Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц)

Я не гений биржи. Никогда им не был.

Я обычный середняк. Крепкий, аккуратный, ничем не выдающийся. В той жизни я тридцать лет торговал и заработал ровно столько, чтобы спокойно уйти на пенсию, – и жить ни в чем себе не отказывая.

У меня было два настоящих качества. Железная дисциплина и хорошая память.

Всё.

Вся моя вторая жизнь, все эти деньги, весь бизнес, все взлёты, вся моя, как ты выражаешься, порода – это не ум.

Это шпаргалка.

У меня в голове лежала готовая карта к пещере Али-Бабы. Оставалось только не спалиться на входе.

– И первое, что я сделал, когда очнулся, – сказал я, – это пошёл к твоей матери.

Алиса подняла голову.

– В восемьдесят пятом она была для меня всё той же недосягаемой девочкой. Только теперь мне было пятнадцать снаружи и семьдесят шесть внутри.

Знаешь, что такое молодость, помноженная на знание жизни?

Это страшная сила. Даже неприлично страшная.

–

Алиса очень долго молчала.

Потом спросила совсем не то, чего я ждал.

Я готовился к «ты сошёл с ума», к «докажи», к «этого не бывает». У меня были ответы на всё.

Она спросила:

– Пап. А твои сыновья?

Я не сразу ответил.

– Их нет, – сказал я. – Здесь нет.

Алиса подняла голову.

– Как это – здесь?

–

– Слушай. Я тебе скажу, что я про это думаю. Я думал об этом тридцать пять лет, так что версия у меня отработанная.

Путешествий в прошлое не бывает.

Их не может быть. Ни по какой логике.

Прошлое – это единственное, что закончено окончательно. Его нельзя переиграть, нельзя поправить, нельзя вернуть.

Даже боги этого не умели.

–

– В смысле? – спросил Андрей.

– В прямом.

У греков были три старухи. Мойры. Одна прядёт нить, вторая отмеряет длину, третья перерезает.

И вот что важно: им подчинялся Зевс.

Зевс мог всё. Он метал молнии, менял облик, воевал с титанами, укладывал в постель половину известного мира. Он не мог одного – вернуть перерезанную нить.

Приходил, просил, требовал – бесполезно. Перерезано, значит перерезано.

Люди тысячи лет назад это поняли и записали, а мы до сих пор не выучили.

–

– Тогда как? – сказала Алиса.

– А вот так.

Я думаю, что нить мне никто не связывал.

Меня просто пересадили на другую.

–

Представь себе поезд.

Не один вагон – состав. Длинный, и вагонов в нём столько, что конца не видно.

Каждый вагон – свой мир. Со своими людьми, своими войнами, своим курсом доллара. Все они едут в одну сторону и никогда не встречаются, потому что вагон с вагоном встретиться не может по конструкции.

Разница между ними – только в том, кто где стоит на путях. Один вагон ушёл дальше, другой отстал.

Так вот. Я никуда не возвращался.

Я просто перешёл в вагон, который едет следом.

–

Отсюда всё сходится, лисёнок. Абсолютно всё.

Я не переигрывал свою жизнь. Я приехал в чужую и знал наперёд, что там будет, потому что ровно это уже проехал в предыдущем вагоне.

Поэтому я и не пошёл той же дорогой.

И поэтому же ничего из того, что я сделал здесь, не изменило там ни одной запятой.Эффект бабочки не работает

– А ты их помнишь?

– Каждый день, – сказал я.

Глава 17 Корона

Алиса кивнула и встала.

Поморщилась, взялась за поясницу. У неё всю эту беременность болела спина – с четвёртого месяца и не отпускало.

Постояла, подержалась, прошлась до окна и обратно.

Она села обратно. Тяжело, боком, придерживая живот.

И сказала:

– Пап. Я твоя дочь.

– Мне всё равно, что было там.

Она посмотрела на меня.

– Правда всё равно. Я не буду тебя проверять, не буду спрашивать, кто выиграет выборы, и не буду думать, сумасшедший ты или нет. Ты мой отец. Этого достаточно, я так решила, пока ты говорил.

Она положила ладони на стол.

– И вот именно потому, что я твоя дочь, я хочу спросить другое.

Она стала загибала пальцы. Моя порода, ничего не поделаешь.

– Почему ты в декабре отправил малявок сюда? Почему продал дом, не сказав никому? Почему ты в двадцать первое января устроил дома то, что устроил? Почему сорвался сюда через сутки? Почему ты за десять дней вывернул наизнанку фонд, в котором мой муж работает десять лет?

Она перевела дыхание.

– Пап, ты прожил тут тридцать пять лет и ни разу не дёрнулся. Ни в девяносто восьмом, ни в две тысячи пятом, ни в восьмом. Ты всегда всё делал тихо.

Она смотрела мне в глаза.

– Что случилось именно сейчас?

Я молчал секунды три.

Потом сказал:

– Потому что будет корона.

Алиса моргнула.

– Что?

И вот тут я понял вещь, от которой мне стало по-настоящему не по себе.

Она не поняла слова.

1 февраля двадцатого года. Я произнёс вслух слово, которое через два месяца будет знать каждый человек на этой планете, включая тех, кто не умеет читать.

А моя тридцатилетняя дочь с высшим образованием, живущая в самом информированном городе мира, посмотрела на меня и переспросила: что?

– Какая корона? – сказала она. – В смысле – корона?

– Вирус, – сказал я. – Из Китая. Из города Ухань, про который вчера в новостях было между спортом и погодой.

– Который грипп?

– Который не грипп.

Дальше я говорил минут десять, коротко и по пунктам, потому что жалеть её смысла не было.

Через месяц он выйдет за пределы Китая. Через полтора остановит пассажирскую авиацию. Границы закроют – не постепенно, а за одну неделю, все сразу, впервые за сто лет.

В марте здесь, на Манхэттене, встанет всё. В том парке, до которого от вашего дома двенадцать минут пешком, поставят палатки под госпиталь.

Рынки сложатся на треть за четыре недели. Нефть уйдёт ниже нуля, и это не оборот речи.

Людей запрут по домам. Тех, кто заболеет тяжело, увезут, и рядом с ними не будет никого, кроме людей в защите. Ни родных, ни прощаний.

Алиса слушала не перебивая.

Один раз положила руку на живот и так и не убрала.

– Пап, – сказала она наконец. – А мы?

Опять. Второй раз за один день, от второй дочери, теми же самыми двумя словами.

– А вы, – сказал я, – рожаете в мае.

–

Она замерла.

– Вот и весь ответ, лисёнок. Всё остальное – мелочи.

Ты рожаешь в мае. В городе, где к тому времени больницы будут работать в режиме, о котором тебе лучше не знать заранее. Где не пустят мужа. Где не будет ни одного знакомого лица.

А я в это время буду в шести тысячах километров и с закрытым небом между нами.

Я развёл руками.

– Поэтому декабрь. Поэтому дом. Поэтому двадцать первое января. Поэтому фонд, Нью-Йорк и всё, что ты видела за эти десять дней.

Я не сошёл с ума, Алиса.

Я просто тороплюсь.

Она долго молчала.

Потом спросила – тихо, ровно, тем самым голосом, который у неё в семье одна Аня умеет повторить:

– Насколько плохо всё будет?

– Плохо, – сказал я. – Но не так, как в кино. Мир не кончится. Через два года будет казаться, что ничего и не было.

– Тогда почему ты так?

– Потому что между «мир не кончится» и «моя дочь рожает одна» нет никакой связи.

Мир прекрасно переживёт эту весну.

А я хочу, чтобы в мае ты была рядом

– Хорошо, допустим – сказала Алиса. – Но я не понимаю одного.

– Чего

– Ты сам говоришь: мир не кончится. Через два года будет казаться, что ничего и не было.

Она развела руками.

– Тогда чего все так испугаются? Люди каждый год болеют гриппом. Каждый год кто-то умирает от воспаления лёгких. Никто же не закрывает из-за этого страны.

Хороший вопрос.

Мне его потом задавали десятки раз – уже после, когда всё кончилось и все стали умные. Человек не боится смерти.– сказал я.

Это, конечно, звучит красиво и неправдоподобно, но это так. Мы с тобой прекрасно знаем, что умрём, и живём с этим знанием с двенадцати лет, и как-то ведь спим по ночам.

Люди курят. Люди пьют. Люди ездят по встречке и не пристегиваются. В той жизни я в семьдесят шесть гонял по пустыне на джипе, и меня не пугало ровным счётом ничего.

Смерть понятная не страшит.

Страшит непонятное.

Вот тебе разница на пальцах.

Человек знает, что в его городе каждый год под машинами гибнет триста человек. Он это знает и спокойно переходит дорогу.

А теперь скажи ему, что в городе появилось нечто, от чего умирают, но никто не знает, кто именно, от чего именно, сколько их будет и когда это кончится.

И всё. Тот же самый человек, который вчера не смотрел по сторонам на переходе, сегодня будет протирать спиртом дверную ручку.

Дело не в цифре. Дело в том, что цифры нет.

Так было всегда, лисёнок. Это не изобретение двадцатого года.

Возьми чуму. Четырнадцатый век. Люди не знали ни про бактерии, ни про блох, ни про крыс – вообще ничего. Они видели одно: сосед был здоров вечером, а к утру его нет.

И что они делали?

Искали виноватого. Всегда находили. Обычно того, кто рядом и чуть-чуть другой.

Города засыпали колодцы. Соседи убивали соседей. Люди уходили в леса, бросив дома, и разносили заразу дальше именно потому, что бежали.

Причём заметь, что они делали и правильные вещи тоже.

Карантин придумали именно тогда. Слово итальянское, от «сорок»: в Венеции корабли, пришедшие из заражённых мест, держали на рейде сорок дней, прежде чем пустить в порт.

Никто не знал, почему это работает. Про микробов не догадывались ещё пятьсот лет. Просто заметили: если подержать людей отдельно, город выживает.

Вот тебе и вся медицина того времени. Правило работало, объяснения не было.

Так что человечество умело справляться с эпидемиями задолго до того, как поняло, с чем именно справляется.

Вот это, между прочим, и есть главный урок: от эпидемии всегда гибнет часть людей. А от паники гибнет порядок. И то, что делает с обществом паника, лечится потом дольше, чем то, что делает болезнь.

Испанка, восемнадцатый год.

Про неё до сих пор мало кто знает толком, а она за два года выкосила больше народу, чем перед этим четыре года мировой войны.

И знаешь, что там было самое интересное?

Никто ничего не понимал. Врачи не знали, что имеют дело с вирусом, – самого понятия толком ещё не было. Лечили чем придётся.

Одни города закрывали всё и запрещали собрания. Другие в это же самое время проводили парады и митинги.

Потом по цифрам стало отлично видно, где как поступили. Разница была в разы.

Только видно это стало потом. А в тот момент и те и другие были совершенно уверены, что поступают разумно, и у каждых были свои доводы.

– И что, – сказала Алиса, – двадцатый год такой же?

– Нет. В двадцатом мы знали в тысячу раз больше. Но механизм страха работает один и тот же, потому что человек за шестьсот лет не поменялся.

Первое. Скорость. Он расходится по миру за считаные недели, потому что мир теперь связан самолётами.

Второе, и это самое поганое. Человек заражает других раньше, чем сам почувствует, что заболел. То есть внешне здоровый человек опасен. А раз так – опасен вообще любой. Твой сосед, твой коллега, твоя мать.

Третье. Иммунитета нет ни у кого. Вообще ни у кого на планете. Это новое для всех.

Четвёртое. Нет вакцины и нет проверенного лечения. Врачи будут учиться прямо по ходу, на живых людях, и часть их решений потом окажется неверной – не потому, что они плохие, а потому что данных нет.

Пятое, и вот тут главное.

– Больница. У неё есть койки, врачи, аппараты, кислород. Ресурс конечный.

Дело не в том, сколько человек заболеет за год. Дело в том, сколько заболеет одновременно.

Если тысяча тяжёлых поступает за год – справятся. Если та же тысяча поступает за три недели, кончится всё: и койки, и кислород, и врачи.

И тогда умирать начнут те, кого в обычное время спасли бы за двое суток. Не от вируса. От того, что не хватило места.

Вот из-за чего закроют города, границы, школы, рестораны и аэропорты. Не чтобы никто не заболел – так не бывает. А чтобы не заболели все сразу.

– Насколько это опасно? – спросила она. – Для конкретного человека.

– Для тебя – статистически почти никак. Тридцать лет, здорова.Но ты беременна,Это увеличивает опасность .Ты за все время даже аспирин от боли в спине не выпила

– Хорошо А для кого еще?

– Для пожилых. Для тех, у кого хронические болезни. У части людей начинается тяжёлая пневмония, потом отказывает дыхание, потом идут воспаление, проблемы со свертыванием крови и всё остальное.

– К концу двадцать пятого года официально подтвержденных случаев в мире будет больше семисот семидесяти миллионов. Подтвержденных смертей – больше семи миллионов.

Алиса медленно выдохнула.

– И это заниженная цифра, – сказал я. – Её занижает не злой умысел, а простая механика: чтобы случай попал в статистику, его надо выявить, подтвердить и записать. В половине стран мира этого просто некому делать.

Есть еще другая оценка,. Избыточная смертность – то есть сколько людей умерло сверх обычного за эти годы, по любой причине.

Только за двадцатый и двадцать первый она составит около пятнадцати миллионов.

Туда входят и те, кто умер от вируса, и те, кто умер потому, что в тот момент не смог попасть к врачу с инфарктом.Человек ломает ногу и некому и негде оперировать

– Пап. Это страшно.

– Этот страшно. И одновременно это не конец света.

Пятнадцать миллионов за два года – на восемь миллиардов человек. Мир этого не заметит в масштабе. Экономика вырастет. Через два года люди будут вспоминать двадцатый как неприятный отпуск.Это уж я вам гарантирую– сказал я тише

в общем пятнадцать миллионов – это меньше процента.Мир жесток и равнодушен

– И как это изменится?

Хороший вопрос,.

Не потому, что вирус однажды проснулся и решил больше никого не убивать. Он никуда не денется.

Изменятся люди и медицина.

У миллиардов появится иммунитет – у кого после вакцины, у кого после болезни, у большинства после того и другого. Появятся лекарства. Врачи научатся лечить тяжёлых и, что важнее, научатся заранее видеть, кто вот-вот станет тяжёлым.

А поздние варианты вируса, которые пойдут потом, будут приходить уже в мир, где почти у всех есть защита.

Всё вместе это и убьет страх.

Да и многое из того, что будут делать в эти два года, окажется лишним и даже смешным.А юмор всегда спасает даже во время катастроф

Часть запретов не будет иметь смысла. Часть рекомендаций поменяется на противоположную, а потом обратно. Кто-то заработает на этом огромные деньги. Кто-то испугает людей сильнее, чем надо было, потому что напугать всегда проще, чем объяснить.

Будут закрывать парки, где никто никого не заражает, и не закрывать то, что стоило бы. Будет масса откровенной глупости.

И через три года половина мира будет говорить, что всё это было зря.

Но судить об этом легко из двадцать третьего года. Оттуда всё очевидно: вот здесь перегнули, вот здесь недоделали, вот здесь дураки.

А в марте двадцатого никто не знал ничего.

Никто не знал, сколько людей умрёт. Никто не знал, будет ли вакцина вообще – её могло не быть, как её до сих пор нет от многих вещей. Никто не знал, не начнёт ли эта штука убивать детей, – а такое в истории бывало.

Люди принимали решения в полной темноте, при этом отвечая за миллионы жизней.

Часть решений оказалась глупой. Естественно, оказалась. Так всегда бывает, когда решаешь без данных.

И единственная разница между мной и ими в марте двадцатого – у меня будет шпаргалка. У них не будет.

– Тогда чего ты боишься? – спросила Алиса.

И тут я ей сказал главное.

– Я не боюсь вируса.

Она подняла брови.

– Еще раз объясняю .. Мне пятьдесят один, я здоров, и я знаю статистику лучше любого врача, потому что я её уже видел.

Я боюсь не вируса.

Я боюсь марта.

Паника – вот единственное, чего я по-настоящему опасаюсь.

Ты никогда не видела, что делает с людьми настоящая паника. Я видел. Дважды.

В девяносто первом. И в девяносто восьмом, когда нормальные, спокойные, приличные люди за одну ночь превращались в толпу у обменника.

Так вот, паника всегда идёт по одному сценарию.

Сначала все смеются. Шутят в интернете, пересылают друг другу картинки, говорят, что это обычный грипп и что журналисты раздувают.

Стадия смеха длится примерно до того дня, когда закрывают первую школу.

Потом за трое суток из магазинов исчезает всё подряд. Причём исчезает бессмысленно: сметают не то, что действительно нужно, а то, что первым попалось на глаза и что сметает сосед.

В девяносто первом брали соль и спички. В девяносто восьмом – телевизоры. В двадцатом будут брать гречку и туалетную бумагу, и над этой бумагой потом будет смеяться весь мир, но смеяться будут те же самые люди, которые её и покупали.

Потом начинают ругаться в очередях. Потом – драться.

Потом появляется то, что мне противнее всего: люди начинают писать доносы на соседей. Что вон те вышли гулять. Что вон у тех кто-то приехал. Это происходит всегда, в любой стране, и обычно быстрее, чем ожидаешь.

А потом закрывают границы – и человек внезапно обнаруживает, что не может доехать до собственной матери.

Вот эта фраза – «я не могу доехать до своей матери» – в двадцатом году будет сказана миллионы раз. На всех языках сразу.

Я не хочу, чтобы её сказал кто-нибудь из нас.

– И вот теперь я скажу, чего я хочу.

Я сел напротив неё и положил руки на стол.

– Я хочу, чтобы вы все были в одном месте.

Ты, Андрей, Иван. Малявки. Серёга с Дашкой. Мать – если захочет, а она захочет, потому что там будут её дети.

Всё. Одиннадцать человек, я этот список составил давно и не расширяю.

Дом готов. Там вода, свет, тепло, еда, лекарства и врач в двадцати минутах. Там можно жить полгода, не выходя за забор, и никто ничего не заметит.

–

– Пап, это же...

– Это не навсегда, – сказал я. – Вот это самое важное, и я хочу, чтобы ты именно это услышала.

Я не тащу вас в бункер до конца жизни. Я не собираюсь никого держать.

Март, апрель, май. Три месяца. Максимум четыре.

Ты родишь в мае. Я хочу, чтобы ты была рядом. Всё, больше мне ничего не надо.

А потом откроют границы, и каждый пойдёт своим путём.

Ты вернёшься в Нью-Йорк, если захочешь. Андрей вернётся к своим отчётам. Малявки уедут учиться на побережье, и я их не буду держать ни дня – они уже большие, я это понял в магазине на Вустер-стрит.

Никаких условий. Никакой платы. Никакого «я вас спас, теперь вы мне должны».

Просто эти три месяца – вместе.

Алиса молчала долго.

Потом сказала:

– Ты знаешь, что тебе никто не поверит?

– Знаю. Мне уже никто не верит, я привык.

– Мама не поедет.

– Поедет. Не ради меня.

– Андрей не бросит фонд.

– С фондом тут вообще отдельная тема

Она усмехнулась – в первый раз за весь этот разговор.

– Ты всё просчитал.

– Лисёнок, – сказал я. – Я вообще всё просчитываю. Это моё единственное умение и мой единственный недостаток.

– А если я скажу нет?

Вот тут я помолчал.

Потому что вопрос был не риторический. Она действительно могла сказать нет, и мы оба это понимали.

– Тогда нет, – сказал я.

– В смысле?

– В прямом. Я не повезу тебя силой. Ты взрослая женщина, тридцать лет, замужем, беременна вторым. Я могу тебя уговаривать, могу давить, могу шантажировать – я, как ты знаешь, умею.

Я развёл руками.

– Только я это уже делал. Двадцать два года подряд, со всеми подряд. И сегодня утром получил за это письмо от семнадцатилетней девочки.

Так что нет. Решать будешь ты.

Я тебе рассказал всё, что знаю. Впервые в жизни. —

Она посидела ещё немного.

Потом тяжело поднялась, снова взявшись за поясницу.

Дошла до двери. Остановилась.

– Пап.

– Что?

– Я поеду.

Она не обернулась.

– Не потому, что поверила про вагоны и про две жизни. Я, если честно, до сих пор не знаю, во что я верю.

Она помолчала.

– А потому, что ты за тридцать лет ни разу меня ни о чём не попросил. Ни разу. И вот сегодня попросил.

Она встала взяла Андрея за руку и потянула его в коридор.Видимо ей надо было осмыслить, все то что я сказал, и Андрей все время прикидывающийся ветошью, безропотно встал и пошел за ней.Нет клянусь этот парень гений. Но возле двери она обернулась.

– Слово какое-то дурацкое. Корона.

– Дурацкое, – согласился я.

– Почему так называется?

– Из-за шипов, – сказал я. – На поверхности этих вирусов торчат белковые отростки, и под микроскопом они окружают его по кругу, как зубцы венца. Латинское corona – это и есть венец. Поэтому всё семейство так и назвали, ещё лет шестьдесят назад.

– Красивое название для такой дряни.

– Как всегда, – сказал я.

Всё по-настоящему опасное в этой жизни называется красиво.

Глава 18 Двойной капкан

Алиса вышла и через минуту вернулась, ведя за руку Андрея.

– Пошли есть. Мы же так и не поели.

Я посмотрел на них обоих.

– Кстати. А вы почему не на работе?

Андрей за весь разговор не сказал и десяти слов. Сейчас сказал.

– Мне показалось, что тебе сегодня нельзя быть одному.

–

Вот так вот.

Он приехал утром по звонку жены, просидел несколько часов, выслушал историю, в которую нормальный человек поверить не может, – и всё это время думал не о фонде и не о своих деньгах.

– Ты у меня самый лучший, – сказала Алиса и поцеловала его в щёку.

– Давайте есть, – сказал я. – Это точно самое разумное, что тут прозвучало за сегодня.

–

– Сразу говорю, готовить не буду, – насупилась Алиса. – Андрей, заказывай китайскую.

Она повернулась ко мне.

– Па, ты что будешь? Только без экзотики. Сушёных тараканов не надо.

Я засмеялся и пошёл в душ.

–

Вода смывала усталость и тяжесть этого бесконечного дня.

Я вытерся, посмотрел на себя в запотевшее зеркало и выровнял дыхание.

Скула распухла и переливалась из фиолетового в жёлтый. Левый глаз открывался наполовину. Красавец пятидесяти одного года.

Я думал, что после сегодняшнего мне будет тяжелее.

Тридцать пять лет я держал это в себе. Я был уверен, что в тот день, когда открою рот, всё вокруг рухнет, – я так и сказал Кате двадцать первого января, и Катя это подтвердила: сказала, что ненавидит меня.

А сейчас за стеной заказывали еду, спорили про тараканов и вели себя так, будто ничего не случилось.

Самый тяжёлый заслон я пробил. Оставалось выйти к ним и просто дожить этот вечер.

–

Что хорошо в Нью-Йорке – так это еда.

Такого разнообразия нет больше нигде. На юге страны мексиканская и кубинская, на севере – то, что осталось от англичан и немцев. А здесь есть всё сразу, в одном квартале, и любую кухню мира можно получить к двери за двадцать минут.

Я почему-то больше всего люблю здесь именно китайскую.

Не знаю почему. Никогда не мог себе этого объяснить.

–

Ели на полу, в гостиной, прямо из картонных коробок.

Когда всё было съедено, а коробки выброшены, Алиса перебралась на ковёр к Андрею и умостилась там так удобно, будто у неё нет шестого месяца.

Андрей сидел молча и вертел в пальцах вилку.

Было видно, что он хочет спросить. Но человек он аккуратный: пока в голове не улеглись все данные, вопросов не задаёт.

–

– Итак, па, – сказала Алиса. – Что я должна делать?

– Через два дня ты летишь в Россию.

Она подняла голову.

– И вместе с Серёгой открываешь дом. Он всё покажет, он там хозяин. Твоя задача – люди.

– В смысле?

– В прямом. Ты собираешь туда всех. Мать, малявок, кого сочтёшь нужным из наших. Тащишь, уговариваешь, объясняешь.

Я поднял палец.

– Запугивать нельзя. Ни в коем случае. Только факты и только то, что уже произошло. Ни слова про то, что я тебе рассказал.

– А если не поверят?

– Не поверят. Первую неделю тебе никто не поверит, кроме Серёги. Потом начнутся новости, и тебе поверят все сразу.

Я пожал плечами.

– Деньги, билеты, машины, врачи – что угодно, любые суммы, вопросов не задаю. Главное, чтобы все были там.

–

– Не поняла, – сказала Алиса. – А вы?

– А вот тут у меня вопрос к твоему мужу.

Андрей поднял брови и спокойно выдержал мой взгляд.

Утром он сидел на диване раздавленный. Сейчас – уже нет. Отошёл. Кремень всё-таки.

– Что ты имеешь в виду? – снова спросила Алиса.

– Лисёнок, давай так. Я тебя очень люблю, но есть чисто мужской разговор. Уходить не надо, сиди. Просто сейчас я разговариваю с ним.

–

Я повернулся к Андрею.

– Скажи мне одну вещь. Ты хочешь получить фонд на блюдечке?

–

Глаза у него расширились, и я понял, что попал точно.

Мы с ним разные. Разные страны, разные эпохи, разное тесто. Он вырос там, где всё по правилам, я – там, где правил не было вообще.

Но одна общая черта у нас есть.

Шило в заднице.

Та самая штука, которая не даёт сидеть спокойно, когда вокруг штиль и всё хорошо.

–

– Я могу тебе его отдать, – сказал я. – Не сразу, но могу. Через три месяца эта контора будет стоить дёшево, и я знаю, кому и что для этого надо предложить.

Я посмотрел ему в глаза.

– Только на готовом ты закиснешь. Через год станешь свадебным генералом при чужих деньгах, а ещё через год начнёшь пить или заведёшь любовницу, потому что больше девать себя будет некуда.

Тебе не фонд нужен. Тебе нужно сломать, построить и сделать по-своему.

Я прав?

–

Андрей молчал несколько секунд.

Потом кивнул. Медленно и очень твёрдо.

– Прав. На готовое не пойду.

Он положил вилку.

– Мне нужна настоящая задача.

–

– Вот и хорошо.

Я оперся локтями о колени.

– Смотри, как ложится расклад.

Мой суд через две недели. До этого я из города всё равно не выеду. Алиса летит и поднимает дом.

А мы с тобой за эти две недели готовим им капкан.

Первый – на фонд. Всё, что они собирались сделать со мной, они сделают. Мы им не помешаем ни одной запятой. Мы просто заранее будем знать каждый их шаг.

И второй капкан – в июне. Если правильно разложить карты сейчас, в июне мы возьмём то, за что в феврале никто не даст и цента.

–

– Нет, – сказала Алиса. – Нет, нет и ещё раз нет.

Она села прямо.

– Я не полечу одна. Пап, ты сам сказал: все в одном месте. Или у нас правила для всех, или их нет.

Я открыл рот, чтобы ответить.

Не успел.

–

Андрей обнял её за плечи. Мягко, без нажима.

И сказал спокойно, но так, что стало ясно: обсуждать он это не собирается.

– Я тебя люблю, Алис. Но ни ты, ни твой отец не будете решать за меня, что мне делать.

Пауза.

– Извини.

–

Алиса открыла рот. И закрыла.

Перевела взгляд с мужа на меня и обратно.

Я видел по её лицу, что так с ней разговаривают нечасто. Точнее, вообще не разговаривают.

Он, судя по всему, тоже делал это раза три за десять лет.

Но, как выяснилось, работает. Она замолчала и больше не спорила.

–

Я скупо улыбнулся и ничего не сказал.

Во-первых, потому что мужику нельзя мешать, когда он в кои-то веки поставил вопрос ребром в собственном доме.

А во-вторых – я в эту секунду понял, что сегодня утром совершил ещё одну ошибку.

Я весь день считал, что у меня в Нью-Йорке один союзник – дочь.

А их двое.

-Малыш если тебе не интересно, иди отдохни -сказал Андрей

– Ну уж нет, – Алиса надула губы. – Когда два мужика что-то затевают, а особенно если один из них мой отец, надо держать руку на пульсе!

. – Ты всё равно уедешь.– я улыбнулся

– Ну да, – она улыбнулась и хитро посмотрела на Андрея. – И ты думаешь, мой муж не будет мне всё рассказывать? Ведь будешь? – она слегка потянула его за ворот рубашки.

– Конечно буду, любовь моя, – без колебаний ответил Андрей, даже глазом не моргнув.

Я вздохнул:

– Подкаблучник... Ладно, ближе к делу.

– Итак, предыстория, – произнёс я, опираясь подбородком на сцепленные пальцы. – Сразу говорю, чтобы не путаться: «та» жизнь и «эта».

– Хорошо, – сказал Андрей.

Ему как математику и экономисту было легко проглотить – «та» или «эта». Существовала входная информация, алгоритм и итоговый результат. Попал ли я из будущего, явился из параллельного мира или просто был чертовски информированным игроком, знающим движения рынков, – его прагматичный ум принимал всё это просто как уникальный вводный ресурс.

А вот Алиса поежилась и еще сильнее прижалась к плечу мужа. Для неё всё это отдавало чем-то чужим, пугающим и противоестественным. Отец, которого она знала всю жизнь, вдруг оказался человеком с багажом почти векового опыта, прожившим целую жизнь до самого конца и вернувшимся назад.

– Представьте себе весну двадцатого года, – сказал я.

Человек заперт в четырёх стенах.

Утром он надевает приличную рубашку – сверху приличную, а снизу домашние трусы, потому что камера показывает только до груди. Открывает ноутбук. Созвоны, отчёты, планёрки, имитация бурной деятельности.

К вечеру всё. Идти некуда.

И начинается.

Сериалы, которые он раньше не смотрел. Ролики, на которые раньше не хватало времени. Приложения, от которых он ещё в январе крестился, а к маю сидит в них по три часа в сутки.

Доставка идёт рекой. Еда коробками. Гантели. Коврик для йоги, потому что надо же хоть как-то двигаться. Кофеварка. Вторая кофеварка.

Кто-то начинает печь хлеб. Кто-то осваивает рецепты на четыре часа, лишь бы занять руки. Кто-то глушит тревогу вином, и особенно в первые недели, когда страх висит прямо в воздухе.

И все звонят родным по видео. Каждый день. Просто чтобы услышать: мы живы, у нас нормально.

Алиса тихо хмыкнула. Узнала.

– Человек сидит с ноутбуком, пьёт вино, смотрит новости, заказывает очередную ерунду и пытается хоть как-то удержать контроль над миром, который вдруг перестал его слушаться.

– А теперь, – сказал я, – вторая половина картинки. Та, которую никто не рисует.

Всё, чего в этой квартире не будет.

Не будет самолёта. Ни одного, никуда, ни за какие деньги. Не будет гостиницы. Ни командировки, ни отпуска, ни выходных в другом городе.

Не будет бензина, потому что ехать некуда. Не будет ресторана, кино, спортзала, парикмахерской, стадиона, конференции, свадьбы на двести человек.

Не будет офиса. Огромные здания в центрах городов будут стоять пустыми, а аренда за них будет начисляться каждый день.

Не будет круиза. Вообще. Ни одного рейса в мире на полтора года.

– И к чему ты этот образ нарисовал? – тихо спросил Андрей.

– К самому простому.

Я поставил стакан.

– Каждая привычка из первого списка – это чья-то выручка. И каждая привычка из второго – чей-то убыток.

Люди перестанут летать. Перестанут ездить. Перестанут ночевать в отелях, обедать в ресторанах, ходить в кино и покупать бензин.

Это не философия, Андрей. Это выручка конкретных компаний, у которых конкретные акции и конкретные обязательства по кредитам.

компания может месяц не зарабатывать. Может два. А кредит она платит каждый месяц, и зарплату платит каждый месяц, и здание отапливает каждый месяц.

Убивает не отсутствие выручки. Убивает то, что расходы никуда не деваются.

Андрей пожал плечами

этот понятно, это азы экономики главное понять когда это закончится

– Дальше, – сказал я, – небольшое отступление. Про то, откуда у меня эта картинка.

В той жизни, в Израиле, у меня в какой-то момент возникла проблема.

Играть на понижение через местные структуры мне было нельзя. По закону. Всё красное, всё запрещено, а обходить я не хотел – я к тому времени уже понял, что чистые руки стоят дороже любой сделки.

То есть рынок мне просто закрыли. Наполовину.

–

– И я заскучал.

Знаете, что делает с мужиком скука? Ничего хорошего. От избытка энергии люди в моём возрасте либо начинают пить, либо разводятся, либо покупают мотоцикл.

Я открыл шесть демо портфелей.

Виртуальных. Без единого настоящего доллара. От самого агрессивного до самого дубового.

И полгода я в них шоркался до посинения.

–

Расскажу подробнее, потому что это пригодится.

Первый портфель был откровенно бешеный. Только опционы, только короткие сроки, риск на уровне «либо всё, либо ничего». Я туда клал то, что в реальной жизни не поставил бы никогда, потому что в реальной жизни у меня жена, дети и ипотека – ну, ипотеки уже не было, но вы поняли.