Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 36 страниц)

Глава 7 Пир и чума

Я потянулся на кровати, хрустнув затекшей спиной, и взглянул на экран телефона.

Десять утра.

Чёрт. Алиса меня прибьёт.

Я набрал её номер мгновенно, даже не успев толком спустить ноги на пол. Трубку сняли на втором гудке.

– И где ты был? – голос дочери звучал не просто строго, а с той особенной, металлической прохладой, с какой мать обычно отчитывает провинившегося подростка.

– Алис, ну я же звонил тебе вчера, – попытался зайти с козырей я. – Предупреждал, что задерживаюсь.

– Пап! – отрезала она. – «Задерживаюсь» и «не пришёл ночевать» – это две гигантские разницы!

– Лисёнок, ну ты себя-то вспомни, – усмехнулся я в трубку, пытаясь сбить её праведный пыл. – Помнишь, ты в своё время сказала, что идешь ночевать к Насте, а сама рванула к…

– Папа! – перебила она с нажимом. – Мне тогда было семнадцать! А тебе – пятьдесят один!

– Не вижу принципиальной разницы, – невозмутимо парировал я.

– Пап…

– Извини, лисёнок, – уже мягче произнёс я. – Я честно хотел скинуть тебе эсэмэску, но просто вылетело из головы.

– Пап, я не спала всю ночь, – вздохнула Алиса, и за упреком пробилась настоящая, выматывающая тревога. – И ты понимаешь, что мама…

– Алис, – мягко, но не допускающим возражений тоном перебил я. – Давай я сам всё решу. Я люблю тебя, но это моё дело.

В трубке повисла короткая пауза. Алиса тяжело выдохнула, сдавая позиции:

– Хорошо, пап. Когда ты придешь?

– Скоро, лисёнок. И… извини. В следующий раз буду предупреждать заранее.

– В следующий раз?! – воскликнула Алиса, задыхаясь от искреннего возмущения.

Но я только улыбнулся и заблокировал телефон.

Из ванной, наполнив номер легким влажным паром и тонким ароматом дорогого геля для душа, вышла Паулина. На ней было лишь белое отельное полотенце, мгновенно сбивавшее мысли с толку своей контрастностью на фоне её гладкой кожи.

Я откинулся на подушки и невольно улыбнулся.

– Что? – спросила она, поймав мой довольный взгляд.

– Ничего. Просто ты с твоей кожей в этом белом полотенце… – я неопределенно покрутил рукой в воздухе, подбирая слово. – Потрясающе выглядишь.

– С кем ты сейчас разговаривал? Я помешала? – спросила она, пытаясь распутать пальцами густые влажные волосы и затянуть их на затылке в тугой узел.

От взмаха рук полотенце ненавязчиво пошло вниз, медленно сползая по гладким плечам и слегка оголяя грудь, но Паулина этого как будто даже не заметила.

– Дочка, – я поднялся с кровати и начал одеваться, натягивая свежую рубашку.

– Алиса?

– Ага. В устраивающем допросе с пристрастием.

Паулина на секунду замерла, опустив руки, и посмотрела на меня очень серьезно:

– Странно всё-таки… – она качнула головой, разглядывая меня с лёгким, оценивающим прищуром. – Ты выглядишь так молодо, а у тебя уже совсем взрослая дочь.

– Мне было чуть больше двадцати, когда она родилась, – ответил я, затягивая кожаный ремень на брюках.

– А, ну тогда понятно, – Паулина мягко улыбнулась своим мыслям. – И сколько ей сейчас? Двадцать три?

Я оторвался от пуговиц на манжете, заглянул ей в глаза и едва заметно улыбнулся:

– Алисе тридцать.

Паулина буквально застыла с расчёской в руках. Белое полотенце совсем соскользнуло с её плеча, но она даже не обратила на это внимания, с нескрываемым шоком переводя взгляд с моих плеч на лицо.

– Тебе… пятьдесят?! – ошарашенно переспросила она, будто прямо сейчас пыталась заново пересобрать в голове нескладывающийся пазл.

– Господи… – Паулина испуганно прикрыла рот ладонью. – Если Алиса узнает, она меня просто убьёт!

– Да ладно тебе, – я с улыбкой качнул головой, надевая пиджак. – Алиса – просто жена одного из твоих боссов. С чего ей тебя убивать?

– Ты ничего не понимаешь, – она обречённо покачала головой, нервно поправляя влажное полотенце. – Она не просто жена. Она магнетически, сумасшедше красива. И ладно Андрей на неё буквально молится – даже Джон-младший готов вывернуться наизнанку и выполнить любую её просьбу! Один раз – это было ещё до меня – Алиса зашла в кабинет и увидела, как одна из секретарей строит глазки её мужу. Через час эта девица уже не работала у нас. Её уволили без разговоров!

– Алиса не могла такое сделать, – нахмурился я, с трудом узнавая в этом описании свою мягкую, сдержанную дочь. – Это на неё совсем не похоже.

– Ты просто её не знаешь! – горячо возразила Паулина, сделав шаг ко мне. – Она не устраивает скандалов. Она просто… завораживает. От неё исходит такая сила, что спорить с ней никто даже не пытается.

Я застёгнул пуговицу на пиджаке и окинул Паулину внимательным взглядом. Внутри у меня смешались лёгкая ирония и отцовская гордость. Моя девочка. Моя кровь. В её возрасте я точно так же выжигал взглядом любые препятствия, и видеть, как моя тридцатилетняя дочь держит в страхе весь этот сытый нью-йоркский офис, было неожиданно приятно.

Я подошёл и обнял её.

Хотел поставить точку. Честно. Обнять, поцеловать в макушку, сказать что-нибудь тёплое и уйти – так заканчивают взрослые люди, у которых обоих есть дела.

Полотенце упало.

В большом зеркале напротив я увидел то, что заставило забится сердце.

Я сглотнул.

– Сколько у нас времени? – спросил я, целуя её сзади в шею.

– Сорок минут, – сказала она куда-то в сторону. – Мне надо быть на работе.Но я хотела заскочить поесть до работы

Есть я не успевал.

Я хотел позавтракать. Я двое суток нормально не ел, если не считать кубинского сэндвича, и с утра думал только про яичницу.

– Извини, – сказал я хрипло . – Придется тебе побыть голодной.

И толкнул её к кровати.

Есть всё-таки что-то хорошее в отношениях без обязательств.

Никто ничего не должен. Никто ничего не выясняет. Никто наутро не спрашивает, что это было и что будет дальше, потому что оба взрослые и оба знают ответ: ничего.

Я не буду делать вид, что мне было стыдно. Стыдно мне не было.

Мы с Катей женаты двадцать два года, и я не собираюсь тут ничего оправдывать: было – значит было. Скажу только одно. За все двадцать два года такого со мной не случалось ни разу, а случилось через восемь дней после того, как я услышал «я ненавижу тебя».

Совпадение, наверное.

Через полчаса я запихивал её в такси.

Оба запыхавшиеся, оба опаздывающие, оба делающие вид, что ничего особенного не произошло. Она красила губы прямо на ходу, глядя в телефон, и умудрилась не промахнуться.

Такси уехало.

Я остался на тротуаре и понял две вещи.

Первая: я хочу есть, и уже зверски.

Вторая: она тоже не ела. Она вообще ничего не ела с вечера, я это точно помню. И сейчас поедет прямо на работу, в этот бетонный склеп, и будет до вечера сидеть за своей базальтовой стойкой на кофе.

И вот тут во мне проснулась совесть.

девочка осталась без еды.

Я стоял на углу в чужом городе, пятидесяти одного года от роду, и меня всерьёз грызла мысль, что человек уехал на работу голодным.

Первое такси я поймал за минуту.

– Где тут можно нормально поесть?

Водитель посмотрел на меня в зеркало и начал перечислять. Он перечислял долго, с интонацией человека, которому впервые за неделю задали интересный вопрос, и по дороге успел рассказать, где кормят хорошо, где кормят дорого и где кормят так, что потом два дня плохо.

Пока он говорил, я заказал доставку.

Китайскую. С двойной порцией всего, потому что в таких случаях я не умею мелочиться. Плюс супы, плюс закуски, плюс что-то, чего я даже не понял, но взял, потому что назывался пункт аппетитно.

Адрес я вбил автоматически. Офис фонда. Шестнадцатый этаж.

И только когда нажал «отправить», до меня дошло.

Я только что отправил гору китайской еды прямо на ресепшен фирмы, где работает мой зять. На стойку, за которой сидит девушка, чью судьбу, по её собственным словам, может решить одним взглядом моя дочь.

Я вздохнул.Опять штирлиц был близок к провалу да его радистка Кэт тоже.

Цветы я заказывать не стал. Цветы бы её точно похоронили.

Мексиканское место оказалось третьим в его списке Я вошёл туда в половине двенадцатого и вышел через тридцать минут, наевшись до состояния, в котором думать уже необязательно.

Всё было вредное. Всё было жирное. Всё было вкусное.

Я сидел за пластиковым столом, ел руками и в очередной раз думал о том, что мой рацион в Москве состояла из ресторанов похожих на ресторан с пеной на тарелке, а сейчас я ем в забегаловках, где салфетки лежат стопкой в железном стакане.Вредный фастфуд. Моя дисциплина пред началом короны трещала по всем швам

Уже на выходе телефон дёрнулся.

Сообщение от Паулины.

Она писала, что если я и дальше буду так за неё волноваться, то она, пожалуй, согласна оставаться голодной.

Я улыбнулся и убрал телефон в карман

Я жил в Нью-Йорке уже неделю и скажу сразу: этот город не нравился мне ни в той жизни, ни в этой.

Он похож на монстра Франкенштейна, сшитого из лоскутов, которые не сочетаются в принципе.

Стеклянный, задыхающийся от денег Манхэттен через пару перегонов метро упирается в нищету Южного Бронкса. Зеркальные башни бросают тень на гниющий кирпич. Парфюмерный лоск Пятой авеню мешается с чадом дешёвого фастфуда и вонью из решёток. Из этих решёток вечно валит пар, будто под городом что-то варят и никак не доварят.

В одном квартале швейцар в перчатках открывает дверь, в соседнем спит человек на картоне, и обоим на это плевать. Здесь никто не удивляется. Здесь удивление стоит времени, а время тут – единственная валюта, которой по-настоящему дорожат.

Город-гибрид, слепленный из крайностей. У такого нет ни единого шанса обрести цельную душу.

Но при всём своём уродстве он жил. Не просто жил – кипел, гудел и пёр вперёд.

В нём титаническая мощь, этого не отнять.

Он не спит ни секунды. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю прокручивает через свои бетонные жернова триллионы долларов, чужие судьбы, чужие амбиции. Перемалывает и выплёвывает, и на место каждого перемолотого назавтра встают трое.

В шесть утра здесь уже очередь за кофе. В два ночи – очередь в ресторан. В любое время суток кто-то куда-то опаздывает, и опаздывает так, будто от этого зависит судьба человечества.

Москва бывает жёстче. Но Москва хотя бы иногда выдыхает. Этот – никогда.

И, глядя на нескончаемый поток на улицах, на эти очереди, на людей, которые едят на ходу и разговаривают на бегу, я прекрасно понимал Андрея.

Он здесь десять лет.

Приехал сразу после университета, с ходу влез в мясорубку, пропитался её логикой до костей и добился всего сам. Десять лет он просыпался внутри вечного двигателя и десять лет видел одно доказательство: двигатель работает. Всегда. При любых обстоятельствах. После одиннадцатого сентября работал. После восьмого года работал.

Как такой человек поверит, что существует сила, способная заглушить мотор за одни выходные? Поставить колосса на паузу, запереть вышколенных волков с Уолл-стрит по квартирам и превратить звенящий от денег Манхэттен в пустую декорацию?

Да я бы и сам не поверил.

Если бы не прожил это своими глазами. Если бы в той жизни не видел эти оглушительно тихие улицы, по которым можно идти по осевой и никого не встретить.

Я бы посмотрел на такого гостя со сдержанной жалостью и мягко поинтересовался, давно ли он был у врача.

Именно так на меня и смотрел мой зять.

Из-за этого контраста я и застрял здесь ещё на две недели. А может, и дольше.

Хотя, если честно, через два дня после театра я уже заскучал.

Настолько, что всерьёз прикидывал: взять билеты, забрать младших и улететь в Москву. Всё равно через месяц, максимум полтора, мы все окажемся в одном доме.

Скучно стало по простой причине: я оказался никому не нужен.

Настя с Аней с самого утра сваливали к своим подружкам, выторговав себе ещё немного свободы. Иван уходил в садик. Алиса, несмотря на шестой месяц и токсикоз, который никак не хотел заканчиваться, как ни в чём не бывало собиралась и уезжала на работу.

И оставался я. В чужой квартире, с чашкой кофе и полным отсутствием дел до вечера.

Скажу как есть: мужик без дела опасен. Он начинает наводить порядок в чужих жизнях. Больше ему заняться нечем.

Про работу Алисы надо отдельно.

Она принципиально отказалась идти под тёплое крыло мужа. С дипломом Стэнфорда пошла в обычную адвокатскую контору обычным секретарём-референтом.

После одного из лучших университетов мира.

Контора, правда, оказалась серьёзнейшая, а Алиса на своей скромной должности заменяла половину старших партнёров и знала о делах больше, чем некоторые из них. Но факт остаётся фактом: всё сама. Без протекции мужа. Без отцовских денег.

Я, между прочим, предлагал. Дважды.

Первый раз она вежливо отказалась. Второй раз посмотрела на меня так, что третьего раза не было.

Я тогда обиделся, а сейчас понимаю: это лучшее, что она могла со мной сделать. Ребёнок, который берёт у отца деньги, всю жизнь остаётся ребёнком. Ребёнок, который отказался, к тридцати становится человеком, с которым отец разговаривает на равных.

Я это, кстати, не сам придумал.

А ещё меня дико бесило, как изменилось её поведение.

Своими женскими чутем она посчитала, что если мы с Катей разнесли всё вдребезги – а «поругались» в нашем случае сказано очень мягко, – она мгновенно щёлкнула тумблером.

В её голове я перестал быть отцом и стал объектом опеки.

Раньше мы общались на равных. Теперь на меня посыпался поток инструкций.

«Пап, поешь, я на столе всё оставила, там целая тарелка».

«Пап, не смотри в телефон на переходе, тут за это штраф влепят».

«Пап, похолодало, надень шарф».

«Пап, ты витамины пил?»

«Пап, ты где?»

«Пап???»

Папа, папа, папа.

Я разглядывал очередной выплывший на экран транспарант заботы и не знал, смеяться мне или материться.

Алиса, милая. Мне пятьдесят один. Я на брюхе прополз девяностые, вытащил две войны за бизнес, пережил дефолт и построил всё, на чём вы сейчас стоите. Я два часа назад при твоей коллеге рассуждал о судьбе глобальных рынков и поставил полмиллиона долларов на опционный расклад, который не понял бы ни один из твоих старших партнёров.

А ты пилишь меня за недоеденное яйцо пашот и расстёгнутый воротник.

В этом своём настырном, непробиваемом упрямстве она была моей точной копией.

Та же порода. Тот же характер, который не спрашивает разрешения, а приходит, наводит свои порядки и ставит перед фактом. Я всю жизнь навязывал окружающим собственное представление о том, как им будет безопаснее, – а теперь стоял с телефоном в руке и получал ровно то же самое от своего зеркального отражения.

Красиво, ничего не скажешь. За всё платят. Иногда сдачей.

Но третья причина, по которой я остался, была главной.

Ночное сообщение.

Телефон пиликнул около двух, когда я только вернулся в номер. Писал старший смены из подмосковного дома. Сухо, как в отчёте, – я сам их так приучил:

«Катя уехала вечером на "Мустанге". Ночевать не вернулась. Приехала утром».

Три предложения. Никаких оценок. Всё, как я требовал двадцать лет: докладывай факт, выводы – моё дело.

«Мустанг» я подарил ей сам. В прошлый день рождения, красный, она полгода про него говорила.

Сначала накрыло.

Жёстко, глухо, так, что на секунду перехватило дыхание. Что-то поднялось от солнечного сплетения к горлу – не мысль, а именно физическое: горячее и тяжёлое.

Я стоял с телефоном в темноте, и тупо не знал что сделать

Потом отпустило.

Начисто. Насовсем.

И на месте всего этого пришло ясное, звенящее понимание: женщина, которая вечером глушит тоску, садится в красный спорткар и улетает в ночь к чужому мужику, – меня больше не задевает.

Не потому, что я хороший. Не потому, что простил.

А потому, что это не она.

Та Катя, ради которой я пробивал лбом стены, осталась в другом времени. Ей было двадцать три, она носила один и тот же серый свитер, потому что второго не было, и смеялась так, что оборачивался весь вагон. Осенью девяносто восьмого, когда полстраны считало, сколько осталось до конца месяца, она разложила на столе конверты и объясняла мне, как их правильно подписывать, а я слушал и понимал, что женюсь.

Вот та женщина. А эта – другой человек.

И самое поганое в том, что этого другого человека выстроил я сам.

Я вспомнил снежного барса.

Двадцать два года я строил Кате идеальный тёплый вольер. Решал за неё всё. Оберегал от каждого сквозняка. Лишал права на ошибку, а значит, и права на собственный выбор. Искренне считал, что творю благо.

И убил в ней всё живое.

Она пошла искать драйв на стороне, потому что в моей золотой клетке ей стало нечем дышать.

Или просто зажралась. Такой вариант я тоже не исключаю, потому что как то уже не веришь , что у всего есть красивое объяснение.

Скорее всего, правда посередине, как всегда и бывает.

Так о чём теперь жалеть? И на кого злиться, кроме себя?

Есть у меня одно правило,

Лошадь сдохла – сними седло и иди дальше.

Люди годами сидят возле дохлой лошади. Уговаривают её, кормят, объясняют ей, какой они хороший наездник и как несправедливо она с ними поступила. Хоронят её торжественно, с речами и слезами. А потом всю жизнь ходят на могилку.

Седло. Дорога. Всё.

Боль ушла, оставив ровное холодное пепелище. Ни обиды, ни желания устраивать сцены, ни малейшего интереса выяснять, кто первый начал.

Зато пепелище дало то, чего у меня не было с двадцать первого января.

Концентрацию.

Ничто больше не тянуло меня назад и не отъедало половину головы по ночам. У меня осталась ровно одна задача – забрать девочек, выбить из Андрея остатки спеси и вытащить свою семью из того, что уже шло к нам с востока.

На всё про всё оставалось шесть недель.

Глава 8 Паулина

Есть распространённое заблуждение насчёт того, что делает мужик, когда у него вдруг оказываются деньги и свобода одновременно.

Считается, что он идёт по бабам.

Ерунда. По бабам идёт мальчик, у которого впервые завелись деньги, и делает он это не от свободы, а от неуверенности – ему надо кому-то предъявить, что он теперь чего-то стоит.

Мужик, у которого всё есть и которому только что бахнуло в лобешник, идёт зарабатывать деньги.

Не потому, что мало. Мне не мало, мне давно достаточно,. А потому, что это единственное занятие, которое у меня получается всегда, при любой погоде и в любом состоянии души. Женщина может уйти. Друг может отвести глаза. Страна может закрыться. Рынок открывается в девять тридцать каждый будний день, и ему абсолютно наплевать, что у тебя дома.

В этом его красота. Он не жалеет и не утешает. Он просто есть.

И вот тут судьба сыграла со мной шутку. Приятную, надо сказать, во всех отношениях.

Утро было пустое.

Девчонки умотали к подружкам, Ивана увезли в садик, Алиса уехала на работу, оставив на столе тарелку и три сообщения о том, что тарелку надо съесть.

Я сел за стол, открыл ноутбук и полез в терминал.

Бумага шла хорошо.

Слишком хорошо, если по-честному. Я поставил на неё полмиллиона неделю назад, и она уже дала мне больше, чем я обещал Андрею на 15 января, акция дала за 4 дня 20 процентов и так как я купил колл опцион на рост с ценой далекой от реальной то и вырос он уже в два раза . Разумный человек в такой ситуации фиксирует часть и идёт пить кофе.

Я решил долить ещё четверть миллиона.

Объясню, почему это не жадность. Я знал только направление – не даты. Знал, куда она дойдёт но день когда начнёт разворачиваться нет. Это риск и дает топливо забыть невзгоды

Вот с этой мыслью я и нажал вход в личный кабинет.

Кабинет мне не открылся.

Ноутбук у меня московский. Всё, что я делаю, идёт через Москву. Всегда шло, ни разу за годы не подвело.

буку это в то утро категорически не понравилось.

Человек в Нью-Йорке, а адрес – Москва. Система увидела несовпадение, и дальше всё пошло по классике: подтвердите вход, введите код, код не пришёл, повторите попытку, попытка неуспешна, попыток осталось две.

Я, как и все, сначала попробовал решить проблему грубой силой. То есть ввёл всё то же самое ещё раз, только медленнее и злее.

Кабинет временно заблокировался.

На экране появилась вежливая надпись о том, что доступ временно приостановлен в целях моей же безопасности, и предложение обратиться в службу поддержки.

Про заботу о моей безопасности я прочитал дважды.

Знаете, что меня в этом бесит больше всего? Не то, что заблокировали. Заблокировали правильно,

Бесит формулировка. «В целях вашей безопасности» – это когда тебе наступают на горло и объясняют, что делают это ради твоего же здоровья.

Я посмотрел на часы.

В Москве было около шести вечера. Служба поддержки в шесть вечера – это лотерея, а мои люди, которые решают такое за десять минут, к шести обычно уже не за столом.

Я позвонил всё равно.

Мне ответил вежливый молодой человек и сказал ровно то, что и должен был сказать. Заявка принята. Разблокировка – через час.Но посоветовал зайти с местного компьютера .

– А по другому?

– К сожалению, регламент.

Регламент.

А бумага росла прямо сейчас, у меня на глазах, зелёными цифрами, каждая из которых стоила денег. За то время, пока мне объясняли про регламент, она прибавила ещё полпроцента.

Я закрыл ноутбук и минуту сидел, глядя в стену.

И я не могу купить акцию, потому что у меня не тот адрес.Походив по по дому я нашел ноутбук Алисы .Там стоял пароль .

Я набрал Андрея.

Гудок, второй, и вместо зятя ответил женский голос.

– Приёмная. Доброе утро.

Паулина.

Андрей, значит, на совещании и перевёл линию на ресепшен. Логично. Так делают все, кто ценит своё время.

– Доброе утро. Это Игорь Пахомов.

– Мистер Пахомов. – Голос у неё чуть изменился. Совсем чуть-чуть, но я услышал. – Он на встрече до двенадцати. Что-то передать?

И вот тут я сделал то, чего вообще-то не делаю. Я пожаловался.

Не знаю, что на меня нашло. Наверное, пустая квартира, тарелка на столе и заблокированный кабинет – три вещи, от которых мужик за пятьдесят звереет одновременно.

Я коротко объяснил ситуацию. Про московский адрес, про несовпадение, про попытки, про службу поддержки, которая разблокирует к концу следующего рабочего дня.

Она слушала молча. Потом сказала:

– Проблема в устройстве, а не в вас.

– В смысле?

– Ваш ноутбук ходит через Москву. Значит, надо зайти не с него.

Я объяснил, что с телефона у меня тоже Москва, потому что телефон настраивали те же люди.

Пауза.

– Мистер Пахомов, – сказала Паулина, – если вам это правда срочно, приезжайте. Дам вам свой ноутбук.

Она не была обязана.

Вот это я хочу отдельно подчеркнуть, потому что дальше в этой истории будет всякое, и я не хочу, чтобы кто-то думал, будто девочка чего-то от меня хотела.

Она не была обязана вообще ничем.

Пустить в офис постороннего, посадить его в переговорную и дать ему свой личный ноутбук – за такое в приличных конторах не хвалят. Тесть одного из партнёров в этой конструкции никто и звать никак. Формально я даже не клиент.

Она предложила это сама, за тридцать секунд, потому что услышала в трубке взрослого мужика, у которого горит, и решила, что может помочь.

Есть такая порода людей. Их немного. Они не считают, что им за это будет, они просто видят, что человеку надо.

Я за свою жизнь научился отличать их с первой минуты. Обычно они и оказываются самыми ценными.

Через сорок минут я стоял в том самом лобби.

Тот же полированный камень, тот же рассеянный свет, та же панорама на сырой январский город.

Паулина вышла из-за своей базальтовой глыбы и повела меня по коридору. Шли молча. Мимо стеклянных кабинетов, где сидели молодые люди в рубашках и смотрели в мониторы с одинаковым выражением лица, будто их всех делали на одном станке.

Она открыла маленькую переговорную с матовым стеклом, посадила меня и поставила передо мной ноутбук.

Личный. Потёртый, с наклейкой на крышке. Заставка – она сама и женщина постарше, очень на неё похожая, обе смеются, снято на улице.

– Двадцать минут вам хватит?

– Хватит десяти.

Хватило семи.

Я зашёл с её машины, система увидела нью-йоркский адрес и успокоилась. Кабинет открылся. Я снял блокировку, поменял настройки, довёл позицию до тех самых семисот пятидесяти тысяч и вышел.

Всё. Семь минут.

Семь минут и четверть миллиона долларов – на чужом потёртом ноутбуке с наклейкой, в переговорной размером с кладовку, стоя, потому что стул я даже не выдвинул.

Я всю жизнь делал самые крупные свои деньги в таких вот случайных местах. Восемьдесят седьмой – проводной телефон в чужой квартире во Франкфурте. Девяносто восьмой – кухня на Малой Бронной или мой дом. И вот теперь Манхэттен, переговорная, ноутбук девушки с ресепшена.

А в красивых кабинетах с видом на реку я обычно только теряю.

Потом я закрыл сессию, вычистил за собой всё, что мог вычистить, и на всякий случай ещё раз проверил, не осталось ли чего в памяти. Не потому, что не доверяю, – а потому, что взрослый человек не оставляет своих следов на чужом устройстве.

Она стояла у двери, скрестив руки.

– Получилось?

– Получилось.

– Много?

Я посмотрел на неё.

Никто и никогда не спрашивал меня «много?» вот так – прямо, весело, без придыхания и без жадности. Как спрашивают у соседа, хорошо ли клюёт.

– Прилично, – сказал я.

– Значит, вы мне должны.

Вот тут я и сделал то, чего не делал двадцать два года.

Я пригласил женщину на ужин.

Знаете, что странно? Я не почувствовал ни малейшего внутреннего сопротивления. Ни голоса совести, ни тени сомнения, ни того знакомого холодка, который у женатого мужика обычно включается раньше головы.

Ничего.

Двадцать два года этот механизм работал безотказно, а тут просто не сработал. Как перегоревшая лампочка: щёлкаешь выключателем, и ничего.

Позавчера мне доложили про «Мустанг» и ночь. Наверное, дело в этом. А может, дело в том, что человеку иногда нужно всего лишь, чтобы его спросили «много?» – и он ответил «прилично».

– Паулина. Вы бы не могли пойти со мной поужинать?

Она посмотрела на меня секунды три.

За эти три секунды я успел пожалеть, посчитать, во что мне это встанет в отношениях с дочерью, и решить, что я как-нибудь переживу.

– Хорошо, – сказала она.

и все.

Ужинали мы в восемь, в маленьком месте в Вест-Виллидж, которое я нашёл сам, без консультаций с зятем, и – надо же – попал.

Никаких белых скатертей. Никакой пены на тарелке. Дерево, свечи, шумно, тесно, вино разливают сами.

Она пришла не в офисном.

Тёмно-зелёное платье, никаких украшений, кроме тонкой цепочки, и волосы, которые в офисе всегда были собраны в тугой узел, а тут оказались распущены.

Я встал, когда она вошла. Не из вежливости, а потому что не встать не получилось.

Ей двадцатьпять. Родилась в Бруклине, мать приехала с Гаити в восемьдесят восьмом и всю жизнь работала в двух местах сразу. Днём Паулина сидит на ресепшене крупного фонда, а три вечера в неделю учится – второй год юридического, вечернее отделение, и осталось ещё три.

Ресепшен ей нужен не ради зарплаты. Ради того, чтобы каждый день видеть, как эти люди разговаривают, как одеваются, как держат паузу. Она сказала об этом спокойно, без всякого стеснения, будто объясняла схему сделки.

– Через пять лет я буду сидеть не за той стойкой, – сказала она. – А за столом.

– Верю, – сказал я. И не соврал.

Мы просидели три с половиной часа.

Я не рассказывал ей ни про рынки, ни про восемьдесят седьмой год, ни про то, что будет в марте. Я вообще, кажется, впервые за много лет разговаривал с человеком, которому от меня ничего не нужно и который ничего от меня не ждёт.

Она смеялась над моим английским. Я смеялся над её представлениями о России, где, по её сведениям, зимой тридцать градусов и все ходят в шубах. Я честно сказал, что в Москве бывает ноль, слякоть и восемь месяцев серого неба, а шубу я в последний раз видел на теще.

Она спросила, женат ли я.

Я сказал: да.

Она кивнула и не стала уточнять. И вот за это я, кажется, окончательно попал.

Женщины обычно уточняют. Не из корысти – просто им надо понимать конструкцию, в которую они входят. Это нормально, я никогда не считал это недостатком.

А она не стала. Не потому, что ей всё равно, – по лицу было видно, что не всё равно. Просто она решила, что это моё дело и мне с этим жить.

Взрослая. В двадцать пять лет

Ещё она сказала одну вещь, которую я потом долго прокручивал.

Я спросил, не тяжело ли ей – днём ресепшен, вечером учёба, и так третий год.

– Тяжело, – сказала она. – Но моя мать тридцать лет мыла полы в двух местах и ни разу об этом не говорила. Так что мне грех.

Сказала спокойно, без надрыва и без гордости. Как факт.

Я в тот момент подумал про своих девчонок, у которых в семнадцать лет есть всё, и про Катю, у которой к сорока пяти есть всё, и про то, что я, кажется, всю жизнь путал заботу с обезболивающим.

Но вслух ничего не сказал. Не тот место и не то время.

В половине двенадцатого я поймал ей такси.

Открыл дверь, и она уже наклонилась садиться, когда я поймал её руку и поцеловал.

Не ладонь. Тыльную сторону, чуть выше костяшек, как учили в другой жизни и в другой стране.

Она замерла.

Потом выпрямилась, посмотрела на меня очень внимательно – тем самым взглядом, которым в первый день с порога считывала мой костюм, – и села в машину, ничего не сказав.

Такси уехало.

Я шёл до отеля такси сорок минут и всю дорогу вёл сам с собой один и тот же разговор.

Первый голос говорил: тебе пятьдесят один, ей двадцать пять, ты женат, она работает у твоего зятя, и всё это закончится плохо.

Второй голос сказал: заткнись.

И так по кругу.

Утром она написала первой.

Написала коротко: спасибо за вечер, и, если у меня нет планов на сегодня, она знает место, где кормят лучше.

Я прочитал это трижды.

Мужики, которые говорят, что им уже ничего такого не надо, – врут. Я лежал в комнате с телефоном в руке и ловил себя на том, что у меня, извините, сердце стучит, как в семнадцать лет.

.

Ужин был короткий. Мы оба это понимали ещё до того, как сели за стол.

Она рассказывала что-то про свой курс, я слушал через слово. Один раз она замолчала на середине фразы, посмотрела на меня и сказала:

– Вы ведь меня не слушаете.

– Нет.

– Хорошо, – сказала она. – А то я уже начала стараться.

Отель был в трёх кварталах.

Я не буду описывать подробности. Не потому, что аморально, а потому, что подробности всегда всё портят: они превращают то, что было, в то, что можно пересказать.

Скажу только про то, что помню.

Помню, как в лифте она молчала и смотрела в пол, а на седьмом этаже подняла глаза, и в них не было ни капли неловкости.

Помню, как она вынимала шпильки из волос, одну за другой, а я стоял и смотрел, и мне было ровно семнадцать.

Помню тёплый свет от лампы у кровати, единственный, который мы оставили, и то, как в этом свете её кожа была цвета крепкого чая с молоком, а моя рядом – бледная,.

Помню запах – что-то цитрусовое, лёгкое, ничего похожего на те тяжёлые духи, которыми обычно закрываются женщины её возраста.

Помню, как она смеялась мне в шею.

И помню, что ни разу за всю ночь не подумал ни о Москве, ни о марте, ни о бумаге, которая на другом конце города росла в моём терминале.

Это, наверное, и было главным. За тридцать пять лет я впервые провёл несколько часов, в течение которых я не считал.