насытила всех безумных покупателей, стакан захлебнулся, и акция стремительно покатилась вниз.

Я выключил мониторы. Я прекрасно знал, что она сейчас полетит в мёртвое пике, но мои руки всё равно крупно, мелкой дрожью тряслись на столе.

На абсолютном максимуме прошла сделка по $41,59.

Неделей раньше эта бумага стоила пять семьдесят. Девятнадцатого февраля, когда мы тихо заходили в неё на четыре миллиона, – меньше пяти. Рост более чем в восемь раз всего за девять календарных дней. Мы зафиксировали не просто прибыль, мы забрали с рынка аномальный, фантастический куш.

Торговый бред постепенно отступал, оставляя лишь звенящую тишину в ушах и гудящую слабость в мышцах. Я сидел в полутемной спальне перед погасшими экранами, пытаясь унять дрожь в пальцах, а за закрытой дверью меня всё так же ждала Полина,.

Я сидел в кровати с ноутбуком на коленях и смотрел, как это происходит.

Знаете, что самое противное?

Это красиво.

Вот так, как есть: это по-настоящему красиво. Цифры летят вверх, объём рвёт стакан, ты видишь, как в бумагу вливаются миллионы чужих денег, и внутри поднимается азарт, от которого сорок лет опыта отваливаются, как штукатурка.

Я в ту минуту ясно почувствовал, как хочется остаться остаться в этой мании, навсегда почувствовать себя вот таким сверхчеловеком .

К обеду я сделал то, ради чего вся эта история с масками, собственно, и затевалась.

Мы сформировали полный официальный брокерский отчёт и отправили его Джону-младшему.

Без ретуши. Без скрытых строк. Без общих процентов и красивых формулировок.

Тикер. Даты входа. Объёмы. Цены. Даты выхода. Цены.

И внизу – финальная строка с зафиксированной прибылью.

Больше семисот процентов.я поочучал посе налогов около 5 аноей забрасываот по договренси в путы наши 50 миолрнв джон плучи 5 по дооврености

пооирна око 220 посе наорга цена ее влодния

–

Для джона младеш был точный удар, и я знал, куда бью.

–

Человека не убеждают проценты. Проценты – это разговор.

Человека убивает наповал брокерская выписка. Бумага, которую нельзя оспорить, где стоят конкретные цены, конкретное время и конкретные суммы.

Он сидел с этой выпиской в руках и видел, что за девять дней, пока весь рынок валился в пропасть, мы взяли в четыре с лишним раза больше, чем вложили.

Не «могли бы взять». Взяли. Деньги на счёте.

–

Все его сомнения, юридические оговорки и попытки диктовать условия испарились за одну секунду.

Для него эта выписка стала доказательством того, что у нас есть грааль. Механизм, который делает деньги прямо из воздуха, причём именно тогда, когда все остальные их теряют.

–

Телефон зазвонил через три минуты после того, как файл ушёл.

Три минуты.

То есть он даже не дочитал – он открыл, пробежал глазами последнюю строку и схватился за трубку.

–

Я показал Андрею на вибрирующий аппарат.

– Видишь?

– Вижу.

– Мышеловка не просто захлопнулась. Он сам прибежал и встал в неё двумя ногами.

–

Трубку я не взял.

Пусть помучается пару часов. Пусть посидит со своей выпиской, посчитает, прикинет и сам себе поднимет цифру.

Человек, которому не отвечают, всегда придумывает больше, чем ему собирались предложить.

–

Он звонил ещё четыре раза.

Потом написал. Сначала коротко, деловым тоном. Потом длиннее. Потом ещё длиннее.

В последнем сообщении, которое пришло около шести вечера, было предложение, о котором я в январе не мог и мечтать.

Я его перечитал дважды и переслал Андрею без единого комментария.

–

Андрей позвонил через минуту.

– Игорь, он предлагает…

– Вижу.

– Это же в три раза больше, чем мы собирались просить.

– В три с половиной.

Он помолчал.

– И что мы ответим?

– Ничего, – сказал я. – До понедельника молчим.

– Почему?

– Потому что к понедельнику он предложит ещё больше.

–

Так и вышло.

–

К вечеру он был готов подписать что угодно, лишь бы его пустили в следующую нашу сделку.

Ту самую, которая случится в мае.

Теперь считаем. Раз уж все ждали, посчитаем честно, включая неприятное.

–

Вход был около пяти. Выход в среднем около тридцати пяти.

Семь концов.

Десять миллионов Андрея превратились в семьдесят.

Мой миллион – в семь.

Сорок тысяч Полины – в двести восемьдесят.

И десять миллионов Джона-младшего – тоже в семьдесят.

–

Из его семидесяти мы отдали ему двенадцать.

Ровно по договорённости: его капитал плюс его процент, всё честно, всё оформлено, придраться не к чему.

Он был счастлив. Он за девять дней заработал два миллиона на десять – двадцать процентов за неполные две недели, о таком в феврале двадцатого не мечтал никто.

Он даже не задумался, сколько на этих же деньгах заработали мы.

–

А потом пришёл налог.

–

Вот здесь, если вы всерьёз интересуетесь деньгами, а не сказками про них, слушайте внимательно.

Позиция была держана девять дней.

Девять дней – это короткий срок. А короткий срок в этой стране облагается как обычный доход, по полной ставке.

Федеральный налог. Налог штата. Плюс городской, потому что мы в Нью-Йорке.

В сумме – около половины.

–

Половина.

Вдумайтесь.

Ты угадываешь событие, которого не видит планета. Ты рискуешь. Ты лежишь с капельницей и температурой под сорок и в бреду отдаёшь распоряжения.

А потом приходит человек и совершенно законно забирает у тебя половину.Почти половину

–

Я не жалуюсь. Я плачу налоги, всегда платил и считаю это единственным способом спокойно спать.

Просто хочу, чтобы вы понимали: когда в книгах пишут «он заработал семьдесят миллионов», – это неправда.

Он заработал тридцать пять,сорок.

–

По итогу у нас на круг осталось около тридцати пяти.

Куча денег.

И вот теперь главное.

Радости нет

–

Я сидел в кровати, обложенный подушками, с ноутбуком на коленях.

Позиции закрыты. Налог посчитан. Джон-младший висит на крючке. Путы продолжают расти.

Всё сработало. Всё. До последнего пункта.

–

И никакой радости не было.

Совсем.

–

Я честно попытался её из себя выдавить.

Сказал себе: тридцать пять миллионов. Девять дней. Ты был прав против всей планеты.

Ничего.

Как будто я прочитал это в газете про кого-то другого.

–

В соседней комнате кашлял Андрей – уже реже, но кашлял.

Полина сидела рядом.

У меня самого болели лёгкие, во рту третий день стоял привкус металла, и я не мог пройти двадцать метров по коридору, не остановившись у стены.

Деньги – это не результат.

Деньги – это возможность. Инструмент. Ключ.

А радость бывает только от того, что ты этим ключом открыл.

–

За девять дней я не открыл ничего.

Я по-прежнему сидел в чужом отеле, в чужом городе, больной, с закрывающимися границами впереди. Моя дочь была за шесть тысяч километров и на седьмом месяце. Мои девчонки были там же и ждали отца. Моя жена подавала на развод. А женщина, меня выхаживала, оставалась здесь, и я знал ровно, сколько у нас осталось дней.

Тридцать пять миллионов не решали ни одного из этих вопросов.

Вообще ни одного.

Рынок в тот день закрылся так.

Индекс широкого рынка внутри дня доходил до двух тысяч восьмисот пятидесяти пяти. К вечеру отскочил до двух девятисот пятидесяти четырёх.

Индекс страха закрылся выше сорока.

От исторического максимума девятнадцатого февраля – почти тринадцать процентов вниз за семь торговых сессий.

Круизы, авиация, отели, казино – всё под огромным давлением. Туризм окончательно стал эпицентром биржевой катастрофы.

–

Мои путы работали именно так, как и должны были.

На экране стояла прибыль, которая ещё две недели назад показалась бы фантастической.

–

Но это была бумажная прибыль.