Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц)

Глава 19 Вечер

До отеля я дошёл пешком.

Поднялся, закрыл за собой дверь и сел на край кровати.

В номере было тихо. Очень.

Смешно получается.

Деньги есть. Свобода есть. Здоровье, если не считать скулы, тоже.

А позвонить некому.

Достал телефон. Пальцы сами набрали Аню.

Гудки.

Длинные, ровные, шесть или семь. Потом автоответчик.

Отбой.

Настю набирать не стал.

Знал, чем это кончится.

Она вспыхнет. Скажет: «Пап, приезжай».

И что я отвечу?

Что её всемогущий отец сидит в нью-йоркском отеле с развороченной скулой после драки у бара, под подпиской о невыезде, и ближайшие две недели никуда не поедет?

Убрал телефон.

И тут я сказал себе правду, потому что врать себе в пустом номере уже совсем глупо.

Я искал жилетку.

Мне хотелось с кем нибудь поговорить. Снять эту броню и сказать вслух, что я устал.

Проблема только в одном.

У мужика есть всё, кроме одного человека, которому можно сказать «мне плохо».

Причем эту конструкцию я построил сам. Лично, по кирпичу,. И был очень собой доволен.

Я посидел ещё минуту.

Потом снова достал телефон и набрал Полину.

Она ответила на втором гудке.

– Игорь?

– Не спишь?

– Я на кухне сижу.

И тут она замолчала на секунду. Ровно на одну.

– Что случилось?

Я, между прочим, не сказал ни слова, кроме двух. «Не спишь». А она уже спросила, что случилось.

Женщины слышат в голосе то, чего в нём нет.

– Ничего не случилось, – сказал я. – Просто сижу в номере.

– Один?

– Один.

Пауза.

– Приезжай – сказала она.

– Поля.

– Я сегодня выходная. И завтра отпрошусь, у нас всё равно пятница, там до обеда одни бумаги.

Она помолчала.

–. Приезжай.

Я собирался отказаться.

У меня уже была готова вежливая фраза про лицо, про то, что завтра тяжёлый день, – та самая фраза, которой я тридцать лет отгораживался от всех подряд, включая собственную жену.

– Диктуй адрес, – сказал я.

До Паулины я решил ехать на метро.

Хотелось посмотреть, где она живёт и как она добирается.

По-настоящему.

Я спустился в метро в центре Манхэттена и сел на поезд, идущий на север.

Первые станции ещё принадлежали тому Нью-Йорку, который я успел узнать: костюмы, пальто, дорогие сумки, люди с телефонами в руках. Потом состав постепенно менялся.

Белых воротничков становилось меньше.

Появились женщины с продуктовыми пакетами, подростки в огромных куртках, мужчина в рабочей одежде, уснувший через минуту после того, как сел. Напротив меня молодая мать пыталась одновременно удержать ребёнка и сложенную прогулочную коляску.

Никто не выглядел несчастным.

Просто здесь никто не изображал успех.

Поезд ушёл далеко вверх по Манхэттену.

На 181-й улице я вышел.

Первое, что почувствовал, – ветер.

Внизу, в Midtown, высокие здания хотя бы иногда его останавливали. Здесь он шёл по улице свободно, холодный, январский, заставляя людей втягивать головы в воротники.

Я поднялся наверх.

Нью-Йорк изменился.

Не резко. Не так, что перешёл улицу – и оказался в трущобах.

Просто исчез блеск.

Дома стали старше. Пять-шесть этажей, тёмный или жёлтый кирпич, чёрные металлические пожарные лестницы на фасадах. Вывески магазинов были простыми, иногда немного выцветшими.

На углу продавали фрукты.

Рядом была маленькая аптека.

Через несколько дверей – парикмахерская, где за стеклом сидели сразу трое мужчин и смотрели телевизор.

Из небольшой закусочной пахло жареным мясом, кофе и чем-то пряным.

Здесь слышалось гораздо больше испанской речи, чем в центре.

Люди здоровались друг с другом.

Вот это удивило больше всего.

В Midtown человек мог работать с тобой пять лет и всё равно утром смотреть сквозь тебя. Здесь женщина возле магазина остановилась поговорить с продавцом, водитель фургона крикнул что-то знакомому через дорогу, две старушки спорили возле подъезда.

Беднее.

Но почему-то живее.

Дом Паулины оказался на боковой улице, в нескольких минутах от Broadway.

Шестиэтажный кирпичный дом начала прошлого века.

Не развалина.

И точно не тот ужас, который обычно показывают в кино, когда режиссёр хочет за три секунды объяснить зрителю, что герой бедный.

Обычный старый нью-йоркский дом.

Над входом сохранился каменный орнамент. Двойная дверь когда-то была красивой, но нижняя часть уже была исцарапана. В маленьком вестибюле лежала потёртая плитка, несколько почтовых ящиков закрывались не совсем ровно.

Лифт был.

Это уже хорошо.

Я нажал четвёртый этаж.

Лифт дёрнулся и медленно пополз вверх.

На площадке пахло едой.

Где-то жарили лук.

Где-то работал телевизор.

За одной дверью плакал ребёнок.

Она открыла почти сразу.

– Ты всё-таки приехал.

– Как видишь.

Она была в домашнем: старые мягкие штаны, растянутая футболка, волосы собраны на макушке кое-как, ни следа косметики.Ужасно милая и домашняя

И вот так, в дверях, не дав мне даже снять пальто, она обняла меня.

Просто шагнула вперёд и обняла – крепко, обеими руками, уткнувшись лбом мне в грудь.

Мы простояли так, наверное, с полминуты. В открытых дверях, на лестничной площадке, где пахло чьим-то луком и работал чей-то телевизор.

Я стоял и думал, что за последние двенадцать дней меня обнимала только дочь. И то один раз, сегодня утром, у полицейского участка.

– Есть будешь? – спросила она, отпуская.

– Буду.

– Я готовила.

Она сказала это так, будто извинялась.

Готовила она по-своему.

Рис, фасоль, курица в чём-то тёмном и остром, лепёшки, которые надо было греть на сковородке. Мамино, с Гаити, только упрощённое до того, что можно сделать после смены.

– Мама делает лучше, – сказала она, ставя тарелку. – У неё специи другие. Она их у нас на рынке берёт.

– Вкусно.

– Вы просто голодный.

– Я вообще-то ел.

– Тогда правда вкусно.

Она засмеялась и села напротив.

Стол был крошечный. Наши колени под ним не помещались и всё время сталкивались.

Мы ели, толкались коленями и разговаривали.

Про её мать. Про мою. Про то как мама жила на там .Я рассказал про очереди за мебелью

Она смеялась и не верила. Пришлось объяснять минут двадцать, что такое очередь на стенку.

Я рассказал, как в армии мы жарили картошку на печке в каптёрке. Она рассказала, как в школе меняла обед с одноклассницей – свой домашний на пиццу, потому что домашний казался стыдным.

– А теперь?

– А теперь я готовлю то же самое, что мама, – сказала она. – И ужасно этим горжусь.

Мыли посуду вдвоём.

Кухня узкая настолько, что двоим там делать нечего. Открываешь холодильник – перекрываешь проход. Разворачиваешься – задеваешь кого-нибудь локтем.

Мы её вымыли минут за пятнадцать вместо трёх.

Потом была ванная.

Ванная у неё чуть больше телефонной будки. Мы туда, честно говоря, влезли с трудом, и первые минуты просто смеялись, потому что вдвоём там нельзя было даже повернуться, не задев локтем полку с шампунями.

Полка в итоге упала.

Она хохотала так, что кто-то постучал по стене снизу.

А потом стало не смешно.

Вода шла горячая, шумно, и в тесноте всё было близко – плечи, лоб, дыхание. Она перестала смеяться и посмотрела на меня снизу вверх, с мокрыми ресницами.

Я убрал ей волосы со лба.

Дальше говорить нечего.

Ночью я встал попить воды.

Пластиковый стакан с холодной минералкой приятно охлаждал пересохшие губы. Стоя на кухне я смотря в окно на мерцающие огни ночного города, я снова удивился тому, как мгновенно жизнь умеет переворачивать всё с ног на голову.

Всего две недели назад была Москва. Была Катя, было отчаянное желание хоть что-то сохранить, спасти то, что давно давало трещины. Я даже открылся ей тогда – впервые за долгие годы выбросил белые флаги и показал кто я.

А сейчас – Нью-Йорк. Полина – по сути, чужая женщина со своим характером, маленькая квартира,... И я неожиданно спокоен. Доволен. И, может быть, даже рад.

А Катя осталась там. И да, боль на сердце никуда не делась – ноет, болит. Ведь дураку понятно, что все главные проблемы ещё только впереди, а никакой прошлый опыт мне так и не помог. Потому что «правильно» – это когда у тебя всё прозрачно и понятно,. А «неправильно» – это когда вокруг тебя сотня подводных камней, неоконченных войн и ещё меняющихся данных выше крыши, готовых утащить на дно.

Зная, как не вступить в дерьмо на знакомой дорожке, ты вовсе не гарантируешь себе, что не вляпаешься на узкой тропинке. И вот я уже ступил на эту новую топь – шаг за шагом, без страховки и без права на ошибку.

Я допил воду, сунул пустой стакан в ведро и тихо, стараясь не шуметь, вернулся в полумрак комнаты.

Я вернулся и сел на край кровати.

Она лежала на боку, натянув одеяло до подбородка, и смотрела на меня.

– Поля.Ты чего не спишь?

– М , а ты ?

–извини что разбудил,мысли.-улыбнулся в темноте я

–у нас говорят что мысли ночью посылают демоны, поэтому надо спать– тихо сказала Поулина

– Поля, послушай. Я через две недели…

Она подняла руку и положила мне два пальца на губы.

– Потом.

– Поля.

– Потом, дорогой.

Она сказала это спокойно и очень уверенно. Так говорят взрослые женщины, которые уже всё поняли и не хотят, чтобы мужчина всё испортил словами.

Потом отбросила одеяло в сторону.

– Иди сюда.

А поговорили мы утром. За столом, одетые, при свете.

Я выложил ей всё.

Утром, за столом, при свете. Одетые, оба выспавшиеся, с кофе.

Без презентаций и без финансовой шелухи.

Рынок и что с ним будет в марте. Фонд. Меморандум, который она сама принесла. Договоренность про тридцать процентов и старшего партнёра. Один раз она встала долить кофе. Вернулась, села, подобрала под себя ногу.

– Что я должна делать?

– Как только мы захватим фонд, ты вернёшься, – произнёс я, глядя перед собой. – Вернёшься с повышением. И получишь чек на такую круглую сумму,так что можешь больше не работать и спокойно учиться.

Она медленно поставила чашку на стол.

– Где ты будешь? – тихо спросила она, не сводя с меня прямого, испытывающего взгляда. – Я имею в виду... после мая?

– Поль... я не знаю, – я опустил голову, проведя ладонью по лицу. – Алиса вернётся сюда, близняшки пойдут учиться на Западном побережье. В конце концов, дом – это там, где живут твои дети. Но у меня всегда была одна давняя мечта... жить в маленьком городке Лейк-Форест, прямо на берегу озера Мичиган. Я хотел бы начать там совсем другую, новую жизнь. И я... наверное... хотел бы... начать её... видя тебя рядом.

Она долго смотрела на меня. В её глазах не было ни удивления, ни торжества – только какая-то глубокая, взрослая печаль и бесконечная внимательность.

– Я помогу тебе, – ровно произнесла она.

– Да не для этого я тебе всё рассказал! – зло выдохнул я, разозлившись сам на себя за то, что сорвался на эту неожиданную откровенность.

– Знаю, – так же спокойно, без тени обиды ответила Полина. – И я всё равно тебе помогу.

Она встала из-за стола и неторопливо подошла к окну. Постояла спиной ко мне, чуть обняв себя за локти и глядя в тусклый нью-йоркский двор.

– Игорь.

– Что?

– Я помогу тебе. А то, что ты мне только что сказал... я не слышала. Пока – не слышала. Я уже хорошо тебя знаю. Я знаю, что ты можешь с лёгкостью разбить мне сердце, и знаю, что за тобой всегда тянется о хвост из людей, которых ты любишь и от которых никогда не откажешься. А я не хочу быть в самом хвосте этого поезда. Поэтому я помогу тебе без всяких денег. Я сама буду работать и сама буду учиться.

Всё.

Никаких условий. Никакого торга. Ни одного вопроса про то, что будет со мной, с ней, с нами и когда. Она просто закрыла эту тему, оставив мне моё право на ошибку и сохранив собственное достоинство.

Глава 20 Близко к финишу

новости на 04 .02.2020

КИТАЙ. Число зараженных новым коронавирусом превысило 40 тысяч, умерли уже более 900 человек. ВОЗ предупреждает: распространение за пределами Китая пока относительно медленное, но ситуация может резко измениться.

ЕВРОПА. В Великобритании подтверждены ещё четыре случая, всего их стало восемь. Все новые заболевшие связаны с человеком, заразившимся во Франции.

США. CDC подтверждает 13-й случай коронавируса – заболевший находится в Калифорнии после возвращения из Уханя.

Маски исчезают из аптек, люди отменяют поездки в Китай, но настоящей паники ещё нет. Большинство американцев и европейцев продолжает считать эпидемию далёкой азиатской проблемой.

Время – действительно странная штука. Тридцать секунд под водой без воздуха и ночь с женщиной, которая тебе нравится... Под водой время всё-таки кажется длиннее.

Дальше новости пошли сплошным потоком – как сухие, беспощадные сводки с фронта, где каждый час приносят очередные извещения о потерях.

Алиса улетает в три часа ночи третьего февраля. И я снова с глухой, почти физической болью чувствую, как кто-то без наркоза отрезает от меня самое родное, живое. Дышать становится тяжело, грудную клетку сжимает стальными тисками. Даже когда малые уезжали так не было. Наверное, Полина права: за мной тянется хвост из любимых женщин, но они все слишком разные, и от каждой мне достаётся свой особый калибр боли.

Разговор с Катей так и не получился .Она позвонила, я не ответил.Я позвонил,она не ответила , Аня глухо молчит. Настя и вовсе заблокировала меня во всех мессенджерах, окончательно обрубив связи. Всё, как обычно, паршиво и беспросветно.Но судя по тому, блеснули глаза Алисы, – она там наведёт порядок. Пробьёт любую стену и заставит всех играть по правилам

Я заставил Полину окончательно переехать ко мне в отель. Никаких лишних метаний по городу, никаких рисков и засветок перед чужими глазами – нам был нужен единый командный пункт, где вся информация стекалась бы в одни руки.

Условия в номере оказались идеальными. Просторную гостиную люкса мы за пару часов превратили в настоящую штурмовую рубку. Вдоль одной из стен расположился целый оперативный штаб: два мощных компьютера, факс и ксерокс. Настоящий технорай посреди классического нью-йоркского интерьера с его тяжёлыми портьерами и коврами.

Главным и скрытым заходом всей нашей комбинации стал шорт – игра на понижение против тех секторов, которые должны были рухнуть первыми, стоило этой инфекции вырваться из Азии.

до 14 февраля 2020 года, мы сделали главный замах. Сумма тридцать миллионов долларов. Мы аккуратно разбили их по шесть миллионов на пять ключевых мишеней:

Royal Caribbean (RCL) – мировые круизные гиганты.

Carnival Corporation (CCL) – крупнейший оператор массовых морских круизов.

United Airlines (UAL) – один из столпов американской гражданской авиации.

Marriott International (MAR) – гигантская международная сеть отелей.

MGM Resorts (MGM) – Лас-Вегас, казино, курорты и индустрия развлечений.

Логика для Полины: если мир закроют на замок, люди перестанут летать, отдыхать, играть и плавать на плавучих отелях. Эти пять тикеров должны были превратиться в падающие камни.

Полина, ритмично кликая мышкой, закрыла ордера и откинулась на спинку кресла.

– Готово, – тихо произнесла она, потирая усталые глаза. – Тридцать миллионов встали в шорт. По шесть на каждого.

Я стоял за её спиной с чашкой остывшего кофе и смотрел на свечение мониторов. Рынок в те дни всё ещё пребывал в глубоком, сытом неведении. Уолл-стрит пока почти не испугалась новостей про коронавирус: индексы штурмовали исторические максимумы, а аналитики на деловых каналах с улыбками рассказывали, что «китайский грипп» – это локальная проблема, которая едва ли зацепит американскую экономику.

14 февраля

КОРОНАВИРУС. В Китае уже более 63 тысяч заболевших и 1 381 умерший. За пределами страны подтверждено 505 случаев в 24 государствах. ВОЗ сообщает о заражении 1 716 китайских медработников. Европа и США пока сохраняют относительное спокойствие, но тревога растёт: обсуждают карантины, отмены поездок и возможный удар по мировой экономике.

Первые две недели позиция едва дышала. Рынок сопротивлялся до последнего, цепляясь за розовые очки: Наши тридцать миллионов превратились примерно в 30,2 миллиона долларов. Чистая прибыль болталась в районе смешных двухсот тысяч – скромные +0,9% к депозиту. Смех для такой игры

Полина неожиданно оказалась человеком, который умел не просто кивать.

Она следила за всем: едой, расписанием, массажем, документами, звонками.она окружила заботой и лаской .Но… Но – лезла туда, куда остальные женщины предпочитали не лезть.

В мои решения.

– Почему именно эти акции? – спросила она.

– Потому что они упадут.

– Это не ответ.

Я поднял глаза.

– Для меня ответ.

– Для тебя – возможно. Для человека, который разобратся, – нет.

Я отложил ручку.

– Полина, ты решила проверить, умею ли я считать?

– Нет. Я решила проверить, не сошёл ли ты с ума.

– Очень смешно.

– Я серьёзно.

Она ткнула пальцем в список.

– Royal Caribbean. Carnival. United. Почему именно они?

– Потому что люди перестанут путешествовать.

– Когда?

– Скоро.

– Насколько скоро?

– Недели.

– Какие недели? Две? Три? Пять?

Я почувствовал, как начинаю раздражаться.

– Ты хочешь дату?

– Я хочу понять, что ты делаешь.

– Я предполагаю, что будет.

– Это удобная фраза.

– Потому что это правда.

– Нет. Потому что ею можно объяснить всё.

Я посмотрел на неё уже внимательно.

– Продолжай.

– Хорошо. Допустим, вирус распространяется. Почему люди перестанут летать сразу? Почему не через два месяца? Почему правительства закроют границы? Почему круизы остановят? Почему рынок не успеет заранее всё учесть?

– Потому что люди паникуют быстрее, чем считают.

– Всегда?

– Когда речь идёт о смерти – почти всегда.

Она покачала головой.

– Опять красиво. Но всё ещё слишком обще.

– А что тебе нужно?

– Причинная цепочка.

– Ты издеваешься?

– Нет. Я хочу услышать её от начала до конца.

Я встал.

– Хорошо. Китай закрывает города. Потом случаи появляются в Европе. Потом люди начинают отменять поездки. Потом правительства вводят ограничения. Авиакомпании теряют пассажиров. Круизы становятся плавучими карантинами. Гостиницы пустеют. Доходы исчезают быстрее, чем компании успевают сократить расходы. Акции падают.

Полина не отвела взгляд.

– Лучше.

– Спасибо за оценку.

– Не за что. Теперь следующий вопрос. Почему рынок этого не видит?

Я усмехнулся.

– Потому что рынок состоит из людей.

– И?

– А люди не любят верить в плохое заранее.

– Но ты веришь.

– Я не верю. Я знаю психологию.

– Вот опять.

Я резко повернулся к ней.

– Полина, если тебя раздражает эта фраза, ничего не могу сделать.

– Меня раздражает не фраза. Меня раздражает то, что ты начинаешь прятаться за ней каждый раз, когда тебе неудобно объяснять.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.Я отвык что женщина пытается понять и разобраться

Она продолжила:

– Пока ты играл один, мог делать что угодно. Но сейчас вокруг тебя Андрей, Алиса, фонд, люди,. Поэтому «я знаю психологию» больше не освобождает тебя от обязанности думать.

– Я думаю.

– Тогда объясняй.

– Я никому ничего не обязан.

– Вот это неправда.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость.

– Осторожнее.

– С чем?

– С тоном.

– А ты осторожнее с уверенностью.

В комнате стало тихо.

Я уже почти психанул, готовый выдать очередную резкую отповедь, но в самый последний момент заставил себя замолчать. Дежавю.

... Да это же вылитая моя первая жена, мама Алисы. Тот же характер, та же гордость и то же умение отрезать всё лишнее и больное одним тихим, взвешенным предложением.

«Вот же, Господи... – подумал я с усмешкой. – А другие женщины мне вообще в этой жизни встречаться?»

Только эти слова и крутились у меня в голове, пока я смотрел на её тонкий, силуэт на фоне нью-йоркского окна.

Но вместо этого спросил:

– Допустим. Что ещё?

Полина посмотрела на бумаги.

– Что будет, если Китай остановит вирус?

– Не остановит.

– Что будет, если остановит?

– Тогда мы потеряем на шортах.

– Сколько?

– Несколько миллионов.

– И тебя это устраивает?

– Да.

– Почему?

Я уже понял, куда она ведёт.

– Потому что если я ошибаюсь, убыток ограничен. Если прав – прибыль во много раз больше.

Она кивнула.

– Вот.

– Что – вот?

– Вот это уже стратегия. Не «я знаю». А риск, вероятность, цена ошибки, потенциальная прибыль.

Я сел обратно.

– Ты закончила?

– Нет.

Я закрыл глаза.

– Конечно.

Я посмотрел на неё.

– Ты знаешь, что иногда ужасно бесишь?

– Знаю.

– И тебя это устраивает?

– Если после этого ты принимаешь решение лучше – полностью.

Я снова посмотрел на список акций.

И внезапно понял неприятную вещь.

Она не пыталась доказать, что я неправ.

Она пыталась заставить меня доказать, что я прав.

И разница между этими двумя вещами была огромной

– Иди сюда, – я хлопнул ладонью по своему колену, пытаясь хотя бы немного разрядить висящее в номере густое напряжение.

– Не пойду, – сдержанно качнула головой Полина, даже не обернувшись от окна.

– Это ещё почему?

– Андрей прилетит скоро, а ты будешь приставать.

– Логично, но плохо, – я искренне рассмеялся.

– Ладно, – выдохнул я, откидываясь на мягкую спинку дивана. – Приставать не буду.

– Хочешь поесть или что-то?.. – начал она

Н я качнул головой и с лёгкой усмешкой показал ладонью себе на шею: скрутило ,ты не могла бы размять.

Полина, решив, что мне действительно стало не по себе, тут же встала из-за рабочего стола и подошла ко мне, озабоченно наклонившись.

Я только этого и ждал – мгновенно перехватил ее и прижал к себе:

– Ага, попалась!

– Ты гнусный обманщик! – засмеялась Полина, но вырываться даже не подумала.

Её тёплые руки уже привычно обвили мою шею, а сама она легко опустилась ко мне, уткнувшись лбом в моё плечо. Вся её строгая, неприступная броня, которую она судорожно удерживала последние часы, на мгновение растаяла без остатка.

– И как с тобой вообще можно вести серьёзный бизнес? – прошептала она, чуть крепче сжав пальцы у меня в волосах, и я почувствовал, как её дыхание обжигает кожу. – Ты же абсолютно невыносим. Пользуешься тем, что я за тебя переживаю.

Андрей пришёл в гостиницу в самый «удачный» момент – когда Полина уже сидела у меня на коленях и целовала меня в шею.

Короче, обломал всё, что только можно было обломать.

Но принёс пончики и милкшейки. Вот с этих ужасно вкусных вещей я уже набрал килограмма четыре, не меньше. Чёрт с ним, всё равно скоро буду в «Ковчеге» – там и сброшу.

Пустые стаканы и картонные коробки отправились в мусор, и номер сразу перестал быть жилым.

Так всегда: пока на столе еда, это комната, где сидят люди. Убрал еду – и это уже штаб.

Андрей отодвинул стул, оперся ладонями о край стола, заваленного распечатками, и заговорил по-русски.

По-русски мы перешли для удобства.

Не из конспирации – вернее, не только. Просто на чужом языке невозможно думать быстро. Ты успеваешь сказать, но не успеваешь почувствовать, а в нашем деле половина работы – именно почувствовать.

Полина сидела в кресле у окна с журналом.

Она его не читала. Она его листала – ровно, страницу за страницей, с одинаковыми интервалами, как листают, когда на самом деле слушают.

Мы оба это видели и оба делали вид, что не видим.

– Всё прошло ровно так, как ты сказал, – начал Андрей.

Он с трудом сдерживал ухмылку.

– Помнишь тот вечер у меня дома, сразу после того, как улетела Алиса? Мы тогда неплохо посидели.

– Помню.

– Я ему между делом закинул наживку.

Наживка была простая.

Андрей пожаловался – по-мужски, за третьим стаканом, – что тесть заставляет его брать технологический сектор. Конкретно одну известную компанию, производителя процессоров. И не просто брать, а покупать на каждой просадке, усредняя.Что хорошо когда все растет, но съедает прибыль когда все падает

Джон-младший тогда расхохотался.

Он махнул рукой – с той особенной снисходительностью, которая бывает у человека, наконец получившего доказательство своей правоты, – и сказал, что старый осёл на старости лет окончательно выжил из ума и не понимает, куда дует ветер.

– Это ты мне уже рассказывал, – перебил я.

Я откинулся на спинку кресла и прищурился на синеватое свечение мониторов.

– Это было десять дней назад. Что сегодня?

– А сегодня, – сказал Андрей, – он прилетел ко мне как наскипидаренный.

Полина перевернула очередную страницу.

Всё сработало из-за одного листа бумаги.

Обычная распечатка, каких на ресепшене за день проходит полсотни. Свежие данные по нашей позиции, одна страница, ничего секретного.

Полина оставила её у себя на стойке. Не подсунула, не передала, не показала – просто оставила лежать, отвернувшись к телефону.

Через две минуты мимо прошёл Джон-младший.

На листе стояли проценты, и проценты были настоящие.

Девять процентов за десять дней.

Для февраля двадцатого года, когда весь рынок стоит на месте и ползёт по десятой доле в день, девять процентов – это неприлично много.

А ниже стояла сумма вклада.

Вот тут и был весь фокус.Там на распечатке был добавлен ноль

– Один ноль, – согласился Андрей. – Вместо десяти миллионов там стояло сто.

Мы приписали одну цифру. Одну.

И девять процентов из девятисот тысяч превратились в девять миллионов.

– И он это не выдержал.

– Он это не выдержал, – кивнул Андрей.

Ещё бы.

Потому что параллельно этот человек уже месяц сидит в короткой позиции по той самой космической истории, которая с января выросла втрое. Он не закрылся ни в январе, ни в феврале, и на сегодняшний день у него там дыра, размер которой знаем мы и не знает его отец.

Человек, который каждый день теряет, видит бумажку, на которой кто-то каждый день зарабатывает.

Дальше можно было ничего не делать.

–

– И что он?

– Подпрыгивал, – сказал Андрей. – Я его таким никогда не видел.

Ходил по кабинету и спрашивал, откуда мы вообще всё это знаем. Прямо так, в лоб, несколько раз подряд, разными словами.

– А ты?

– А я напустил туману.

Тут Андрей сыграл идеально, и я ему это сказал.

Он не стал ничего доказывать. Не стал хвалить меня и не стал приводить цифры – цифры уже были на бумажке, и рост он мог проверить.

Анлрей сказал ровно три вещи.

Что тесть постоянно что-то раскапывает и роет носом землю.

Что тесть – упёртый до невозможности хрен, с которым тяжело работать.

И что результат он даёт всегда.

Порядок здесь важнее содержания.

Если бы он начал с результата, это была бы реклама, и её бы никто не купил.

А он начал с недостатков. Пожаловался. И только потом, между прочим, добавил про результат.

Жалобам верят. Рекламе – нет.

– И добавил, – сказал Андрей, – что ты прямо сейчас разрабатываешь новую крупную схему. И что, судя по твоим раскладам, она не просто сработает, а улетит в космос.

–

– И что он? – спросил я.

Вот тут я поймал себя на том, что затаил дыхание.

– Сначала завел свою шарманку, – сказал Андрей.-

. О том, что мы уже взрослые мужики, и что давно пора вылезать из-под опеки отцов и тестей, и что человек, который в тридцать шесть лет всё ещё слушает старших, никогда ничего сам не построит.

Минут пять он это говорил.

А потом замолчал.

Покрутил в руках бокал.

И сказал – Андрей процитировал дословно:

«Если им в голову иногда приходят умные мысли, почему бы их не использовать?»

–

Я усмехнулся.

Вот и вся его философия, целиком, в одном предложении.

Он даже не заметил, что произнёс её вслух.

– И сам предложил, – сказал Андрей. – Пятьдесят на пятьдесят. По пять миллионов с каждого.

Капкан не просто сработал.

Он заглотил наживку вместе с крючком, поводком и половиной удилища.

Жадность и самоуверенность – самые надёжные вещи на этом свете. Надёжнее любых договоров. Договор человек может нарушить, а жадность – никогда.

– Я, естественно, сказал, что пять миллионов – несерьёзно, – продолжал Андрей.

И добавил, что он сам заходит на десять.

И объяснил почему: потому что верит старому хрычу, хотя тот его и душит.

Вот это была лучшая фраза во всём разговоре.

«Душит, но верю».

Человек, который жалуется на партнёра и при этом ставит вдвое больше, чем тот предлагал, – самое убедительное зрелище на свете.

– Но он хочет провести деньги мимо кассы, – сказал Андрей.

– Разумеется, хочет.

– Личные. Не через фонд.

– Конечно, не через фонд. Через фонд ему пришлось бы объяснять комитету, откуда взялась идея.

Я побарабанил пальцами по столу.

– И вот это, Андрей, лучшее, что он мог для нас сделать.

Потому что деньги мимо кассы – это деньги, о которых не знает отец.

А значит, в мае, когда всё сложится, разбираться придётся не фонду с нами.

Разбираться будет старик со своим сыном.

– Как оформили?

– Так, что он получит только десять процентов, – сказал Андрей. – И я ему сразу объявил, что с тобой это ещё не согласовано.

– Правильно.

Правильно, потому что человек хочет только то, что ему ещё не дали.

Пока согласия нет, он будет ходить и думать про эти деньги каждый день. Он будет считать, прикидывать, представлять.

И к тому моменту, когда мы наконец скажем «хорошо», сумма в его голове вырастет сама. Без нашего участия.

– Гм, – сказал я.

Посмотрел на календарь.

– Ну что тебе сказать. Дальше по плану.

Сегодня четырнадцатое. Пятница.

Пятнадцатое и шестнадцатое – выходные, биржа закрыта.

Семнадцатое – понедельник, но тоже нерабочий, у вас праздник.Президентский день Рынка нет.

Восемнадцатого мы тянем. Молчим, не отвечаем, ссылаемся на меня.

А девятнадцатого – даём заглотить.

Андрей поднял голову.

– Почему именно девятнадцатого?

– Потому что девятнадцатого рынок поставит исторический максимум.

Он посмотрел на меня.

– И потом четыре недели вниз.

– И потом четыре недели вниз.Рынок начинает вниз а мы выигрываем на подъеме фирмы которая производит маски

В кресле у окна Полина закрыла журнал.

Она не поняла ни слова —от меня по-русски она знает четыре слова, из которых три неприличные.

Но она прыснула.

Просто так, глядя на нас двоих.

– Ты чего? – спросил я по-английски.

– Ничего, – сказала она. – У вас лица.

– Какие?

– Как у мальчишек, которые собираются кому-то подложить кнопку на стул.

Мы с Андреем переглянулись.

– Ну в общем-то да, – сказал Андрей.

– В общем-то да, – согласился я.

Когда Андрей засобирался домой, уже на выходе я остановил его:

– Скажи, а ведь верно: когда можно обзывать тестя, да ещё и с его же разрешения, это отлично поднимает настроение?

– Ты даже не представляешь насколько, – ухмыльнулся Андрей и вышел.

Я хмыкнул оно и понятно любит меня он не должен но уважать обязан

Тут нужно было чётко понимать, на чём строился весь мой расчет и почему я был так абсолютно уверен в этой сделке.

Так как я работал в больнице, нам начали выдавать маски и требовать их обязательного ношения ещё в самой середине февраля. Это стало самым главным и жёстким требованием от руководства. И когда масок стало катастрофически не хватать, именно эти маски на определённом этапе натолкнули меня на единственно верный вывод.

Маски – дефицит. Что сделает обычный человек, который это понял? Пойдёт и купит их про запас. Что сделает человек, который торгует? Поищет их на бирже.

И, естественно, я увидел лишь хвост дикого роста маленькой фирмы, производящей маски, – и, понятное дело, торговать на реальные деньги не стал. Зашёл виртуально – и правильно сделал.

Прыжок получился знатный: 18 февраля акция стоила около 5 долларов, 24-го – уже 7,5, а 28-го вымахала до 21 доллара. Но самое интересное – это внутридневной пик в 40 долларов... и всё. В работу включился самый мощный рычаг капитализма: все, кто мог и не мог, кинулись штамповать эти маски. В конце марта акция уже болталась около 12 долларов, а затем просела и того ниже.