Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 36 страниц)

Глава 2 Проблемы общежития

16 МАРТА. ПОНЕДЕЛЬНИК

МОСКВА. За выходные выявлено ещё 20 заболевших. Мэрия запрещает любые массовые мероприятия на открытом воздухе, а в помещениях разрешает собирать не более 50 человек. Пожилых москвичей просят без необходимости не выходить из дома.

РОССИЯ. По данным ВОЗ – 63 подтверждённых случая, смертей пока нет. Правительство принимает решение: с 18 марта въезд большинства иностранцев в Россию будет временно закрыт.

МИР. ВОЗ сообщает уже о 167 515 заражённых и 6 606 умерших. Впервые заболевших и умерших за пределами Китая становится больше, чем в самом Китае. Генеральный директор ВОЗ требует от стран не ограничиваться карантином: «тестировать, изолировать, искать контакты».

АМЕРИКА. Белый дом публикует программу «15 дней, чтобы замедлить распространение»: избегать собраний, ограничить контакты, особенно пожилым и людям из групп риска.

УОЛЛ-СТРИТ. Паника. Через несколько секунд после открытия срабатывает автоматическая остановка торгов.

S&P 500 −11,98%.

Dow Jones падает почти на 13%, Nasdaq – более чем на 12%. Это один из худших дней на американском рынке со времён 1987 года.

17 МАРТА. ВТОРНИК

РОССИЯ. ВОЗ фиксирует уже 93 заболевших – на 30 больше, чем сутками ранее. Смертей по-прежнему нет. Страна готовится с полуночи закрыть въезд для большинства иностранцев.

МИР. Число подтверждённых случаев достигает 179 111, умерших – 7 426. За сутки зарегистрировано более 11 тысяч новых заражений. Европа становится главным центром эпидемии.

США. ВОЗ насчитывает 3 503 подтверждённых случая и 58 смертей. В штате Нью-Йорк число выявленных случаев быстро растёт, власти предупреждают о возможной нехватке больничных коек.

И именно в эти дни происходит событие, которое позже станет историческим: в Сиэтле начинается первое испытание вакцины Moderna на человеке.

БИРЖА. После вчерашнего почти двенадцатипроцентного обвала рынок внезапно разворачивается:

S&P 500 +6,0%.

День назад – конец света.

Сегодня – будто спасение уже рядом.

Но до настоящего дна рынка оставалось ещё шесть дней

Я проснулся в семь.

Полина спала, уткнувшись мне в плечо, и дышала так тихо, что приходилось прислушиваться.

Я выбрался из-под одеяла, оделся в темноте и вышел из нашего домика.

По дорожке до зала – сорок шагов.

Середина марта, темно,. Изо рта идёт пар.

В основном доме горело одно окно. Кухонное.

Я заглянул.

Татьяна Николаевна готовила завтрак на всех.

Семьдесят три года. Мать моей первой жены. Бабушка Алисы.

Стоит одна у плиты в семь утра.Готовит на пятнадцать человек.

Я выругался про себя.

В доме, между прочим, полно молодых здоровых баб.

Дашка. Катя. Вера. Да и Вероника вполне в силах, что бы она сама про себя ни рассказывала.

А продовольственный цех держится на семидесятитрёхлетней женщине, которая встаёт в шесть, потому что иначе, не успеет.

Детей, конечно, пытались пристроить помогать.

Бесполезно, и отмаз у них законный.

Их школа среагировала на карантин раньше всех в Москве и первой перевела всех на удалёнку. Ноутбук, камера, расписание, переклички в девять.

Так что поднять малявок в шесть тридцать ради нарезки – фантастика.

Они же учатся. У них же уроки.

Я постоял в дверях полминуты и пошёл дальше.

Заходить не стал.

Если бы зашёл – сказал бы что-нибудь. А говорить надо не с ней.

–

Я включил свет и взялся за холодный гриф.

Зал у нас нормальный. Не декоративный уголок с гантельками – стойки, штанги, татами, мешок.

Полуподвал, рядом вторая кухня, зона отдыха и сауна.

И это единственное место в этом доме где можно побыть одному .

Тут надо объяснить.

Ковчег я построил сам. Я его придумал, оплатил, и заселил.

И к середине марта оказалось, что в нём нет ни одного квадратного метра, который принадлежал бы мне.

В доме четырнадцать человек. В любой момент времени за любой дверью кто-то есть.

Кто-то ест, кто-то учится, кто-то болеет, кто-то ссорится, кто-то смотрит на тебя и ждёт, что ты решишь.

Я это устроил сам и ни на что не жалуюсь.

Но в семь утра, при свете из двух ламп, я на сорок минут никому ничего не должен.

Поэтому железо мне было нужно не для формы.

Я работал и ждал, что придёт Серёга.

Мы обычно вместе выбиваем утреннюю дурь. Двадцать пять лет, не считая тех периодов, когда кто-то из нас был в отъезде или в больнице.

Он не пришёл.

Значит, ночью опять прихватило.

У Серёги астма.

С тех пор – ингалятор в кармане,А теперь считайте.

Мужчина под шестьдесят. Хроническое заболевание лёгких.

Я знаю статистику по возрастам и по сопутствующим болезням. И в этом доме, куда я всех собрал, есть ровно один человек, для которого эта зараза по-настоящему смертельна.

И это не Татьяна Николаевна семидесяти трёх лет, у которой, тьфу-тьфу, всё в порядке с лёгкими.

Это тот, кто двадцать пять лет ходит за мной молча.

Я об этом стараюсь не думать.

Получается плохо.

Зато в зале материализовался Федя.

Под конец тренировки мы побоксировали.

Удар у Фёдора будь здоров, поэтому вставали в лёгкую. На технику и дыхалку, без дури.

Это, кстати, единственный способ для мужика моего возраста оставаться в форме и не развалиться.

Железо держит тело. А голову держит только то, где надо смотреть в чужие глаза и получать по морде.

В самый разгар в зал тихо вплыл Влад.

Вначале тормознулся увидев нас, но затем

с унылым видом взгромоздился на велотренажёр и начал медленно, с тихим кряхтением, прокручивать педали.

Федя проводил его взглядом и не удержался:

– Смотри, братуха, далеко не уедь. А то закроют на карантин прямо в дороге.

Федька его терпеть не мог.

Не за что-то конкретное – органически, на уровне простого мужицкого инстинкта, который не объяснишь и не переспоришь.

А я в очередной раз попытался понять: что Катя в нём нашла?

Я честно старался.

Каждый раз, когда он попадал в поле зрения, пытался накинуть ему пару баллов.

Спортсмен? Нет. Сейчас на минимальном сопротивлении он едва волочил ноги, а лицо у него при этом сводило так, будто он жмёт от груди триста.

Лицо? Обычное.из тех, которые через минуту не вспомнишь.

Умный? Ну да. Проницательный, умеет говорить мягким голосом вещи, от которых человеку становится легче. Это настоящий талант, и я его не отрицаю.

–

И вот тут я на секунду отвлёкся.

Федя поймал меня коротким прямым. Несильно, по касательной, но чувствительно.

А я ответил.

По корпусу. С разворота. Всем весом.

Фёдор ушёл на колено.

Он не упал – он именно опустился, как опускаются люди, которые умеют держать. Осел на одно колено, упёрся перчаткой в татами и секунды три не дышал.

В зале стало очень тихо.

Влад перестал крутить педали.

Я стоял над ним и смотрел на собственные руки.

– Извини, – сказал я.

Он посмотрел на меня.

–

– Нормально, – ухмыльнулся Фёдор тихо – лучше я чем он

Я подхватил полотенце и хлопнул Фёдора по спине.

– Погнали, боксёр с меня коньяк вечером

– ЭЭ если ты еще хочешь я готов за такую цену

Мы пошли к выходу,заржав как кони.

Все таки мужской юмор, это единственное что может помочь в трудную минуту

Влад на велотренажёре смотрел в пол и крутил педали чуть быстрее, чем пять минут назад.

Что, если вдуматься, было единственным полезным результатом всей этой истории.

Впереди планов громадье

Проходя мимо кухни, я увидел, как туда заходит Поля.

Меня в ней с первого дня поражала одна вещь.

Человек пролетел половину земного шара, оказался в чужой стране, в чужом доме, среди пятнадцати человек, из которых по-английски говорят трое, – и при этом сохранил абсолютно монолитный внутренний покой.

Ей не нужен был русский язык, чтобы транслировать безопасность.

Хватало её открытой улыбки и той редкой глубокой уживчивости, которая бывает у людей, видевших жизнь с её суровой стороны и давно переставших паниковать по пустякам.

В первый же день она спустилась на кухню, где вовсю гремела посудой Татьяна Николаевна.

Полина не стала искать переводчика и не стала изображать гостью.

Она просто вошла в кадр.

Налила Татьяне чаю.

Аккуратно усадила её за стол.

Погладила по плечу.

И без единого слова забрала у неё из рук кухонный нож.

За десять минут смуглая девочка с севера Манхэттена, не зная ни слова по-русски, привела семидесяти трёх летнюю русскую женщину в полное душевное равновесие.

Без успокоительных, без уговоров и без единой фразы.

Татьяна только благодарно вздыхала и смотрела, как та ловко и ритмично работает ножом.

А потом на кухню ввалился Василий.

Наш Василич. Белорус, шестьдесят два года, руки как лопаты, усы как у Будённого.

Человек, который держит в этом доме всё, что связано с котлами, генераторами, водой и дровами, и держит железно.

Увидев, как смуглая девчонка молча пашет у плиты, Василич мгновенно сложил единственно верную, с его точки зрения, картину мира.

Зажравшиеся американские капиталисты угнетают беззащитного человека.

Причём вот прямо сейчас, у него на глазах,

У Василия аж усы взъерошились от классовой несправедливости.

Он немедленно отодвинул Полину от раковины.

Усадил её на мягкий табурет.

И с видом защитника всех сирых и обездоленных начал опекать.

Следующие полчаса Василий, орудуя половником, вываливал на неё всю свою жизнь.

Про колхозную молодость. Про армию. Про то, как в восемьдесят шестом их гоняли туда, куда гоняли, и что он об этом думает до сих пор.

Про покойную жену.

И, отдельно, подробно и с примерами, про то, как на самом деле надо держать этот дом в кулаке и почему все всё делают неправильно.

Полина не понимала ни одного слова.

Ни единого. Из всего этого густого хриплого бубнежа.

Она сидела, подперев подбородок ладонью, смотрела на него огромными тёмными глазами и с полным, глубоким пониманием кивала в самых драматических местах.

Причём – вот что меня добило – кивала она в правильных местах.

Точно там, где надо.

По интонации, по паузам, по тому, как он взмахивал половником.

Василич вышел с кухни совершенно счастливым человеком.

Он потом весь день говорил, что американка, оказывается, понимающая девка, не то что некоторые.

Я стоял в дверном проёме с чашкой обжигающего чёрного кофе и смотрел на эту сюрреалистическую картину.

–

Семидесятидвухлетняя первая теща сидит за столом с чаем,.

Гаитянка моя подруга из Нью-Йорка режет овощи на пятнадцать человек.

Белорус мой второй тесть шестидесяти двух лет читает ей лекцию о колхозной молодости на языке, которого она не знает.

В подвале крутит педали психолог,любовник моей второй жены которого я не перевариваю.

Наверху две семнадцатилетние девочки сидят в наушниках перед ноутбуками и учат химию через экран.

–

и этот круче любой Санта Барбары

Безумный ковчег – это наша страна. В миниатюре, в одном дворе, за одним забором.

Никто никого не выбирал.

Вообще никто. Ни один человек здесь не сидел и не решал, с кем ему жить.

Нас просто свалило в одну кучу обстоятельствами – родством, войной, деньгами, любовью, разводом, эпидемией.

Русские, белорус, гаитянка, полуамериканец. Три поколения. Верующие и неверующие. Те, кто друг друга терпеть не может, и те, кто друг без друга не смог бы.

И живём.

Пока живем

Собственно, так устроена любая страна.

Просто обычно это не так заметно, потому что двор большой.

Я допил кофе.

На кухне Василич что-то громко объяснял про генератор.

Полина кивала.

Татьяна Николаевна тихонько встала и, пользуясь тем, что все отвлеклись, снова взяла нож.

Всё как у людей.

Кабинет у меня был оборудован с размахом – внутри большого дома, куда имели доступ только я и Андрей. надежное место от общего семейного дурдома.

Проходя мимо столовой, я успел зацепить взглядом привычную утреннюю суету: за столом завтракали и залипали в телефоны близняшки, показывая друг другу какие-то видео, а рядом сидела совершенно выжатая, полусонная Алиса, пытавшаяся впихнуть кашу в Ивана.

– Мог бы и сам Ваньку покормить, – проворчал я, пройдя к своему рабочему столу и усаживаясь в кресло. – На Алису смотреть больно, она уже от усталости с ног валится.

Антон тяжело вздохнул, не отрываясь от мониторов: – Игорь, ну хоть ты не начинай. Думаешь, я не хотел? Он сейчас кроме матери вообще никого не признаёт. Чувствует, видать, что скро будет не один единственный и не отпускает её ни на шаг, даже в туалет. Только Алиса свет в коридоре включит – всё, уже проснулся и требует её лично.

– Посыл понятен, – я прихлебнул обжигающий кофе. – Но Алису надо как-то разгружать. Парню скоро большой, шустрый стал, как ртуть. С кем его оставлять? Бабушка Татьяна просто не уследит – она за ним физически не успевает.

– Может, Полина поможет? – осторожно предложил Андрей

Я только тяжело вздохнул в ответ: – Полина сейчас на кухне и так помогает. И если я её ещё и нянькой сделаю, у Василия окончательно сорвёт резьбу. Он и так на меня косится как на зажравшегося капиталиста-эксплуататора, который угнетает бедную американскую девушку. Ещё немного, и начнёт расклеивать по дому пролетарские листовки и организовывать забастовку.

Андрей усмехнулся, но тут же снова стал серьёзным.

А Катя не хочет поучаствовать?

Ну, это уже точно не ко мне, – открестился я, поднимая руки.

В дверь кабинета тихо позвонили. Поскольку бронированная дверь была заперта на электронный замок, я нажал панель под столом. Магнит щелкнул, и в комнату вошла Алиса, с Иваном.

– Привет проходному двору, – пропела она, по очереди поцеловав Андрея и меня.

Иван при виде отца и меня радостно заулыбался, но при этом непрерывно косился глазом на мать. Убеждался, что его главный оплот безопасности находится в зоне прямой досягаемости.

– Алис, может, я хоть немного помогу? – предложил я, откидываясь на спинку кресла и протягивая к мелкому руки. – Давай посижу с ним, пока вы там с делами разберетесь.

– Не, он сейчас ни с кем нормально не сидит, – вздохнула Алиса, выжатая, как лимон, и перехватила руку поудобнее. – У него сейчас в полном авторитете только две женщины: Катя да Полина. С ними он молчит и улыбается.

Но Катя с Владом еще дрыхнет без задних ног, а Полина и так там как бедолага впахивает на кухне с Василием и бабушкой. Мне просто совестно её ещё и мелким грузить, она и так весь дом на себе тащит.

В дверь сначала кратко постучали, а следом громко и грубо грохнули кулаком.

Я пожал плечами и снова нажал на кнопку под столом.

Дверь с щелчком отъехала, и в кабинет влетела Катя. На лице – крайнее возмущение, в руках – телефон.

– Игорь, карта не работает! – с порога выпалила она. – Пишет, что нет денег!

Я ухмыльнулся и переглянулся с Алисой: – Ну вот, а ты говоришь – спит. Когда очень надо, у нас тут все просыпаются мгновенно.

– Привет, Алис, – на автопилоте пробормотала Катя. Она скользнула рукой по волосам Ваньки, но сделала это абсолютно механически, даже не взглянув на пацана – все её мысли были намертво прикованы к заблокированному пластику.

– Да, Кать, – спокойно и ровно сказал я, откинувшись в кресле. – Ты,пожалуйста, в следующий раз, когда захочешь поговорить или что-то решить, сначала набери по внутреннему. Переговорим. Я как бы работаю.

Голос Кати мгновенно похолодел, в нем прорезались металлические нотки: – Не поняла...

– Я работаю и зарабатываю деньги, – так же спокойно и без нажима повторил я. – В следующий раз звони, когда хочешь поговорить.

Катя демонстративно подняла брови, вспыхнув от нахлынувшей обиды. Она смерила ядовитым взглядом меня, затем перевела его на Алису, держащую на руках Ваньку, и процедила: – А Алиса тоже с тобой сначала созванивалась?

– Нет, Алиса не созванивалась, – я выдержал паузу и честно, с особым нажимом глядя Кате прямо в глаза, чеканно произнёс: – Но Алиса – это моя семья. И она может заходить сюда ровно тогда, когда ей это нужно.

Катя отшатнулась, будто её ударили по лицу. Годами привыкшая к тому, что статус хозяйки давал ей право открывать любые двери с ноги, она вдруг наткнулась на глухую бетонную стену.

– Кстати, насчёт денег тоже давай сразу расставим точки над «i», – продолжил я совершенно спокойным, деловым тоном, в котором не проскальзывало ни капли сочувствия. – Деньги, а именно мои деньги, которые раньше лежали на нашем общем счёте, я перевёл на свой личный. Тебе на карте я оставил вполне приличную сумму – такую, на которую при нормальном образе жизни можно спокойно и прожить полгода. И меня, честно говоря,удивляет, что спустя всего два месяца ты приходишь ко мне с претензиями .

– Ну у меня вообще-то дети! – взвилась Катя, от обиды и вспыхнувшей ярости сжимая в кулаке бесполезный кусок пластика. – Мы же с тобой договаривались! Ты обещал!

– Мы договаривались, Кать, – холодно срезал я. – А по закону, как только официально запускается бракоразводный процесс, активы замораживаются. Дальше их судьбу решает суд: что кому положено, сколько и на каких условиях или мы догоовариемся.Мы договорились. но все основные капиталы давно находятся в трасте, и вытащить оттуда хоть цент через капризы и закатывание глаз у тебя всё равно пока не выйдет.

Катя замерла посреди кабинета, переводя взгляд с меня на молчаливого Антона и Алису с ребёнком. В её голове прямо сейчас со скрипом и треском рушилась вся прежняя картина мира, где она была центром вселенной, а мой бюджет – бесконечным открытым краном.

Катю будто обухом по голове ударили. Лицо её пошло нервными пятнами, а губы затряслись от нахлынувшей обиды и бессильной ярости.

– Игорь, не говори со мной так! – вскрикнула она, подавшись вперёд. – Как будто я человек с улицы! Я не твоя… я же не чужой тебе человек!

– Катя, – я сухо отвернулся к своему монитору, дав понять, что этот разговор исчерпан. – Ты уже давно перешла все границы и перешла на личности. Тебе здесь больше никто и ничего не должен. У тебя теперь своя жизнь, а у нас – своя.

Она замерла, беспомощно хватая ртом воздух. За её спиной молча переглянулись Ангдрей и Алиса. Иван на моих руках совсем притих, почувствовав чужую агрессию, и ещё сильнее вцепился пухлыми пальчиками в мою футболку.

Катя перевела дикий взгляд с меня на мигающие экраны терминалов с их цифрами, потом на спокойную Алису с ребёнком, и только сейчас до неё, кажется, окончательно дошло. Прежнего Игоря, готового по первому щелчку её пальцев закрывать любые чеки и решать бытовые капризы, больше не существовало. Был хладнокровный мужик, забаррикадировавшийся в своём финансовом бункере, и был Влад на велотренажёре этажом ниже – её новый выбор, её новая реальность и ее личная головная боль.

– Ты ещё пожалеешь, – выдавила она из себя едва слышный, сиплый шёпот.

Развернувшись на каблуках, Катя со всей дури хлопнула дверью кабинета т

– Извини, лисёнок, – Я качнул головой, – но Катя теперь явно не будет сидеть с Иваном.

– Может, подкинуть ей деньжат? Хотя бы пока... – задумчиво произнёс Андрей, потирая переносицу и явно сочувствуя Кате.

– Нет, – твёрдо возразила Алиса. – На каком-то этапе все должны это пройти. Я через это прошла... – Она перевела взгляд на меня: – Помнишь, когда я пришла к тебе и ты ткнул меня носом в деньги, которые я пообещала Андрею за учёбу?Что ты мне тогда сказал?

Я пожал плечами, не пытаясь спорить.

– Ты мне сказал: если женщина любит, она будет рядом и будет помогать решать вместе проблемы

– Ну да, что-то такое, – вздохнул я. – Ладно, вернёмся к нашим баранам.

Я повернулся к Алисе: – Извини, лисёнок, но нам правда нужно работать...

Но в дверь снова постучали – на этот раз мягко, ритмично и без лишней истерики.

Я нажал кнопку, замок щёлкнул, и в кабинет вошла Полина. В руках она несла поднос с горячими бутербродами и термосом с кофе. Подойдя ко мне, она наклонилась, поцеловала меня в макушку и поставила еду прямо на край стола:

– Ты утром только съел кусок пирога и удрал. Опять останешься голодным.

Затем она развернулась к Алисе, в секунду оценив её темные круги под глазами:

– Пойдём к нам. Я посижу с Иванóм, – произнесла она, забавно смещая ударение на последний слог, – а ты поспишь у нас.

– Полина, я... – запнулась Алиса.

– Мне нравится быть с Иванóм. И до обеда у меня есть время. Пошли.

Полина просто протянула руки к Ваньке. Неугомонный малявка, который еще минуту назад готов был разнести наш кабинет, мгновенно затих, протянул к ней ладошку и с готовностью перекочевал к Полине.

Алиса, будто заворожённая, пошла за ней след в след. Уже в самом дверном проёме она растерянно повернулась к нам с Андреем – на её лице читался полный шок от того, как легко её только что выдернули из этого бега по кругу.

Дверь тихо закрылась. В кабинете остался лишь густой аромат свежесваренного кофе и запечённого мяса.

– Вот это я понимаю, силовая дипломатия, – пробормотал Андрей вытирая пот со лба.

– Сам в шоке, – сказал я, наливая кофе. – Всё, закрой дверь. Пора смотреть, что там натворил рынок, пока у нас шла семейная драма.

Дверь Андрей закрыть успел, а вот посмотреть мы ничего не успели: сочно загудел скайп.

На центральном мониторе всплыло имя Элизабет.

Я нажал приём.

– Доброй ночи, мисс Элизабет.

Она поморщилась и прищурилась. По расслабленному виду и характерному блеску в глазах было понятно, что в Нью-Йорке два часа ночи и что она уже на хорошем стакане.

– Всё-таки вы, русские, неисправимы. Какая я тебе «мисс»? Просто Элизабет.

– Ты звонишь мне с Манхэттена в два часа ночи, чтобы сообщить, как к тебе обращаться?

– Если бы.

Она сделала глоток.

– Твой этот… тюфяк. Джон. Он мне только что звонил. Пьяный в хлам. И восторженно докладывал, что заработал сегодня на мороженое.

Я переглянулся с Андреем.

– На мороженое, говоришь. И сколько же этот волк с Уолл-стрит поднял?

– С двадцать пятого февраля по восемнадцатое марта, на самом пике паники, он вывел капитал с двадцати четырех до тридцати одного доллара . Почти тридцать процентов на падающем рынке.

Я откинулся в кресле и позволил себе ухмыльнуться.

Отчёты его я, разумеется, смотрел сам, и раньше неё. Вчера вечером я отправил ему короткое: «Красавчик, так держать». Он немедленно отписался с лёгкой досадой – жалко, мол, что зашёл всего на пятьдесят миллионов, – и спросил, можно ли долить.

Я пыл притормозил. Написал, что рынок перегрет, что лезть на самом дне с горячей головой нельзя и что надо тупо ждать отката.

И Джон-младший блестяще доказал, что мозги у него есть. Именно в кавычках.

Отката он ждать не стал. Залил в позицию ещё пятьдесят и размыл свою чистую прибыль ровно до пятнадцати процентов.

Бумага, по моим расчётам, должна была болтаться в этом диапазоне примерно до середины апреля. Значит, моя задача на ближайший месяц была простая: аккуратно подвести его к тому, чтобы он влил ещё полтинник. А когда она рванёт вверх процентов на двадцать, его итоговая маржа красиво вернётся к тем самым тридцати.

И вот тогда мы начнём его хвалить. Регулярно, по чуть-чуть, не перебарщивая.

Пусть посидит со своими тридцатью процентами до мая.

– Пацан умница, – сказал я вслух. – Правда молодец. Не зазвездился, риски распределил, в таком аду это уже уровень зрелого трейдера.

– Согласна, – кивнула Элизабет. – В Нью-Йорке от его хладнокровия многие охренели.

Она помолчала.

– Но ты же понимаешь, что парень теперь смотрит на тебя как на бога и ждёт следующей команды?

– Пусть ждёт. Главное он уже сделал: выжил и заработал. Теперь пусть сидит на заборе, пока рынок сам не нарисует нам вход.

Элизабет болтнула остатками коньяка в бокале и посмотрела на меня через океан – затуманенным, но по-прежнему цепким взглядом.

– Знаешь… я, конечно, пьяная. Но я далеко не дура.

– Я заметил.

– Я тут недавно попала к одному психологу. Он поляк.

– Хорошее начало.

– И он не просто психолог. Он помешан на русской истории. Читает, ездит, коллекционирует что-то.

Я налил себе ещё кофе.

Поляк, всю жизнь изучающий русскую историю, – это, знаете, примерно как вегетарианец, посвятивший себя шашлыку. Человек, у которого с предметом очень давние и очень непростые отношения.

– И что говорит поляк?

– Он говорит, что вас невозможно понять. – Элизабет поставила бокал. – Что вы триста лет живёте так, будто завтра всё отменят. Что у вас никогда ничего не планируют дальше весны, потому что весной всегда что-нибудь случается.

– Пока похоже на правду.

– И что поэтому русский совершенно бесполезен в спокойное время.

– А в неспокойное?

– А в неспокойное, сказал он, русских лучше не иметь против себя.

Андрей на другом конце стола хмыкнул.

– Он, кстати, привёл пример, – сказала Элизабет. – Что вы строите отвратительные дороги и великолепные ракеты. И объяснил почему.

– Ну-ка.

– Дорога – это когда надо делать одно и то же каждый день сто лет подряд. А ракета – это когда всё горит и осталось четыре месяца.

Я засмеялся.

По-настоящему, в голос, второй раз за день, и Андрей засмеялся следом.

Потому что это, если отбросить обиды, довольно точно.

– И вот я сижу и думаю, – сказала Элизабет. – У меня в Нью-Йорке сорок человек с прекрасным образованием. Отличные аналитики. Я им плачу столько, что стыдно называть цифру.

Она наклонилась ближе к камере.

– В феврале ни один из них ничего не заметил. Ни один.

– Так бывает.

– А ты в феврале лежал с температурой сорок в гостиничном номере и покупал путы и заработал на масках

Я отпил кофе.

Вот здесь, если бы я был помоложе, я бы что-нибудь ответил.

Молодой человек в такой момент обязательно скажет что-то умное. Пошутит, объяснит, приведёт аргумент. Ему же приятно, что его хвалят.

Я не сказал ничего.

Пауза висела секунд шесть.

– Так что твой поляк не прав, – сказал я наконец.

– В чём именно?

– В том, что это национальное.

Элизабет подняла брови.

– Ты хочешь сказать, что это не про русских?

– Я хочу сказать, что это не про народы вообще. Это история.

Я поставил чашку.

– Человек, у которого всё было хорошо тридцать лет подряд, в кризис теряется. Это нормально, у него просто нет опыта. Он честно не знает, что делать, когда всё рушится, потому что при нём ничего никогда не рушилось.

– А у тебя рушилось.

– У меня рушилось четыре раза. Девяносто первый, девяносто третий, девяносто восьмой, две тысячи восьмой.

Я развёл руками.

– Твои сорок аналитиков не хуже меня. Они просто выросли в стране, где последние сорок лет всё более-менее работало. Им не повезло.

Элизабет молчала.

– В этом смысле, – сказал я, – я не умнее. Я просто с опытом.

Она посмотрела на меня очень внимательно, и мне на секунду показалось, что она гораздо трезвее, чем изображает.

– Красиво, – сказала Элизабет. – И бессодержательно.

– Ты повторяешься.

– Я знаю. Мне нравится эта фраза.

Она допила остатки виски и поставила бокал куда-то за кадр, глухо звякнув стеклом о стол.

– Ладно, ближе к теме, – Элизабет подалась ближе к экрану и нахмурилась, возвращаясь в деловое русло. – Ты обещал десять процентов. Так?

Я молча кивнул: – Так.

– Ну так что?

– Я правда тебя иногда не понимаю, Элизабет, – я качнул головой, поудобнее усаживаясь в кресле и поглядывая на замершего рядом Андрей– Давай я тебе ещё один секрет про русских расскажу. Русский человек отдаст последнюю рубашку несчастному и бедному – просто так, из жалости. Но он с превеликим удовольствием даст в морду тому, кто хоть немного богаче его. И начало двадцатого века – прямое тому доказательство.

– О чём это говорит? – я сделал паузу, глядя на неё прямо через объектив камеры. – Да о том, что Джон-младший – обычный поц. Он глубоко несчастен и занимается ровно тем, чем заниматься вообще не должен.

Я опирался локтями на стол и чуть подался вперёд:

– А ты влила триста миллионов в фонд. Причём, заметь, далеко не в самый удачный фонд. А это значит только одно: ты очень, чертовски богата. И у меня возникает вполне логичный вопрос: ты кто вообще такая и зачем ты здесь, Элизабет?

– Ну, хорошо хоть не в морду дашь, – с кривой ухмылкой протянула Элизабет, качнув головой. – Хотя иногда я люблю, когда меня поколачивают, знаешь...

– Лиз, ответь на вопрос, – повторил я, не дав ей уйти в пьяный флирт.

– Хорошо! – она вздохнула и тяжело потёрла переносицу. – Да, я богата. И я до смерти хочу доказать отцу и брату, что я что-то соображаю. Но на самом деле я ни хрена не соображаю! Зато я знаю одно главное правило: если ты чего-то не знаешь – найди того, кто знает.

Я молча отпил кофе, глядя на её слегка растрёпанный вид через океан.

– И ты решила, что этот «кто-то» – я?

– А кто ещё? – Элизабет посмотрела на меня уже без былой иронии, с неожиданной, почти трезвой злостью. – Ты удрал в свою Москву, вытащив с рынка четверть миллиарда чистогана, пока весь мир катится в ад. Ты видишь эти графики насквозь. Я даю тебе триста миллионов ликвидности, а ты делаешь так, чтобы мой отец и брат наконец перестали смотреть на меня как на бесполезную девку с чековой книжкой.

– Понятно, – сухо резюмировал я, переглянувшись с молчаливым Андреем. – Взрослые семейные комплексы за триста миллионов долларов.

Я чуть подался к камере:

– Только учти, Лиз. Раз уж ты наняла того, кто соображает, правило у нас теперь одно: рот держишь на замке, Джону за его «самодеятельность» на пятьдесят миллионов прочищаешь мозги строго по моей указке, и ни в один ордер без моего одобрения своими руками больше не лезешь. Даже после третьей бутылки. По рукам?

– По рукам, – буркнула Элизабет, откидываясь на спинку кожаного кресла. – Я налью себе ещё немного?

– Только если последний, и сразу пойдёшь спать, – добавил я. – И ещё: если ты свалишь из фонда Джона, я дам тебе отличную наживку – процентов на семьдесят прибыли. Правда, понятное дело, с тебя мои десять процентов. По рукам?

– Ну! Я же говорила, что я не дура! – задорно рассмеялась Элизабет в экран, снова поднося бокал к губам. – Чувствовала ведь, что тут что-то нечисто! Говори, что за идея?

– Сначала ты уходишь из фонда– отрезал я, спокойно встречая её хмельной, но резко прояснившийся взгляд. – Все подробности – только когда я увижу подтверждение отзыва твоих денег оттуда.

Элизабет пристально посмотрела на меня через океан, пытаясь разглядеть блеф,

– Жестоко ты – протянула она, но в её голосе уже вспыхнул чисто азартный, хищнический огонёк. – Семьдесят процентов, значит? И десять тебе...

– Сначала выход из фонда, Лиз.

– По рукам, – усмехнулась она и в один клик оборвала связь.

Экран погас. В кабинете снова установилась тишина, разбавляемая только мерным гулом серверных стоек.

Андрей повернулся ко мне и подпёр подбородок кулаком: – Ты только что лишил Джона-младшего его главного институционального козыря, или мне показалось?

– Я спасаю его от самого себя, – спокойно ответил я, делая глоток остывшего кофе. – Пацан решил, что он поймал Бога за бороду, когда влил ещё пятьдесят миллионов на падении без моего отмашки. Если Элизабет останется в его фонде со своими тремястами миллионами, она при малейшей просадке начнёт выкручивать ему руки и диктовать условия. А так – он останется один на один со своим плечом, просядет отдаст фонд нам и будет хорошим исполнителем.

– А семьдесят процентов для Лиз? – хмыкнул Андрей