Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 36 страниц)

– Хорошо, – сказала она. – Я отвечу. Но не здесь.

– Здесь тоже пишут? – уточнил я.

– Здесь – нет. Но это просто не место для таких разговоров. Вы интересный мужчина, и я бы хотела продолжить знакомство с вами. Давайте сегодня встретимся вечером в ресторане и обговорим все детали.

Эти последние слова она уже практически промурлыкала, мгновенно сменив холодную дистанцию на тонкую, едва прикрытую игру.

– Нда, полный сюр, – промелькнуло у меня в голове, но внешне я не подал ни малейшего вида.

– Мистер Пахомов. Вы когда улетаете? – спросила Элизабет, чуть приподняв брови и внимательно глядя на меня.

– Через неделю.

– Тогда у нас слишком мало времени.

– Боюсь, что сегодня вечером я встретиться не могу, – спокойно и отстранённо ответил я, не позволяя ей навязать свой сценарий. – Давайте созвонимся и всё решим сегодня же, если вам не сложно.

Элизабет едва заметно прищурилась, переваривая отказ. Вот уж действительно: красивые американские женщины, если они к тому же умны, властны и являются успешными бизнес-вумен, – это особая категория. Для любого американского мужчины, вне зависимости от цвета кожи, толщины кошелька или семейного статуса, заполучить такую женщину – это вершина престижа. Настоящий трофей. В СССР пропуском в высшую лигу и символом абсолютного успеха было приглашение на Кремлёвскую ёлку. На Уолл-стрит за внимание такой хищницы, как Элизабет, мужчины готовы были выстраиваться в очередь, радуясь самому факту допуска к телу.

Вот только я пришёл сюда не за статусными трофеями и не за светским флиртом. Я пришёл забрать свои деньги и выстроить непробиваемую защиту до того, как этот город накроет первой волной биржевой паники.

Элизабет выдержала паузу, словно взвешивая, стоит ли давить дальше, но затем на её губах снова появилась едва уловимая улыбка.

я улыбнулся

Полина выскользнула из комнаты

– И ещё. Ваша дочь ведь работает у Кларков, верно?

–

Я поставил чашку очень аккуратно.

– Верно, – сказал я.

– Хорошая фирма, – сказала Элизабет. – Очень хорошая.

– и да Мистер Пахомов.

– Да?

– Пункт четыре и девять.

Я поднял голову.

– Там определение убытков, – сказала она. – Оно шире, чем определение дохода. На одно слово.

Она поставила чашки на поднос.

– Я просто печатала обе версии. Первую и вторую.

И вышла.

Я открыл страницу четыре и нашёл пункт девять.

Читал его, наверное, полминуты.

Она была права.

Одно слово. Одно-единственное.

В определении дохода стояло «полученный». В определении убытков – «понесённый или ожидаемый».

Ожидаемый.

То есть будущие, ещё не случившиеся потери можно было вычесть из уже полученной прибыли.

Я такого не видел, честно скажу, лет десять.

Это было элегантно. Это было настолько элегантно, что я минуту сидел и просто восхищался.

И меня бы поймали.

Не в мае. Позже, при расчёте. И я бы сидел и не мог понять, откуда взялась дыра, потому что все определения я вычитал сам, вслух, при всех, и все они казались нормальными.

.

–

Когда они вернулись, я сказал:

– Господа, в пункте четыре и девять давайте синхронизируем формулировки.

Юрист посмотрел на меня.

Долго.

–

– В каком смысле? – спросил он.

– В прямом. Доход – полученный. Убыток – тоже полученный. Или, если вам удобнее, «фактически понесённый». Слово «ожидаемый» убираем.

–

Он не изменился в лице.

Ни на миллиметр.

Просто взял ручку, поправил и сказал:

– Разумеется. Это техническая описка.

Техническая описка.

–

Джон-младший в этот момент смотрел в телефон и не понял ни слова из того, что произошло.

Ещё через час мы согласовали остальное.

Договорились о сумме, о сроках и о порядке подтверждения.

Подписывать будем в четверг.

–

В машине Андрей спросил:

– Откуда ты выцепил этот пункт?

– Прочитал.

– Игорь. Я тоже читал.

–

Я посмотрел в окно.

–

– Мне подсказали, – сказал я.

– Кто?

–

Я не ответил.

–

Он подумал секунд пять.

– Блондинка?

– Андрей.

– Понял. Не спрашиваю.

–

Правильный мужик.

А дальше я всю дорогу молчал и считал.

Потому что домой я вёз не победу.

Домой я вёз новую проблему, и она была крупнее всего, что мы обсуждали за этим столом.

Смотрите, что произошло за одно воскресное утро.

–

Первое. Мы получили предложение, о котором в январе я не мог мечтать. Огромные деньги, полный контроль над стратегией.

Второе. Я поймал юриста на люфте, о котором никогда бы не догадался сам.

И третье.

В этой схеме появилось переменная которая может спалить нашу сделку или поднять ее

Причём этот человек только что мне помог.

Он посмотрел на меня.

– Как с Полиной.

Я не ответил.

Мы вышли из машины и пошли к дверям.

Швейцар придержал створку Через две недели он будет стоять здесь в такой же,только в маске

Через три недели этого отеля не будет вообще – закроют.

А в лифте я подумал, что за одно воскресное утро приобрёл огромные деньги, потерял невидимость и получил в союзники женщину.В союзники ли?

Глава 32

Тот, кто думает, что Полина прибежит после тог как Элизабет пригласила меня в ресторан в слезах и станет умолять всё вернуть, – просто плохо знает женщин.

Настоящая женская гордость работает иначе.

Она закроется. Выстроит между вами глухую стену и скорее сожрёт себя изнутри, чем сделает шаг навстречу человеку, который её обесценил.

Вечером Элизабет перезвонила.

Голос в трубке был мягкий, бархатный и чертовски красивый. Голос у неё вообще оказался лучшим, что в ней было, – а в ней было немало.

Без предисловий она пригласила меня поужинать. Назвала место, о котором не надо объяснять никому, кто хоть раз бывал в этом городе.

Она филигранно владела искусством светского разговора.

Полунамёками, между делом, она аккуратно уронила мысль, что предстоящий понедельник будет очень тяжёлым днём для всех нас.

А потом, как бы вскользь, добавила, что это, возможно, наш последний шанс нормально поужинать в заведении такого уровня. Из-за истории с короной город вот-вот начнёт закрывать рестораны или жёстко ограничивать число гостей.

Если бы я не переболел, я бы отказался не раздумывая и остался в номере.

Но я переболел. Иммунитет пока был, а сидеть в четырёх стенах мне ещё предстояло, и предстояло долго.

Я коротко рассмеялся в трубку.

– То есть сегодня лучше, чем завтра?

– Логика подсказывает.

– Логика права. Если заведение закрывают, откладывать ужин неразумно.

–

Мы договорились о времени, и я повесил трубку.

Одеваясь и кое-как наводя порядок на лице дешёвой одноразовой бритвой, я услышал знакомый резкий сигнал.

Я смахнул пену с пальцев и нажал ответ.

На экране выскочили три родные мордашки.

Аня, Настя и Лисёнок, сгрудившиеся перед камерой в домашних пижамах.

–

– Пап, у нас проблемы, – сказала Настя.

Сердце заколотилось в горле.

Мгновенно, до того как мозг успел что-либо обработать.

Вся моя ледяная выдержка, все контрольные списки и весь холодный расчёт рассыпались в пыль за одну долю секунды.

Настоящий страх не живёт на Уолл-стрит.

Его нет ни в маржин-коллах, ни в обвалах, ни в судах, ни в переговорных с микрофонами.

Он настигает тебя вот так: когда за шесть тысяч километров твои дети смотрят в камеру недетскими глазами и произносят три слова.

– Что?! Кто-то заболел?!

Голос у меня сорвался. Я это услышал сам и ничего не смог сделать.

– Настя! – Лисёнок закатила глаза к потолку. – Ну когда ты научишься нормально разговаривать?!

Она развернулась к камере.

– Пап, всё нормально. Не надо делать проблему на пустом месте.

Я шумно выдохнул и прижал ладонь к груди, чувствуя, как сердце постепенно замедляет свой дикий бег.

– Фух.

Помолчал секунду.

– Настя. Когда ты соберёшься замуж – пусть об этом скажет Аня.

Девчонки захлебнулись хохотом.

Все три сразу.

Этот чистый, безо всякой причины смех, прорвавшийся через динамик ноутбука, в одну секунду выжег всё липкое напряжение, которое копилось во мне последние дни.

Если смеются – значит, всё нормально.

– Пап, – сказала Алиса, глядя на меня прямо и совсем по-взрослому. – Проблема в том, что Катя решила остаться в квартире в Москве.

Я почувствовал мгновенное уколывающее облегчение. Где-то в глубине души, конечно, увидеть её хотелось – старые чувства не выжигаются за один день. Но Катя давно стала главным раздражающим фактором, способным превратить любой семейный ковчег в зону бесконечных войн.

– Ну хорошо, – пожал я плечами, старательно делая вид, что мне всё равно. – Пусть остаётся.

– Не «пусть»! – с горячностью перебила она. – Ковчег строился для всех! И пускай вы в разводе, но это всё равно неправильно. Андрей нам подробно рассказал, как вы болели... Пап, если там хотя бы половина правды, то то, что сейчас надвигается, – это кошмар!

Я сжал челюсти, чувствуя, как беззаботная атмосфера беседы рушится на глазах: – Так почему она упёрлась? Почему не хочет уезжать из города?

– Из-за Влада, – тихо ответила Алиса.

Это имя прозвучало в номере нью-йоркского отеля как сухой, взведённый щелчок затвора.

– И... пап, – Алиса подалась ближе к объективу камеры, и в её глазах мигнул настоящий, недетский страх. – Она девочек к себе тянет. Ты понимаешь?

Воздух в лёгких на секунду застрял. Вся эта финансовая игра, суета вокруг ужина с Элизабет, опционы на десятки миллионов и падение рынка в понедельник – всё мгновенно выцвело и стало мелкой пылью.

Влад. Человек, который методично разрушал мою прошлую жизнь, теперь пытался запереть моих детей в гигантском мегаполисе прямо накануне катастрофы, пока я застрял на другом конце океана.

– Понимаю, – проговорил я. Мой голос потерял всю отцовскую мягкость, превратившись в ровный, стальной лед. – Я всё очень хорошо понимаю.

так что дальше

Пап, я понимаю тебя и понимаю твои чувства, но нельзя ей дать уйти, – твёрдо сказала Алиса.

– Алиса! – психанул я, с силой проводя ладонью по лицу. – Ты хоть понимаешь, о чём меня просишь, да? Ты просишь меня тащить за собой человека, который разрушил всё, что мог!

– Да, пап, – перебила она, и в её голосе впервые звякнула взрослая, непреклонная сталь. – И мы должны пройти это. А дальше… дальше пусть каждый идёт своей дорогой.

– Алиса… – почти застонал я, чувствуя, как в груди всё сжимается от глухой, выжигающей изнутри гордости и бессилия.

– Пап, только так, – тихо, но твердо повторила она.

Я закрыл глаза. На экране молчали девчонки, ожидая моего решения. Мой «ковчег», который я так тщательно проектировал, расчетливо закупая ресурсы и высчитывая риски пандемии, трещал по швам не из-за биржевых индексов, а из-за человеческой глупости и старых обид. Если Катя останется в Москве с Владом, она затянет туда и детей. А позволить ей рисковать их безопасностью накануне тотального хаоса я не имел права.

Придётся наступить себе на горло. Забыть про эго, про предательство, про того же Влада и про всё, что жгло меня последние годы. Нужно просто забрать их всех и запереть в безопасном месте.

– Хорошо, – выдохнул я, открывая глаза. Мой голос снова стал сухим и собранным. – Передай ей, чтобы собирала вещи своего любимого... И скажи, что все сопли влюблённых – только внутри комнаты, а снаружи... – я сглотнул подступившие слова и закончил: – скажи, что это моё последнее условие, и спорить со мной сейчас смертельно опасно.

– Спасибо, пап, – облегчённо шепнула Алиса.

– Пап, мы любим тебя, – тихо, в один голос добавили девчонки.

– Я тоже. Всё, девчонки. Отключайтесь. Мне пора.

Горло сжал судорожный, болезненный спазм. В эту секунду бешеной ярости и бессилия хотелось сгрести ноутбук за крышку и со всего размаху швырнуть его в стерильно-белую стену номера.

Экран погас. В комнате снова воцарилась звонкая, давящая тишина.

Я медленно подошёл к зеркалу. Из запятнанного брызгами пены стекла на меня смотрел мужчина с перекошенным лицом. В жилах закипала ядовитая смесь из гордости, старой обиды и полного абсурда происходящего.

Интересно, что ещё мне подкинет эта жизнь? По правилам этого безумия, для полного комплекта и по ещё одному роялю в кустах к воротам нашего «ковчега» должна прийти Марина и громко постучаться. И кто вообще сказал, что проживать жизнь второй раз будет легче? Хотя... никто ведь и не говорил. Знания о будущем не защищают от чужой глупости и собственной боли.

Я сделал несколько глубоких вдохов, заставляя мышцы лица расслабиться. Отражение постепенно возвращало прежнюю ледяную, непроницаемую маску.

Пора было возвращаться. Внизу ждал Манхэттен, который ещё не догадывался о приближающемся воскресном тупике. Впереди был ужин в Le Bernardin, тонкий словесный фехтовку с Элизабет и подготовка к зачистке активов. Личные катастрофы и призраков прошлого пришлось запереть глубоко внутри – по крайней мере до тех пор, пока на биржевом табло в понедельник не обрушатся первые индексы.

Я закончил бриться, надел единственный оставшийся чистый комплект, затянул узел галстука и шагнул к выходу из номера.

Через час, сидя в ресторане и слушаялёгкую, отточенную болтовню Элизабэт о том, как она училась в Стэнфорде на юриста, я смотрел в сторону бара. И мне до ужаса, до дикой судороги в челюсти хотелось нарезаться. Нарезаться просто в сопли.

Без этих хрустальных бокалов, без выверенной подачи и фарфора. Нажраться по-простому: сначала двойной виски, потом полировать всё это холодным пивом, и так раз несколько,а потом подойти к какому-нибудь размякшему от сытости холёному инвестору, упереться в него тяжелым взглядом и с вызовом спросить: «Вы что-то сказали?» И когда тот начнёт заикаться – отчеканить: «Джентльмену всегда есть что сказать»

Вот это прямо сейчас было моей настоящей, искренней мечтой. Просто сбросить всю эту искусственную шкуру, по-русски нажраться в хлам и хорошенько с кем-нибудь подраться. Без дипломатии, без двойного дна и без этих выверенных светских пауз.

На каком-то этапе Элизабет вдруг замолчала на полуслове, чуть подалась через стол и, широко раскрыв глаза, выдала прямо в упор:

– Игорь, скажи... ты гей?

Я аж вином поперхнулся. Едва удержав хрустальный бокал, я глубоко закашлялся и судорожно прижал к губам накрахмаленную салфетку.

– Что?! Почему гей?

Элизабет откинулась на спинку кресла и слегка прищурилась, изучая меня с искренним недоумением:

– Ну а как это ещё объяснить? Я уже полчаса перед тобой изощряюсь: глазки строю, истории наворачиваю, комплименты делаю, тонко намекаю... А ты сидишь с каменной рожей, смотришь сквозь меня, вежливо киваешь и будто вообще из другого мира. Ни одного движения навстречу, никакой реакции.

Я смотрел на неё и с трудом сдерживал, нервный смех. В её безупречной, избалованной успехом системе координат всё было просто: если мужчина не плавится от взгляда такой женщины, с ним явно что-то не так.

Она не могла знать, какой шторм бушует в моей голове. Что там, под этой идеальной оболочкой, с треском рушится мировая финансовая система, сжимается пружина маржин-коллов, а на другом конце планеты мои девчонки пытаются вытащить бывшую жену из Москвы до того, как город накроет тотальный карантин. На фоне этого личного и глобального Апокалипсиса весь её стэнфордский лоск, тонкий флирт и светский глянец Le Bernardin выглядели как фальшивая бутафория.

– Я не гей, – тихо проговорил я, аккуратно поставив бокал на скатерть и посмотрев ей прямо в глаза. – И ты потрясающая, очень красивая женщина. Но у тебя таких, как я, вагон и ещё тележка. Ты же явно не для коллекции меня пригласила, правда?

Элизабет на секунду замёрзла. С её лица окончательно слезла маска светской кокетки, уступив место настоящему, острому интересу.

– Вот как... – она чуть наклонила голову, медленно качнув бокал. – И как? Как ты это понял?

А я смотрел на неё и чувствовал, как внутри закручивается безумный, сюрреалистичный узел. Я люблю – или любил – одну, с которой осталась вся прошлая жизнь и за детей которой я готов глотку рвать. Мне хорошо и спокойно с другой – с Полиной, в которой чувствуется редкая, молчаливая чистота. И при этом прямо сейчас, пардон за мой французский, ко мне в трусы пытается залезть накрахмаленная красотка с Уолл-стрит.

Объясните мне что происходит или уже налейте

– Очень просто, Элизабет, – ровным, лишенным эмоций голосом ответил я. – Ты сливаешь флирт только тогда, когда надо отвлечь внимание от главной проблемы или купить лояльность, которую не добудешь за деньги. А у нас на носу понедельник. Давай без балета: зачем я здесь?

– Рассказывай, Игорь, – тихо сказала она, подавшись вперёд.

– Что рассказывать?

– Всё рассказывай. Представь, что я терапевт, и рассказывай.

Я поглядел на её бокал, на вылизанную скатерть, на чопорных официантов, снующих по залу Le Bernardin, и отрицательно качнул головой:

– Тогда не здесь. Пошли в нормальный бар. Потому что в этой стерильной обстановке из меня и слова правды не выжмешь.

Элизабет даже не задумалась. В её глазах мелькнул азарт человека, которому тоже до смерти надоел этот корпоративный театр.

Она легко щёлкнула пальцами подозванному официанту:

– Счёт на фирму.

Даже не взглянув на папку с чеком, она встала из-за стола, подхватила сумочку и кивнула мне:

– Пошли. Я знаю одну действительно знатную забегаловку.

Через десять минут мы вышли из представительского авто возле прокуренного, узкого бара где-то в подворотнях адской кухни. Здесь не пахло белым вином и стэнфордским лоском – здесь пахло пролитым пивом, дешёвым бурбоном и настоящей, дикой нью-йоркской ночью.

Её массивный охранник остался на улице у входа, нахмурившись и с опаской оглядывая темный переулок. А мы пробились к липкой стойке.

– Два двойных виски, – бросила Элизабет бармену, даже не глядя в меню, и повернулась ко мне, облокотившись на стойку. – Ну что, «пациент»? Мы в правильном месте. Жги. Почему ты смотришь на весь этот город так, будто он уже умер?

А дальше память начали затягивать сизые клочья тумана. Помню только, как слова сами посыпались наружу – сбивчивым, неостановимым потоком.

Я говорил про Полину – без имени, но так, что всё и без имён было предельно ясно. Говорил про Лену, про Марину, про Катю, остающуюся в Москве, и про того парня, что вез их... Я искренне надеялся, что если выплесну из себя эту муть, станет хоть немного легче. Но легче не становилось. Напротив, всё казалось только паршивее и тошнее.

А потом тонкая грань между разумным самоконтролем и дикой усталостью просто треснула.

Рядом с Элизабет за стойку примостился какой-то разгорячённый алкоголем мужик. Что-то ляпнул, полез с сальными намеками. Элизабет не раздумывая влепила ему звонкую пощёчину. Тот озверел и толканул её – грубо, со всей дури, едва не сбив с ног.

И в этот момент во мне что-то окончательно сорвалось. Все эти дни безупречного фасада, выверенных улыбок, страха за детей и лицемерного корпоративного балета выплеснулись наружу одним глухим взрывом.

Я не помню, как сбил его на пол. Помню только тупую отдачу в костяшках и то, как с каким-то искренним, диким наслаждением месил его ногами прямо на залитом пивом полу. Вокруг орали, кто-то хватал меня за пиджак, пытался оттащить, визжали женщины, кричал бармен... Но я рвался назад, выбивая из этого ублюдка – а заодно из самого себя – всю накопившуюся ярость.

А потом все закрутилось снова и мы стояли спиной к спине с элизабетовским телохраителем и отбивались, пока всё не прекратилось в один момент, когда нас наконец растянули по сторонам. Всё окончательно превратилось в смазанный калейдоскоп: пёстрые круги неоновых вывесок, едкий запах перегара и табака, непрерывный звон в ушах. Побитые мужики, сплёвывая кровь и зажимая нос, неожиданно без всякой злобы угощали нас виски – отдавая дань уважения этой бессмысленной драке.

Я сжал сбитыми пальцами холодное стекло. Лицо горело, кулаки норовили отказать, но в груди... В груди впервые за эти бесконечные сутки установилась абсолютная, звенящая тишина. Шторм внутри наконец-то выгорел дотла.

открыл глаза от резкого, раздирающего мозг звонка телефона.

– Алло... – прохрипел я в трубку, едва выговорив слово.

Во рту была не просто Сахара – там стояло настоящее адское пекло, будто я всю ночь глотал раскалённый песок и сухую пыль. В комнате царил полумрак, плотные тяжёлые шторы полностью перекрывали утренний свет. Я повеёл рукой почужому покрывалу и осознал: я был не в своём номере.

Я осторожно потянулся, пытаяс собрать в кучу гудящие мысли, и в этот момент ощутил тёплое, мягкое прикосновение. Со спины меня уверенно и по-хозяйски обнимала женщина, уткнувшись лицом мне между лопаток.

– Мистер... – послышался из динамика телефона сонный, но всё ещё узнаваемый бархатный голос Элизабет. – В следующий раз предупреждайте, что вы, русские, пьёте как лошади. И ещё: теперь мне окончательно понятно, почему вас никто не любит.

– Это ещё почему? – прохрипел я, с трудом проталкивая слова сквозь застрявший в горле сухой песок.

– Потму что ты сначала подрался с мужиком, тут же с ним пил виски и мирился, а потом вы вдвоём проучили тех, кто на него напал! Вам, русским, по-моему, вообще всё равно, с кем драться.

– Неправда, – прохрипел я, перекладывая телефон к другому уху. – Нам всегда нужен повод.

– Ясно, – усмехнулась она на том конце провода. – Мой охранник с выбитыми пальцами передал: если я ещё хоть раз пойду в ресторан с мистером Пахомовым, он будет брать отгул или сразу уходить на больничный – так будет лучше для его здоровья.

«Твою мать...» – крутилось у меня в гудящей, тяжёлой голове, вопрос

Если Элизабет звонит мне по телефону из своего дома... то чья тёплая рука прямо сейчас легла мне на талию, и кто, чёрт возьми, сопит мне со спины прямо между лопаток?!

– И ещё, Игорь, – её голос в динамике внезапно потерял всю сонную мягкость, став сухим, колким и ядовитым. – Ты мне должен. И моя ставка за твои услуги отныне – десять процентов. И ни процентом больше.

– За что?! – вырвалось у меня,

– За то, что ты... у Полины! Вот за что. Всё, наслаждайся, – отрезала она.