Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 36 страниц)

– И он согласится?

– Он согласится в ту же минуту. Потому что получит ровно то, чего хотел и его сестра ему помогла

Она смотрела на меня и медленно кивала.

– То есть я дам ему выиграть.

– Ты дашь ему подумать, что он выиграл, – сказал я. – Это разные вещи, и разницу знаешь только ты.

Молчание длилось секунд десять.

Потом Элизабет выпрямилась, и лицо у неё стало прежним, собранным. Только высокомерия в нём больше не было.

– Хорошо. Я поговорю с Майклом. И внесу кандидатуру Андрея на экстренном совете. От семьи.

– Спасибо, Лиз.

– Но при одном условии.

– Слушаю.

– Ты всегда будешь стоять у него за спиной. Всегда, Игорь. Не полгода. Не пока тебе интересно.

– Буду, – сказал я. – Я буду рядом.

Она кивнула и уже потянулась выключить камеру, но вдруг остановилась.

– Игорь. А ты правда думаешь, что он меня любит?

Я не стал спрашивать, о ком она.

– Уверен, – сказал я.

Экран погас.

Я сидел в темнеющем кабинете и думал о том, что мир этот устроен, в общем, довольно глупо.

Женщина с деньгами, влиянием и мозгами строит карьеру, ворочает милионами и выигрывает у мужиков на их собственном поле. А всё, что ей на самом деле нужно, – это чтобы один старик один раз сказал ей четыре слова.

И он их не скажет. Потому что не умеет, потому что его самого так растили, и потому что в его картине мира любовь – это не слова, а трастовый фонд, открытый на её имя в день, когда ей исполнилось восемнадцать.

Обиды, полученные в восемь лет, вообще не стареют.

Стареет только человек, который их носит.

Сзади меня обвили руки.

Полина обняла меня за шею и прижалась со спины, и я почувствовал, какая она горячая. Она всегда горячая, у неё температура тела, по-моему, на градус выше, чем у всех остальных людей.

– Если эта белоснежная ещё раз будет звонить тебе в таком виде, – сказала она мне в ухо, – я её убью.

– В каком виде?

– В таком.

– Она сидела в кресле и плакала.

– Вот именно, – сказала Полина.

Я засмеялся.

– Не надо её убивать. Она наш клиент.

– Клиент, – повторила она с очень характерной интонацией. – У тебя все женщины в мире либо клиенты, либо семья.

Она обошла кресло, села ко мне на колени, взяла моё лицо в ладони и повернула к себе, так что её тёмные глаза оказались в двадцати сантиметрах от моих.

И спросила совершенно серьёзно:

– Ты за всех волнуешься и всегда говоришь людям правильные вещи. Всем. Ей. Кате. Андрею.

– И?

– А сам ты так делаешь?

– В смысле?

– Ты сказал Элизабет: иди и делай, что хочешь. Ты сказал Кате: живи заново. Ты сказал Андрею: вот тебе дело, расти. Ты им всем объяснил, чего они хотят на самом деле.

Она чуть наклонила голову и посмотрела мне прямо в глаза:

– А своих дочерей ты хоть раз спросил, чего они хотят? Ты хоть раз дал им понять, что они могут делать всё, что захотят? Не лететь в этот твой Принстон через океан, не соответствовать твоим идеальным планам, а просто... выбрать то, к чему лежит их собственное сердце?

– Я сейчас...

И осёкся.

Потому что ответить было абсолютно нечего.

Я сидел, держал её за талию и пересчитывал в голове

. Я вытащил бывшую жену из реанимации. Я выдернул дочерей из Москвы. Я решил что Принстон не задумавшись, а нужен ли ей вообще этот Принстон. Я отдал зятю фонд с тридцатилетней историей и посадил дочь его контролировать. Я заплатил за всех, решил за всех и всё рассчитал за всех.

И ни разу, ни одного раза за все за этине спросил собственных девчонок, чего хотят они сами.

Я решал, что им нужно. Это ведь совсем другой глагол.

Спросил я только у одного человека – вот у этой женщине, которая сейчас сидела у меня на коленях. Спросил, где она хочет жить. И немедленно получил в ответ Норт-Чикаго вместо Лейк-Фореста, чем был совершенно сбит с толку.

Значит, я знал, что так можно. Просто с собственными детьми не считал нужным это делать.

Я ведь ровно тот самый старый Морган

Тот, про которого я полчаса назад рассказывал Элизабет. Который дал дочери всё, прописал каждый шаг, но ни разу не спросил её саму, потому что был свято уверен, что и так лучше всех всё знает.

Я делаю то же самое. Каждый день, всю дорогу, обеими жизнями.

Я строю, покупаю, вытаскиваю, оплачиваю и защищаю. А спросить и сказать вслух: «Делай то, что хочешь именно ты» – нет, это у нас не предусмотрено конструкцией.

Разница только в том, что старику Моргану восемьдесят с чем-то и переделать его нельзя.

А мне пятьдесят один.

– О чём думаешь? – тихо спросила Полина.

– О том, что ты сейчас мне сказала одну вещь, за которую люди платят психологам по двести долларов в час.

– Значит, ты мне должен двести долларов.

– Я тебе должен намного больше.

Она улыбнулась и опустила голову мне на плечо.

Я сидел в темнеющем кабинете, смотрел на прохладное окно и думал, что завтра, прямо с утра, надо будет пойти и задать три коротких вопроса.

Насте и Ане: девочки, а вы-то сами чего хотите? Не для меня, не для семьи, не для галочки – а для себя? Можно не учиться в Принстоне, если не хочется. Можно вообще всё.

Кате: чего хочешь ты?

Алисе можно не задавать. Алиса, если чего-то хочет, сообщает об этом сама, громко и с юридическим обоснованием.

Правда, от этих вопросов есть один побочный эффект, который меня, честно говоря, пугает больше любого биржевого обвала.

Когда человека спрашивают по-настоящему и разрешают ему всё, он может ответить правду.

А правда почти никогда не совпадает с тем золотым замком, который ты для него уже построил.

Глава 12 Отцы и дети

Я родился девятого июня шестьдесят девятого года. 09.06.69.

Ленка всегда смеялась, что я самый Близнец из всех Близнецов на свете – даже в цифрах даты рождения у меня были одни сплошные двойники и перевёртыши.

Мой день рождения всегда был её днём. Она наотрез отказывалась отпускать меня на работу, заставляла оставаться дома и с самого утра закармливала тортами, которые пекла сама. Причём одним тортом всё никогда не ограничивалось – однажды она испекла целых четыре штуки. На каждом из них из крема были выведены цифры, и мы спорили, что там написано: девять или шесть, смотря с какой стороны посмотреть на тарелку.

Мы сидели в обнимку на диване, включали музыку или видео и часами смотрели на совсем ещё маленькую Алису. Слушали, как она смешно гугукает в своей кроватке, скручивает крошечные кулачки и только-только начинает плакать, а Ленка тут же подхватывает её на руки, прижимает к груди и зарывается носом в её пуховые волосы.

А потом её забрали. Жестоко, быстро и страшно.

После этого мой день рождения перестал быть праздником. Он превратился в скорбный ритуал: каждый год девятого июня я забирал совсем ещё маленькую Алису, и мы ехали на кладбище. Покупали цветы, молча стояли у могилы, смотрели на холодный гранит.

Когда в моей жизни появилась Катя, она начала ездить с нами. Катя искренне любила Алису, изо всех сил пыталась поддержать её, отогреть, быть рядом в этот тяжёлый для нас обоих день.

Время шло. Алиса росла и постепенно забывала маму – детская память милосердна, она заглушает боль, оставляя лишь туманные обрывки. Потом у нас с Катей родились девчонки, наши близняшки, Настя с Аней. Дом снова наполнился детским смехом, хлопотами, пелёнками и суетой... и всё чаще, всё неприметнее для остальных я стал ездить на кладбище один.

Парадокс, но с годами я всё чаще ловил себя на мысли, что уже смутно помню живое лицо Лены. И ведь зря над камином у нас всегда висел её большой портрет – холст и краски не передают мимики, движения, тепла. Это лишь застывшая копия, а не человек.

Но её торты, её смех, ту крем-шестёрку, неотличимую от девятки, и тот самый последний тёплый день я буду помнить всю жизнь.

И вот теперь, девятого июня, у меня под крышей была новая Леночка.

И в этот день рождения я снова ехал на кладбище. Только на этот раз – больше не один.

В машине со мной были три поколения женщин. Ленина мама – постаревшая, тихая, глядящая в окно с застывшей в глазах грустью, все эти годы хранящая память о своей ушедшей дочери. Алиса – взрослая, уверенная, держащая на руках свой собственный маленький мир. И новорождённая Леночка, тихо сопевшая в тёплом кружевном конверте.

Три поколения женщин ехали к той, которая осталась жить лишь в моей памяти да в подрагивающих воспоминаниях своей матери. Алиса почти не помнила её лица, а для малышки всё это пока было лишь неизвестным, шуршащим листьями миром.

Мы стояли перед памятником под шумящими от летнего ветра берёзами. За последние годы я привык приезжать сюда в полном, вымораживающем одиночестве:А сегодня всё было иначе.

Ленина мама осторожно положила живые пионы на гранит, провела сморщенной ладонью по камню и тихо, почти беззвучно прошептала: – Смотри, Леночка... Смотри, кто к тебе приехал.

Алиса подошла ближе, чуть накренилась над оградой и аккуратно показала дочку портрету той, другой Лены. И в этой звенящей кладбищенской тишине, пропитанной запахом хвои и нагретой солнцем земли, крошечная Леночка вдруг вздохнула во сне и высвободила из конверта маленький, тёплый кулачок.

Я стоял чуть позади, и смотрел на них трёх.

я почувствовал не глухую, рвущую душу боль от несправедливости бытия, а светлую, глубокую тишину. Боль ушла, уступив место спокойствию

Лена не исчезла бесследно. Она просто вернулась к нам – вв Алисе, в тёплом сопении своей внучки, в этом бесконечном круговороте жизни, перед которым бессильны любые биржевые катастрофы, время и сама смерть

Баба Таня осторожно взяла у Алисы маленькую Леночку на руки и тихо отошла дальше по тенистой аллейке, воркуя и что-то ласково шепча малышке, которая только сладко щурилась на пробивавшиеся сквозь берёзовые листья лучи солнца.

А у меня в голове со вчерашней ночи крутились слова Полины.

«А ты у них хоть раз спросил?»

Место для такого разговора, конечно, было выбрано с блеском. Но, с другой стороны, если бы я ждал подходящего места, я бы, как обычно, не спросил никогда.

Я повернулся к дочери.

– Алис. Мне надо у тебя кое-что спросить. Понимаю, что место не то. Но мне это правда важно.

– Да, пап? – она подняла брови. Мой тон её удивил.

– Твоя учёба. Твой факультет. Вся эта история.

Я помолчал, подбирая слова, и потом решил не подбирать.

– Скажи мне честно. Ты тогда пошла учиться туда, куда сама хотела? Или тебе было всё равно, а я пришёл с чековой книжкой, расписал твою жизнь на пять лет вперёд, и ты просто согласилась, чтобы я отстал?

Алиса замерла.

Она смотрела на меня секунды три, потом перевела взгляд на портрет матери. Как будто искала там поддержки или разрешения.

И заговорила. Тихо, без обиды, без упрёка, тем ровным голосом, каким люди говорят вещи, которые обдумывали годами.

– Пап. Мы никогда тебя ни о чём не просили.

– Почему?

– Потому что ты всегда приходил с готовым ответом.

Она подняла на меня глаза.

– Ты не спрашивал, чего мы хотим. Ты приносил готовый мир. Приносил и ставил перед нами, вот так, целиком.

Она показала руками, как ставят перед человеком что-то тяжёлое.

– Как бетонную плиту. Уже залитую, уже застывшую, уже с арматурой. Всё продумано, всё оплачено, все риски посчитаны.

– И что в этом плохого?

– Ничего. Только нам всем казалось, что если кто-нибудь скажет «нет» или попробует сделать по-своему, эта плита рухнет. И раздавит всё вокруг. И тебя в первую очередь.

Я молчал.

– Пап, ты не понимаешь, – она чуть подалась вперёд. – Ты был для нас не отцом. Ты был конструкцией, которая держит крышу. С конструкцией не спорят. Её берегут.

Потому что я всю жизнь был уверен, что они меня не просят, потому что им ничего не нужно.

А выяснилось, что они меня не просили, потому что боялись меня сломать.

– Но если ты спрашиваешь именно про меня, – сказала Алиса, – то тут дело даже не в тебе. Тут дело в Аргентине.

Я поднял на неё глаза.

– Помнишь, мы прожили там четыре месяца? Когда ты воевал с дядей Аркашей.

– Помню, – сказал я тихо.

Такое не забывается. Ни одного дня из тех четырёх месяцев.

– Пап, а ты знаешь, как я тогда себя чувствовала?

– Честно? Нет. Я думал, что вы там в безопасности, а остальное меня в тот момент не интересовало.

– Вот именно, – сказала Алиса. – А мне было четырнадцать, и меня вывезли из школы посреди года в страну, где я не знала ни одного человека и ни одного слова.

Она говорила спокойно, но я видел, как у неё побелели пальцы на ручке сумки.

– Вы с Катей нам объяснили, что это отпуск. Мы, конечно, поверили, потому что дети верят во что угодно, если это говорят спокойным голосом. А потом я увидела в твоём чемодане билеты в один конец и поняла, что никакой это не отпуск.

Она усмехнулась.

– Я четыре месяца каждый вечер ждала звонка. И каждый раз, когда телефон звонил, у меня останавливалось сердце, потому что я думала: вот сейчас скажут, что тебя больше нет.

Я стоял и молчал, потому что говорить было нечего.

Я тогда действительно вывез их. Быстро, грамотно, через третью страну, сняв дом в хорошем районе, с охраной и школой в двух кварталах. Я всё сделал правильно.

И ни разу за эти четыре месяца не подумал о том, что четырнадцатилетний человек каждый вечер боится звонка.

– А потом я вернулась, с гулянки а там ты – сказала Алиса.

– Помню.

– Помнишь, какая?

Ещё бы я не помнил.

– Ты тогда на меня посмотрел, – сказала она. – Ты ничего не сказал. Вообще ни одного слова. Ты просто посмотрел.

– Алис...

– Пап, я до сих пор помню этот взгляд. Мне было так страшно и так стыдно, что я тогда себе поклялась: больше никогда в жизни я не создам ему ни одной проблемы. Ни одной.

Она помолчала.

– Вы же тогда из-за меня чуть не развелись.

– Это не из-за тебя.

– Из-за меня. Катя плакала и говорила, что не справилась. Что ты доверил ей нас, а она провалила твоё доверие.. Я всё слышала.

Я отвернулся и посмотрел на соседний участок, где старушка в маске поливала цветы из пластиковой бутылки.

Всё правда.

Я тогда сорвался. Не на Алису, на Катю. Я ей высказал всё, что думал: что я там, в Москве, каждый день хожу по лезвию, что я в тот период спал с оружием под подушкой, а они здесь, в идеальных условиях, у моря, в безопасности, и единственное, что от них требовалось, – это чтобы ребёнок нормально проучился четыре месяца.

Я это сказал в запале. Я это сказал уставший и злой.

Я не знал, что за стеной стоит четырнадцатилетняя девочка и берёт из этого разговора пожизненный вывод.

Причём заметьте, что она из него взяла.

Не «папа несправедлив». Не «папа накричал на маму». Не «взрослые сами виноваты», хотя именно так было бы правильно и честно.

Она взяла: это из-за меня.

Дети вообще устроены так, что любую войну взрослых записывают на свой счёт. Им так проще: если виноват я, значит, я могу это исправить. А если виноваты они и мир просто так устроен – тогда всё, тогда держаться не за что.

Поэтому ребёнок всегда предпочтёт быть виноватым, чем беспомощным.

И потом носит эту вину лет двадцать, аккуратно, никому не показывая.

А родители в это время уверены, что у них растёт на редкость покладистый и беспроблемный ребёнок.

– Так что нет, пап, – сказала Алиса. – Когда ты через шесть лет пришёл ко мне с университетом, я даже не думала спорить. Я обрадовалась. Мне нужна была земля под ногами, и ты мне её дал.

– И ты об этом жалеешь?

– Не жалею. Это правда.

Она посмотрела на меня прямо.

– Я поехала и жила самостоятельно Я научилась жить без вас. Я доказала себе, что я не декоративная дочка богатого папы. И я там встретила Андрея, а это, если ты вдруг забыл, вся моя дальнейшая жизнь, двое детей и ваш с ним фонд.

– То есть оно того стоило.

– Это стоило того, – согласилась Алиса. – А вот стоило ли это четверти миллиона долларов – нет.

Она сказала это очень просто, без нажима, как констатируют погоду.

– Не стоило, пап. За четыре года я не полюбила ни одного предмета из того, что учила. Ни одного. Я всё сдавала, у меня были хорошие оценки, преподаватели меня хвалили, и я всё это время чувствовала себя человеком, который очень старательно делает чужую работу.

– Тогда какая твоя?

И вот тут она впервые за весь разговор улыбнулась.

– Не знаю.

– То есть как не знаешь?

– А вот так. Не знаю, пап. Мне тридцать, у меня двое детей, и я честно не знаю, какая работа моя.

Она пожала плечами.

– И знаешь что? Да и пошло оно.

Я, кажется, не сумел скрыть лицо, потому что она засмеялась.

– Пап, не делай такие глаза. Я не в депрессии и не в кризисе. Я просто перестала считать, что обязана найти какое-то великое предназначение.

Она кивнула в сторону машины, где Андрей вытаскивал из багажника коляску, одновременно удерживая Ивана за капюшон.

– У меня есть муж, которого я люблю. Двое детей. Семья, которая, несмотря на всё, что за последние полгода произошло, до сих пор живёт в одном доме. И бабушка,.

Помолчала и добавила:

– Я довольна, пап. Я по-настоящему довольна. И это не смирение, это другое.

– А ты? – вдруг спросила она.

– Что я?

– Ты сейчас спросил меня, чего я хочу. Хорошо. А чего хочешь ты?

Я открыл рот и не нашёл, что сказать.

Не потому, что нечего было ответить. А потому, что всё, что приходило в голову, было про других людей.

Чтобы девочки нормально доучились. Чтобы Алиса с Андреем встали на ноги. Чтобы Катя начала жить заново. Чтобы Серёга наконец занялся своей астмой. Чтобы все были живы и в тепле.

А про себя не было ничего. Пустая строка.

– Вот и я о том же, – сказала Алиса, глядя на меня. – или , ты вот например Полину спрашивал?

– Спрашивал, – сказал я. – Один раз. На той неделе.

– И?

– Мне сказали: дом в Норт-Чикаго, лужайка, сад и два велосипеда.

Алиса расхохоталась. Громко, на всё кладбище, и тут же зажала рот рукой.

– Поля?

– Поля.

– Она мне нравится, – сказала Алиса, отсмеявшись. – Знаешь почему?

– Почему?

– Потому что она единственная в этом доме, кто с тобой разговаривает как с человеком, а не как с конструкцией.

– А фонд?

– А фонд – это хорошо, – сказала она серьёзно. – Только не по той причине, о которой ты думаешь.

– По какой?

– Деньги у нас и так есть. А вот то, что доля оформлена на меня и что решения принимаю я, даёт мне спокойствие. Простое такое, женское.

Она посмотрела на меня.

– Я теперь не «жена управляющего». Я человек, у которого есть своё. И если завтра всё полетит к чёрту, я не буду сидеть и ждать, пока кто-нибудь решит мою судьбу. Вот это стоило дороже любого университета.

Я кивнул.

Знаете, за что я в тот момент был благодарен покойной Лене? За то, что дочь у нас получилась с головой.

Не с моей хваткой и не с моим характером. С головой.

– И ещё, – сказала Алиса. – Я тут решила кое-чем заняться.

– Чем?

– Буду готовить и снимать.

– В смысле – снимать?

– В прямом. Камера, штатив, кухня. Буду выкладывать в ютуб.

Я открыл рот.

И вот тут, дорогие мои, произошло то, что я считаю рефлексом Павлова

Потому что в голове у меня за полторы секунды уже развернулась вся конструкция. Студия. Свет. Оператор. Монтажёр. Продюсер, который занимался бы каналами такого формата. Бюджет на продвижение. Юрист по авторским правам. Домен, регистрация марки, линейка посуды под брендом через два года.

Бетонная плита была готова. Оставалось только поставить её перед дочерью.

Я стоял у могилы её матери, только что выслушав, чем такие плиты кончаются, и чувствовал, как у меня буквально чешется язык.

Так что я сделал единственное, что мог.

– Слушай, – сказал я. – А тебе для этого что-нибудь нужно?

Алиса подняла на меня глаза.

И посмотрела так, как будто я сказал что-то на иностранном языке.

Потом медленно улыбнулась.

– Пап. Ты сейчас первый раз в жизни спросил, а не сказал.

– Ну так что?

– Ничего не нужно, – сказала она. – У меня есть телефон и кухня. Если пойдёт, я приду и попрошу. Честное слово, приду.

– Договорились.

– И не смей мне накручивать просмотры, – добавила она строго. – Я тебя знаю.

– Даже не думал.

Думал, конечно. Уже прикидывал, через кого.

Хотя, если честно, дело не в просмотрах.

Мне просто физически трудно смотреть, как человек, которого я люблю, делает что-то медленнее и хуже, чем это можно сделать за деньги.

В этом и состоит вся ловушка. Ты ведь не из вредности лезешь. Ты лезешь из любви и из нетерпения, потому что видишь короткий путь и не понимаешь, зачем идти длинным.

А потом выясняется, что длинный путь и был единственным, ради чего человек вообще пошёл.

Мы посидели ещё немного молча.

Ветер шевелил траву, где-то за оградой гудела газонокосилка, старушка с бутылкой ушла, и на участке стало совсем тихо.

– Пап, – сказала Алиса. – Ты не спросил, почему я назвала её Леной.

– Я подумал, что это очевидно.

– А ты всё-таки спроси.

Я посмотрел на неё.

– Почему ты назвала её Леной?

– Потому что я хочу, чтобы в доме снова звучало это имя, – сказала Алиса. – Я ведь маму не помню, пап. Совсем. У меня от неё осталось имя и эта фотография.

Она кивнула на гранит.

– А теперь по дому будет бегать Лена. И кто-нибудь будет каждый день кричать: Лена, иди есть. Лена, не лезь туда. Лена, где твои носки.

Она пожала плечами.

– И имя станет живым.

Все таки ты у меня молодец. Маме нужна такая память

Мы простились с Леной и пошли к воротам.

Алиса шла рядом и держа Лену рассказывала, какой она хочет снять первый ролик – что-то из того, что варила её бабушка, Татьяна Николаевна, и рецепт которого никто, кроме неё, не знает и знать не будет, если его сейчас не записать.

А я шёл и думал про бетонную плиту.

Штука в том, что это вещь двойного назначения.

Для того, кто стоит на ней сверху, это опора. Самая надёжная в мире: не качается, не проваливается, выдержит любой обвал.

А для того, кто оказался под ней, это потолок. И чем плита толще, тем ниже потолок.

И зависит это, между прочим, не от плиты.

Зависит от того, где ты поставил человека.

Я тридцать лет заливал бетон. Очень качественный, не спорю. И ни разу не посмотрел, кто из них где стоит.

У самых ворот Иван вырвался от Андрея, добежал до меня и с разбегу обхватил мою ногу, как обхватывают дерево.

– Деда! Мы велосипед починили! Он ездит!

– Ездит?

– Ездит! Только цепь всё равно слетает,

–Хорошо – сказал я. – Пойдём разбираться.

И мы пошли к машине.