Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 36 страниц)

– А семьдесят процентов мы заберём на Амазоне. Когда все окончательно поверят, что все китайское ничего не стоит – я потянулся к клавиатуре и открыл терминал. – Всё, давай сводки по Азии. Пора готовить следующий ход.

Через минуту, пока я с наслаждением откусывал бутерброд – Полина научилась делать их на манер тех самых горячих кубинских, что мы когда-то трескали с девчонками на углу в Нью-Йорке, – на столе зашипела рация.

– Игорь. – Голос Серёги был натянут,. – Подойди к воротам. Тут твоя жена собралась уезжать.

Твою-то мать.

Я, вообще-то, матерюсь в меру. Но то, что я выдал в ту минуту, было собрано из словарного запаса двух жизней, а познания в этой области у меня колоссальные.

– Иду, – сказал я в рацию и вытер пальцы салфеткой.

Потом развернулся к экранам.

– Андрей. Мониторь и готовься покупать те самые первые бумаги, на которых мы играли вниз. Пора отдовать их обратно по бросовым.

Он молча кивнул и начал вбивать тикеры.

Я шагнул за дверь.

– Игорь! – крикнул он мне в спину. – Только не убивай там никого.

Я на секунду запнулся.

Именно это я и собирался сделать. В первую очередь придушить лысого психолога, который путался под ногами и лез не в своё дело.

До ворот было метров сорок.

Воздух остужал лицо, под ногами хлюпало, где-то за домом Василич опять что-то объяснял сыну Виталику о генераторе.

А внутри у меня горело.

Возле ворот стояла Катя.

Рядом на плитке – два огромных чемодана,Она на повышенных тонах спорила с Серёгой. Серёга стоял у пульта с каменным лицом и перекрывал собой выход

– Сергей, я не понимаю!..

– В чём дело? – спросил я, подходя.

Катя резко развернулась.

Лицо у неё пошло красными пятнами, и в глазах стояло всё, что копилось с января.

– Слушай меня, падишах местного розлива!

Она ткнула в меня пальцем.

– Я тебе не игрушка! Хватит! С меня достаточно! Я прямо сейчас уезжаю в московскую квартиру, и мы будем жить там с Владом!

Она бросила быстрый взгляд назад.

Влад стоял чуть позади, мёрз в лёгкой куртке, втянув голову в плечи, и очень внимательно разглядывал сосны, забор и небеса – что угодно, кроме меня.

Ну хоть на это у миротворца хватило инстинкта.

– Без проблем, Кать, – сказал я. – Забирай манатки и поезжай.

Я говорил ровно, как зачитывают приговор.

– Но имей в виду. Назад ты сюда не вернёшься. И девочки остаются здесь.

– Девочки поедут со мной!

– А они об этом знают?

– Я их потом заберу! Заеду и заберу!

– Ты сюда больше не заедешь.

Я сделал шаг вперёд, и она невольно отступила к чемоданам.

– И девочек я тебе не отдам. Ни сейчас, ни потом. Ты не утащишь их в разгар пандемии неизвестно куда.

И вот здесь во мне закипело окончательно.

За этим забором черт знает что и скоро все закроется и перезакроется

А у моих ворот взрослая женщина устраивала бунт из-за уязвленного самолюбия и потому что не дали ей денег

– Я прошу прощения, – вдруг подал голос Влад, переступая с ноги на ногу. – Но слухи о короне и её последствиях всё-таки сильно преувеличены…

Я развернулся к нему медленно.

Сгрёб с плитки один из чемоданов и швырнул его к ботинкам психолога так, что грохнуло на весь двор.

– Взял чемодан и выкатился отсюда.

– Он никуда не пойдёт! – Катя закрыла его грудью.

Я повернулся к дому и рявкнул на весь двор:

– Аня! Настя! Сюда, обе!

Они уже стояли на крыльце.

Стояли, как выяснилось, давно. Я их просто не видел, потому что смотрел не туда.

Настя подбежала первой. Глаза испуганные, руки втянуты в рукава толстовки.

– Папа, что случилось?

Аня шла медленнее.

Взгляд у неё был тот самый – внимательный, оценивающий, которым она смотрит на людей лет с четырёх. Она переводила его с меня на мать, потом на Влада, потом на чемоданы.

Она уже всё поняла. Ей понадобилось секунд пять.

– Девочки, собирайтесь! Мы уезжаем! – крикнула Катя, перехватывая инициативу.

– Мама уезжает, – сказал я ровным голосом, глядя дочерям в глаза. – Ей здесь не нравится.

И начал перечислять.

– Сюда она больше не вернётся. По крайней мере пока всё это не кончится.

Ваша сестра беременна, ей рожать в мае. Ивану три года. Бабушка, дед, Серёга, который двадцать пять лет на ингаляторе, – они все под ударом.

Если она хочет – она будет жить в Москве.

А потом я сказал то, что казалось мне тогда единственно честным.

– Вы уже большие. Я не могу решать за вас.

Решайте сами.

В ту минуту я был абсолютно уверен, что поступаю правильно. Что не давлю. Что даю им выбор и уважаю в них взрослых людей.

А на самом деле я сделал с ними самую мерзкую вещь, какую вообще можно сделать с ребёнком при разводе.

Потому что «решайте сами» в такой ситуации означает ровно одно.

Выберите, кого вы предаёте.

Прямо сейчас, посреди двора, при пяти свидетелях, за тридцать секунд.

Настя стояла и смотрела на мать.

Я её знаю семнадцать лет и видел в разных состояниях – обиженной, счастливой, орущей, хохочущей. Такой не видел ни разу.

Она вжала голову в плечи и как будто стала меньше ростом.

Она свою мать любит. По-настоящему, до самого дна, той любовью, которая бывает у детей к тому родителю, с кем проведено больше часов. Катя её растила. Катя сидела с ней ночами. Катя знает про неё то, чего не знаю я.

И вот эту женщину она сейчас должна была оставить за воротами.

У неё задрожал подбородок.

Она не заплакала. Она держалась .

Ей семнадцать лет.

В семнадцать лет ты ещё не умеешь таких вещей. Ты ещё не знаешь, что можно любить человека и не поехать с ним. Ты уверен, что любовь обязана доказываться поступком, и если ты не поехал – значит, не любишь.

Она в ту минуту решала не бытовой вопрос.

Она решала, кем будет себя считать до конца жизни.

Я перевёл взгляд на Аню.

Аня стояла, сложив руки на груди, и смотрела прямо перед собой.

– Нет, – сказала она. – Я не хочу.

Ровно и коротко, как она говорит всегда.

.

Я видел, как у неё побелели костяшки пальцев, сжатые в кулаки.

Ане это «нет» стоило дороже, чем Насте её молчание. Потому что Настя просто не смогла выбрать, а Аня выбрала. Вслух. При матери. В лицо.

И теперь будет с этим жить.

А потом за моей спиной раздались тяжёлые шаги.

Из-за угла дома вышел отец Кати.

В этот момент за моей спиной раздались тяжёлые, шаги. Из-за угла дома появился отец Кати. И то, что произошло в следующие тридцать секунд, явно войдёт в анналы нашей домашней истории.

Старый кряжистый мужик советской закваски, даже не стал вникать в суть конфликта. Он подошёл вплотную, молча взял Катю за ухо, второй рукой сгрёб её чемодан и рыкнул:

– Сергей! Открывай ворота.

– Ай! Папа! Что ты делаешь?!

– Закрой рот, а то оторву.

И без всяких реверансов вывел её за калитку.

Следом на асфальт вылетели чемоданы.

Влад, оценив степень озверения старика, сжался и серой мышью прошмыгнул мимо него на улицу, пока тот не переключился на него.

Тут надо сказать честно.

Я испытал простое и сильное удовлетворение.

Всё справедливо, всё по заслугам, и человек, который это сделал, имел на это больше прав, чем любой из нас.

А потом я посмотрел на крыльцо.

И у меня сжалось все внутри

Потому что мои дочери в эту минуту смотрели, как их мать за ухо вытаскивают со двора.

Как её унижают при всех. При Серёгепи брате, при мне, при человеке, ради которого она уезжает.

Не чужую тётку. Мать.

Ту самую, которая их родила, растила и любит.

И вот это они запомнят на всю жизнь. Не мои слова про пандемию и не её крик про падишаха.

Они запомнят, как сгорбилась мама, когда её тащили к калитке.

Я мог это остановить.

Одно слово Василию Петровичу – и он бы отпустил. Он меня уважает, он бы послушал.

Я не сказал.

мне нужно было что мои дочери отсаолтс здест и какой ценгой мнге не важео даже мон итак

Створка ворот закрылась а катя стояла и смотрела на дочерей

– Мама… – тихо всхлипнула Настя и шагнула вперёд.

Аня взяла её за руку.

Просто взяла и чуть сжала пальцы. Ничего не сказала и даже не повернулась.

Настя посмотрела на сестру, всхлипнула ещё раз, осеклась и прижалась к её плечу.

Так они и стояли, пока ворота не закрылись до конца.

Две одинаковые девочки в одинаковых толстовках, из которых одна только что потеряла мать, а вторая только что взяла на себя ответственность за них обеих.

Семнадцать лет.

Я сделал шаг к ним, но меня остановила Алиса

– Подожди, пап, не сейчас, Она ласково обняла испуганных Настю и Аню за плечи и бережно повела их к дому, навстречу которым от крыльца уже спешила баба Таня – для неё эти девчонки тоже стали родными внучками.

А на самом деле я просто не знал, что сказать. Опять выбор, и опять из всех плохих вариантов нужно было выбирать самый хороший. И я до сих пор не уверен, какой из них действительно был правильным.

– Я-то её всё время вот так держал, в ежовых рукавицах, —поворчал старик, вытирая руки о куртку. – А ты всё: любовь, жалко.

Он махнул рукой.

– Эх. Пропала дочка.

Я повернул голову.

Чуть в стороне стоял Виталик, Катин брат.

Он беспомощно смотрел то на отца, то на меня и явно не понимал, как на всё это реагировать.

– Чего рот открыл? – тут же переключился на него Василий Петрович. – Делать нечего? Шагай к станции, насос проверь.

Виталик вздохнул, вжал голову в плечи и поплёлся вдоль забора.

Вот ещё одна жертва, подумал я, глядя ему в спину.

Виталик всю жизнь пытался сестру от чего-нибудь прикрыть. От отца, от людей, от её собственных решений. Прикрывать ему было особо нечем, кроме себя самого, но он честно вставал.

странная штука жизнь

Василий, у которого из воспитательных инструментов была ремень и работа.

Виталик, который подставил ей плечо

Психолог Влад, у которого есть слова. Актив неплохой, но неликвидный.

И я.

Я познакомился с ней когда она была совсем девчонкой. Двадцать два года, и у меня к тому времени уже были деньги. Не те, которые считают в конце месяца, а те, которые перестают считать.

Квартира. Машина. Дом. Моря. Школа для девочек по цене приличной иномарки в год. Право в тридцать лет сказать «я не хочу работать» и не услышать в ответ ничего, кроме «хорошо».

Отец попытался дать ей характер, но она его не взяла. Брат спину, за которой можно спрятаться. Влад даст ей понимание – до той секунды, пока не выяснится, что понимание не оплачивает коммуналку.

А я дал всё остальное.

и чему я её за двадцать два года научил?

Ответ был: ничему.

Потому что я ни разу не дал ей разгрести последствия. Ни одного раза. Я разгребал быстрее, чем она успевала испугаться, и, между прочим, получал от этого удовольствие. Мужику приятно быть тем, кто всё может.

Так вот, мы оба жертвы.

Только я жертва собственной любви к ней. А она жертва моей.

Любить человека и портить человека можно одновременно, одними и теми же руками.

Василий Петрович поправил куртку и первым шагнул к дому.

– Ладно, чего застыл? Пойдём на кухню. Чай стынет. Да и девчонок успокоить надо.

– Поорали – и хватит. Пора за работу.

Я смотрел ему в спину

Нам с ними не сравниться.

Этот человек пережил такое, чего мне и не снилось. И у него за всю жизнь не было ни одной истерики.

Не потому, что бесчувственный. А потому, что на неё никогда не было времени.

Страшные времена рождают сильных людей. Сильные люди рождают спокойные времена. Спокойные времена рождают слабых людей. А слабые рождают новые страшные.

Полина стояла в дверях с полотенцем в руках и смотрела на меня.

Она не поняла ни слова из того, что здесь кричали.

Но поняла всё правильно,.

Василий Петрович поправил куртку и первым шагнул к дому.

– Поорали – и хватит. Пора за работу.

Глава 3 Начало

23 марта 2020. Новостная лента

10:00, Европа. ВОЗ.

Число подтверждённых случаев коронавируса в мире превысило 332 000. Умерли 14 509 человек. За последние сутки зарегистрировано почти 41 000 новых случаев. Европа уже стала главным очагом пандемии – более 171 000 заболевших и 8 742 умерших.

Италия.

59 138 заболевших. 5 476 умерших. За сутки – ещё 5 560 новых заражений и 649 смертей. Больницы северной Италии работают на пределе.

Испания.

Количество заболевших достигло 28 572, умерших – 1 720. За сутки почти 3 650 новых случаев.

Франция.

15 821 случай, 674 смерти.

Германия.

Почти 25 000 подтверждённых случаев.

Совсем другая картина: за сутки Китай сообщает только о 103 новых случаях при более чем 81 000 случаев с начала эпидемии.

Южная Корея.

Только 64 новых случая за сутки. После февральской вспышки темпы распространения резко снизились.

Для трейдера это уже первая важная мысль:

если Китай и Корея смогли затормозить эпидемию, значит Европа и США теоретически тоже смогут.

Москва.

Оперативный штаб сообщает ещё о 71 заражённом. Общее число подтверждённых случаев в Москве достигает 262. Россия в целом – 438 случаев.

Москва пока не похожа на опустевший Милан. Машины ездят, люди ходят на работу, магазины открыты. Но ощущение меняется: каждый новый выпуск новостей показывает, что Россия просто находится на несколько недель позади Европы.

08:00 Нью-Йорк, Федеральная резервная система США.

Экстренное сообщение ФРС.

Центральный банк заявляет, что будет покупать американские государственные облигации и ипотечные бумаги в объёмах, необходимых для нормальной работы рынка.

Предыдущие ограничения фактически снимаются.

Одновременно создаются программы поддержки корпоративных облигаций и кредитования бизнеса. Новые механизмы должны обеспечить до $300 млрд дополнительного финансирования.

Для рынка это почти чрезвычайная мера:

ФРС фактически сообщает: денег дадим столько, сколько потребуется.

Уолл-стрит. Открытие торгов.

Фьючерсы сначала реагируют ростом на решение ФРС.

Через некоторое время оптимизм исчезает.

Новости о заражениях, закрытии штатов и остановке бизнеса снова давят на рынок. Даже беспрецедентные действия ФРС пока не могут остановить распродажу.

Вашингтон.

Конгресс всё ещё спорит о гигантском пакете помощи экономике.

Размер обсуждаемой программы приближается к $2 трлн, но окончательного соглашения ещё нет.

Рынок нервничает: ФРС уже вмешалась, теперь инвесторы ждут денег от правительства.

Лондон. Вечер.

Борис Джонсон обращается к нации:

люди должны оставаться дома.

Разрешено выходить за продуктами, для медицинской помощи, ограниченных физических упражнений и на работу, если работать из дома невозможно.

Закрываются непродовольственные магазины, запрещаются собрания более двух человек.

Нью-Йорк. Закрытие биржи.

Рынок снова красный.

Dow Jones: 18 591,93 – около −3%.

S&P 500: 2 237,40 – около −3%.

Nasdaq: 6 860,67 – почти без изменений.

S&P 500 потерял примерно треть стоимости от февральского максимума.

Никто ещё не знает, что именно этот день впоследствии окажется дном обвала 2020 года.

24 марта. Следующее утро

Новостные агентства сообщают:

республиканцы и демократы близки к соглашению по пакету помощи примерно на $2 трлн.

Рынок взрывается вверх.

Dow +11,37%.

S&P 500 +9,38%.

Nasdaq +8,12%.

Для Dow это крупнейший однодневный процентный рост с 1933 года.

Именно здесь герой может понять ключевую вещь:

Эпидемия ещё ухудшается. Экономика ещё падает. Но финансовая паника достигла предела: ФРС открыла денежный кран, Конгресс готовит триллионы, а Китай уже показывает, что эпидемическую волну можно остановить.

Поэтому 23 марта – ещё ужасные новости и падающая биржа, а 24 марта рынок уже начинает торговать будущее, а не сегодняшний кошмар.

Как ни странно, наше разношёрстное общество проглотило этот инцидент удивительно легко.

Уже на следующее утро всё вернулось в своё русло. В восемь сорок пять малые сидели перед ноутбуками и отвечали на перекличке. Татьяна Николаевна варила кашу на пятнадцать человек. А вечерами у нас были кинопоказы.

Большая кровать, выключенный свет, большой телевизор вторце комнаты и наши любимые фильмы, которые все давно знают наизусть и всё равно смотрят, потому что смотреть новое никому неохота.

Аня с Настей укладывались с одной стороны. Полина с другой.

На стоеле стояли коробки с пиццей и мороженое, которое к середине фильма всегда превращалось в то, чем его едят из стаканчика ложкой.

И девочки были совершенно не против того, чтобы Полина была рядом.

Я, честно говоря, ждал другого. Я готовился к холодной войне, к вежливым «здрасьте» через стол и к паре месяцев работы дипломатом на два фронта.

Ничего этого не случилось.

Потому что Полина не заняла ни одного места, на которое могла бы претендовать. Она ни разу не сказала им ни одного слова про их мать. Ни плохого, ни хорошего, ни сочувственного, вообще никакого. Она просто приносила пиццу, отдавала пульт и молчала.

Я много лет считал себя человеком, который понимает людей. И вот пожалуйста. Женщина, которая не знает по-русски ни слова, за неделю сделала то, чего я не сделал бы за полгода переговоров, и весь её приём состоял в том, чтобы вовремя закрыть рот.

Мне бы кто такое объяснил лет тридцать назад.

Слово «мама» в доме в ту неделю не прозвучало ни разу.

каждый переживал это сам и внутри.

Они засыпали под бубнёж героев из фильма, и я забирал Полину, выключал телевизор

По остальным вообще нельзя было сказать, что из нашей ячейки общества за сутки ушло два человека.

Фёдор отсыпался.

Он отсыпался за все десять лет каторжного труда на ниве российского предпринимательства. Человек впервые за десятилетие получил справку от мироздания, что можно ничего не делать, и отнёсся к этой справке со всей серьёзностью. Вера его не трогала. Вера вообще, по-моему, была рада, что он наконец горизонтально и дома.

Альберт продолжал бухать. Ровно, без надрыва, без скандалов, как человек, у которого есть план и он его придерживается.

Вероника дружила с Виталиком.

По крайней мере, именно так это формулировал Серёга, а Серёга у нас отвечает за периметр, и на периметре у него камеры.

Серёга с Дашкой ругались и мирились с точностью метронома. По ним можно было заводить часы: если в четверг вечером с их стороны хлопнула дверь, значит, в пятницу утром они выйдут к завтраку вместе и она будет накладывать ему кашу.

От Виталика и Василия каждый божий день несло перегаром.

Говорю же , каждый переживал по своему

Двадцать третьего марта рынок поставил дно.

Две тысячи двести тридцать семь пунктов. Минус тридцать четыре процента от вершины девятнадцатого февраля. Двадцать три торговые сессии. Треть стоимости всего американского бизнеса.

В тот день мы закрыли остатки путов, и на этом моя работа на понижение закончилась.

Дальше начиналась другая работа. Дальше надо было покупать.

В той жизни и в этой у меня был совершенно разный характер. Там я всё время бился, выгрызал своё и кому-то что-то доказывал. Здесь доказывать уже нечего и некому.

Там я поступил просто. Я сделал то, к чему привык за три предыдущих обвала: пошёл смотреть, что упало сильнее всего.

Тесла была одним из четырёх вариантов. Про остальные три рассказывать отдельно не буду, принцип отбора был ровно тот же, и это тоже были первоклассные активы.

Но про Теслу я обязан рассказать честно, потому что это единственное место во всей истории, где я не могу сделать умное лицо.

Зашёл я в неё в марте. Логика была простая и казалась мне железной.

Человек, который полгода боялся чужого кашля в метро, в это метро уже не вернётся. Значит, личный автомобиль. Значит, спрос на машины вырастет, и покупать будут не то, что вчера, а то, что считается будущим. Плюс правительства по всему миру собирались заливать деньги в зелёный переход, и это было видно уже в марте.

Логика подтвердилась полностью.

Только бумага сделала за год не сорок процентов и не восемьдесят, как следовало из моей логики.

Она сделала семьсот.

Это были не биржевые качели. Это были американские горки без ремней.

Вот примерный разброс $23 → $58 → $46 → $72 → $120 → $95 → $167 → $110 → $155 → $126 → $203 → $180 → $240.

Осень была особенно весёлая: со ста шестидесяти шести в августе до ста десяти в сентябре, минус треть за месяц.

Иногда мне казалось, что я сижу верхом на разъярённом быке на родео.

И вот здесь я должен сказать то, чего обычно не говорят.

Я не понимаю до конца, что там произошло.

Часть движения объясняется спокойно: первый прибыльный год в истории компании, включение в главный индекс страны в декабре, дробление акций, ставки на нуле и деньги, которые некуда девать.

А вторая часть объяснению не поддаётся.

Это была мания. Классическая, из учебника. Когда в бумагу заходят миллионы людей, которые в жизни не открывали отчётность и не собираются, и заходят ровно потому, что вчера выросло.

Я на этом заработал.

И я по сей день считаю, что заработал не потому, что был прав, а потому, что оказался в нужном месте, когда сошла лавина.

Разница между этими двумя вещами огромная. Человек, который их путает, следующую лавину будет встречать стоя внизу с раскрытыми руками.

Забегу вперёд.

Заработал я в итоге отлично. Но именно это родео меня в конце двадцать четвёртого и сожгло мою психику. Я зафиксировал прибыль, закрыл терминал активной торговли, перешёл в спокойные индексы и больше близко не подходил к подобным авантюрам. А потом, уже без терминала, я от нечего делать разобрал весь этот рост по косточкам. Характер у меня въедливый, мне надо докопаться. И докопался я до простой и довольно неприятной вещи.

Я мог спокойно прожить все эти годы.

Не надо было глотать успокоительные пачками. Не надо было загонять себя в зале до темноты в глазах только ради того, чтобы куда-то деть адреналин, который иначе жёг изнутри. Не надо было доводить жену и детей до дёргающегося века своими перепадами, когда любая просадка на графике превращала меня в ходячую пороховую бочку.

Без этого родео я заработал бы меньше. Заметно меньше.

Зато у меня были бы эти годы.

А так их просто нет. Они сгорели в красных и зелёных свечах и в круглосуточной паранойе, а остались от них цифры на счетах.

Ладно. Теперь то, ради чего всё это рассказывается.

Первое, и главное,

В настоящей панике рынок не продаёт плохие компании.

Он продаёт всё.

Человек, который в марте двадцатого нажимал кнопку «продать», делал это не потому, что разочаровался в бизнес-модели. Он делал это потому, что ему нужны были деньги. Срочно. Сегодня.

У одного маржинальная позиция, и брокер требует довнести обеспечение. У другого фонд, из которого побежали клиенты, и отдавать надо завтра. У третьего компания, где через неделю зарплата, а выручки нет и не предвидится.

И все они продают не то, что хотят продать. Они продают то, что можно продать быстро и по нормальной цене.

То есть самое лучшее. Самое ликвидное. Самое надёжное.

В панике первым летит вниз не мусор. Мусор к тому моменту уже никому не нужен, его просто некому продать, на него нет покупателя ни по какой цене.

Первыми летят голубые фишки. Именно потому, что они хорошие.

Отсюда следует вещь, ради которой я вообще завёл этот разговор.

Обвал – это единственное время, когда отличный бизнес стоит как плохой.

В обычный год рынок неплохо отличает одно от другого. За сильную компанию с тебя возьмут дорого, и возьмут справедливо. А в панике все ценники смывает одной волной, и на полке рядом лежат совершенно разные вещи с одинаковыми бирками.

Второе. Всё повторяется, но каждый раз по-другому.

У меня за плечами три обвала, и ни один не был похож на предыдущий.

Восемьдесят седьмой. Один день, минус двадцать два процента, брокеров тошнит в туалетах биржи. И что? Через год всё вернулось, ещё через год ушло выше. Потому что в экономике за тот день не изменилось ровным счётом ничего: заводы стояли на месте, люди ходили на работу, компании продавали столько же, сколько в пятницу. Чистая паника без единой реальной причины.

Две тысячи первый. Совсем другая история. Там падало то, чего не существовало: сотни компаний без выручки, без прибыли, без клиентов, с красивой идеей и сайтом. Они упали и не поднялись никогда, потому что подниматься было нечему. Но вместе с ними упали и те, у кого были живые клиенты и живые деньги, и вот эти поднялись и сделали своих владельцев очень богатыми. Весь фокус того обвала был в том, чтобы отличить тех, у кого есть выручка, от тех, у кого есть презентация.

Две тысячи восьмой. Третий вариант, самый страшный. Там ломалась сама система. Банки могли умереть по-настоящему, и некоторые умерли. Там мало было понять, что бизнес хороший. Надо было проверить, доживёт ли он до утра: хватит ли денег на кассовый разрыв, не отзовут ли кредитную линию, пустят ли его вообще на порог.

И двадцатый.

Экономика не сломалась. Банки были в полном порядке, их после восьмого года так закрутили регулированием, что они стояли крепче, чем когда-либо в истории. Заводы стояли целые, склады полные, технологии никуда не делись.

Сломалось ровно одно.

Люди перестали перемещаться в пространстве.

Всё. Больше ничего не произошло.

Если вдуматься, это самый удобный кризис из всех возможных. Он не разрушил ни одного завода, не сжёг ни одного склада, не убил ни одной технологии. Он просто на несколько месяцев запретил человеку выходить из дома.

И вот здесь была деталь, которая в марте решала вообще всё, а заметили её немногие.

Центральные банки повели себя не так, как в восьмом году.

В восьмом они думали две недели, спорили, кого спасать, а кого нет, и одного в итоге не спасли, и это чуть не обрушило всё остальное. Урок они запомнили намертво.

А в двадцатом ставку опустили до нуля за считаные дни. Программы поддержки объявили сразу, до того как посыпалось, а не после. Денег в систему залили столько, сколько не заливали никогда за всю историю человечества.

Людей это, конечно, напугало ещё сильнее. Раз тушат так, значит, горит серьёзно.

Но это же и вылечило.

Потому что у компании, попавшей в кассовый разрыв, появилась возможность занять. Потому что банки не боялись кредитовать. Потому что заводу, который встал на два месяца, не надо было умирать, ему надо было просто дожить.

То есть главный риск восьмого года – что хороший бизнес не доживёт до конца кризиса – в двадцатом был почти снят.

А если системного риска нет, падение на треть перестаёт быть катастрофой и становится распродажей.

Причём распродажей, которую устроили люди, продающие не потому, что они что-то там оценили, а потому, что им нужны деньги сегодня. И ещё потому, что они помнят восьмой год и в этот раз решили выскочить первыми.

А теперь самое главное.

Если единственная поломка – это остановка движения, то и лечение очевидно.

Люди немедленно начнут покупать всё, что движение заменяет.

Не «когда-нибудь». Не «постепенно». Прямо сейчас, в течение недель.

Из этой одной мысли и вырос весь мой список, который я потом разложил и Андрею, и Элизабет. Никаких озарений там нет, там чистая арифметика.

Человек не может пойти в магазин. Значит, он закажет доставку.

И это не временная мера. Тот, кто три месяца заказывал всё домой и привык, обратно в магазин уже не вернётся. Вернее, вернётся, но не так часто и не за всем подряд.

У меня перед глазами это происходило в реальном времени, прямо в моём собственном доме.

В феврале заказывали еду, лекарства и всё, что связано со страхом. А к середине марта поехало другое: одежда, посуда, гантели, книги, кресло для беременной Алисы, наушники малявкам, лампа Татьяне Николаевне, потому что ей под вечер плохо видно.

Вот эта граница – между «купил, потому что вынужден» и «купил, потому что так удобнее» – и есть тот самый момент, когда временное становится постоянным.

Она прошла где-то в марте, и ни один экономист её не объявил.

Поэтому первым в списке шёл Амазон. В той жизни, кстати, я его пропустил.

Человек не может поехать в офис. Значит, офис приедет к нему.

Зум в феврале двадцатого был приличной, но небольшой компанией, про которую знали айтишники и корпоративные закупщики. К лету это слово стало глаголом сразу во всех языках. За год бумага сделала почти четыреста процентов, а выручка компании выросла втрое с лишним.

Вот на это обратите внимание отдельно. Не только цена. Выручка.

Цена без выручки – это две тысячи первый год. Цена вместе с выручкой – это бизнес.

Человек не может пойти в спортзал. Значит, он купит спортзал домой. Плюс четыреста двадцать пять процентов за год.

Человек не может заплатить наличными в кассе. Значит, он заплатит электронно. Электронные платежи получили за один квартал лет пять развития, причём в самых консервативных группах покупателей: продукты внезапно начали заказывать через приложение люди, которые до этого приложений в руках не держали. Плюс сто четырнадцать процентов.

Человек сидит дома. Значит, он играет, смотрит и сидит в сети. А за каждым часом этого сидения стоит железо: серверы, дата-центры, видеокарты. Кто-то должен всё это считать, и этот кто-то зарабатывает независимо от того, во что именно люди играют и что смотрят. Плюс сто девятнадцать процентов.

Вот и весь список. Доставка, связь, домашний спорт, платежи и железо под всем этим.

Я просто взял то, что произошло с людьми, и посмотрел, кто на этом зарабатывает.

Теперь о том, чего в этом списке нет.

Там нет ни одной компании, купленной по принципу «упало, значит, вырастет».

Я покупал не подешевевшее. Я покупал то, чей спрос вырос из-за катастрофы, а не вопреки ей.

И заодно скажу, чего я не купил, хотя оно валялось совсем дёшево и прямо просилось в руки.

Ни одной авиакомпании. Ни одной гостиничной сети. Ни одного круизного оператора.

Хотя именно они упали сильнее всех, и именно на них любитель в марте смотрел горящими глазами: минус восемьдесят процентов, ну куда же ниже.

Причин было три, и все скучные.

Первая. Никто не знал, сколько это продлится. Три месяца или три года. В марте ответа не было ни у кого, включая меня: я помнил общий ход событий, но не помнил, сколько именно продержатся ограничения в каждой отдельной стране.

Вторая. У этих компаний огромные постоянные расходы, которые не уменьшаются оттого, что клиентов нет. Самолёт стоит денег, даже когда он просто стоит. Отель, в котором никто не живёт, всё равно отапливают.

Третья, и главная. Чтобы выжить, им придётся занимать и выпускать новые акции. А каждая новая акция уменьшает долю тех, кто уже внутри.

То есть ты можешь угадать всё правильно, дождаться, пока компания выживет, и всё равно потерять половину. Просто потому, что за время твоего ожидания акций стало вдвое больше.

Об этом в марте не думал почти никто. Все смотрели на минус восемьдесят и считали, сколько будет, когда вырастет обратно.

Вот, собственно, и вся теория.

Я не буду делать вид, что это рецепт. Это не рецепт. Это моя личная система, собранная из четырёх обвалов,.

И она не спасает от главного. Она не говорит тебе, что именно случится. Она говорит только, что делать, когда ты уже понял, что случилось.

А понимают это единицы, и понимают поздно.

Мне в двадцатом было проще, чем всем остальным на планете, и я знаю это лучше кого бы то ни было.

Но знаете, что оказалось самым интересным?

Даже помня всё наперёд, я в марте трижды усомнился. Три раза сидел перед экраном и думал: а вдруг в этот раз пойдёт иначе? Вдруг я перешёл не в тот вагон, и здесь всё будет по-другому?