Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц)

Какой я сделал вывод? Да никакой пожал плечами и помчался дальше ...но вывод был сделан позже и с Паулиной

Глава 21 Лейк форест

– Как городок называется? – спросил я, откинувшись на спинку кресла и посмотрев на неё.

– Бич-Парк, – ответила Полина. – Дальний пригород Чикаго.

Я смотрел на Полину. Кто может понять человека, который скучает по близким? Только тот, кто скучает сам.

И самое интересное – я знал этот городок. Он находится всего в полчасе езды от Лейк-Фореста – городка, в котором я мечтал жить ещё в далёком восемьдесят пятом году, прочитав про него ещё в той, прошлой жизни.

– малыш а давай слетаем в Лейк Форест помнишь я тебе ночью рассказывал?

Полина на мгновение нахмурилась, явно не понимая моей логики. В её глазах читался растерянный вопрос: при чём тут вообще Лейк-Форест, если её мать живёт в Бич-Парке? Мало кто без карты идеально представляет географию озёрного побережья Иллинойса и мелкие городки, нанизанные на нить шоссе вдоль Мичигана.

– При чём здесь Лейк-Форест? – тихо переспросила она, слегка поведя плечом.

– А при том, солнце, что от Лейк-Фореста до Бич-Парка – меньше полчаса неспешной езды вдоль берега, – ответил я с улыбкой. – Мы остановимся там, а к матери ты сможешь ездить хоть каждое утро.

До неё не сразу дошёл смысл моих слов. Полина замерла, всматриваясь в моё лицо, а затем её взгляд вспыхнул удивительным, благодарным светом. Она порывисто шагнула ко мне и крепко обняла за шею, уткнувшись лицом в моё плечо. Вся её тревога за мать, усталость от сумасшедшего ритма Нью-Йорка и напряжение последних дней мгновенно растаяли в этом порыве.

До неё не сразу дошёл смысл. Полина замерла, всматриваясь в меня, а потом порывисто шагнула вперёд и крепко обняла за шею. Я подхватил её, сгребая в охапку, и почувствовал горячее дыхание на шее. Лишние разговоры были не нужны. Мы всплескивали тоску в этом порыве– без соплей и лишней сентиментальности, с той плотной, жадной страстью, когда просто забирает все и сжигаешь всё дотла.

А через день был утренний шумящий терминал Ла-Гуардии и полуторачасовой перелёт до Чикаго. Серый нью-йоркский гул остался позади, когда шасси самолёта мягко коснулись полосы О’Хара, а взятый в аренду седан уже нёс нас на север, рассекая холодный озёрный воздух Среднего Запада.

Лейк-Форест встретил нас звенящим покоем и духом безупречной, старой Америки. Это был не просто пригород, а уединённый оазис с вековыми дубами, мощёными мостовыми, готическими особняками за пышными изгородями и легендарной площадью Маркет-Сквер. Здесь время словно остановилось, растворяясь в аромате сосен и близости великого озера.

Оставив вещи, мы вышли на прогулку по, припудренной лёгким снегом улице, ведущей прямо к воде.Я говорил это раньше и скажу ещё раз: я не люблю Америку. Вернее, я искренне не перевариваю её дикие, бешеные мегаполисы – все эти Нью-Йорки, Чикаго, Лос-Анджелесы, Майами и Хьюстоны. Вечная стройка, вечная карусель, бесконечная суета.

Мне нравится вот такая– тихая, застывшая и именно поэтому по-настоящему красивая Америка. Она прекрасна ещё и потому, что безвозвратно уходит, шаг за шагом сдавая свои позиции шумному гвалту так называемого «движения вперёд». Уходит, оставляя после себя лишь вот такие редкие, чудом уцелевшие островки покоя.

Полина крепко сжала мою ладонь своей тёплой рукой. Я остановил её у самого края парковой аллеи, притянул к себе и поцеловал но

холодный, пронизывающий ветер с Мичигана быстро дал понять, что долго стоять у открытой воды в конце февраля – не лучшая идея. Мы с Полиной плотнее поджали воротники пальто, пи пошли обратно к центру города, где за резными коваными фонарями угадывались тёплые огни Маркет-Сквер.

Первым по пути нам попался небольшой антикварный магазинчик, спрятанный на углу под низкой черепичной крышей. Над массивной дубовой дверью тихо звякнул медный колокольчик, и нас тут же обдало густым, уютным телом сухого тепла. Внутри пахло старой кожей, полированным деревом, корицей и сушёной лавандой. На полках аккуратными рядами стояли раритетные книги в тиснёных обложках, фаянсовая посуда и серебряные вещицы, сохранявшие память об аристократическом прошлом этих мест.

Полина медленно проходила между стеллажами, осторожно касаясь кончиками пальцев старинных подсвечников. На её лице впервые за последние недели появилось то самое детское, беззаботное любопытство, которое полностью вытеснило нью-йоркскую тревогу. Она задержалась у витрины с винтажными украшениями, и её взгляд приковала маленькая серебряная брошь в форме дубового листа с нежной патиной. Я тихо подвал знак пожилому продавцу в бабочке, и через пару минут брошь уже оказалась аккуратно упакована в бархатную коробочку. Полина взглянула на меня с тёплым изумлением, а я лишь прижал её к себе за плечи – видеть её улыбку в этот момент стоило любых денег.

Затем мы отправились обедать. Нашим прибежищем стал старый, проверенный временем ресторанчик при местном историческом отеле. Тяжёлая дубовая дверь отсекла улицу, погрузив нас в атмосферу респектабельной, неторопливой Америки: тёмные панели из красного дерева, мягкий бархат кресел и огромный каменный камин, в котором весело и по-хозяйски трещали дубовые поленья.

Мы заняли уединенный столик в углу, неподалёку от огня. Официант без лишней суеты налил нам,вина от которого по телу мгновенно разлилась приятная истома. Подали сочные стейки с ароматным розмариновым маслом и запечённый картофель.

Полина сделала глоток вина, с наслаждением откинулась на спинку кресла и посмотрела на меня: – Знаешь... Здесь кажется, будто никакого остального мира просто не существует. Ни нью-йоркского шума, ни биржевых сводок, ни этих ваших бесконечных войн за миллионы.

– Этому городу больше ста лет, Полина, – тихо ответил я, качнув бокал и наблюдая за красивыми подтёками на хрустале. – И он создавался именно для того, чтобы никакой остальной мир сюда не проникал. Здесь люди умеют сохранять главное.

Мы ели не торопясь, наслаждаясь каждой минутой этого неожиданного затишья перед штормом.. Я смотрел на Полину, на её расслабленные плечи, на играющие на её щеках блики от огня, и окончательно утверждался в мысли: этот городок станет нашей надёжной гаванью. Главное – выдержать ритм, пройти все что нам уготовил кризис начала новго десятилетия

После ужина мы вернулись в отель и поднялись в свой номер. Легли на кровать, прижавшись друг к другу. Новые впечатления, дорога, тяжесть прошедших дней – всё это накатило словно волной. Усталость окончательно взяла своё, и под ровный, едва слышный гул далёкого озёрного прибоя я начал медленно уплывать в сон.

Ага, щас. Заснуть... Это с женой после двадцати лет брака такой номер проходит: когда она спокойно отваливается на свою половину кровати, берёт планшет, включает сериал или книжку и роняет суховатое «спокойной ночи».

С двадцатипятилетней Полиной эти мужские иллюзии рушились на корню.

Во-первых, тут нужно было держать марку и отрабатывать по полной. А во-вторых, когда дыхание после того как наконец выровнялось, ни о каком глубоком сне речи не шло. Её карие глаза в полумраке номера смотрели прямо на меня, а смуглые пальцы лениво вычерчивали узоры у меня на груди.

Девчонкам в её возрасте мало просто хорошей ночи. Им подавай продолжение, внимание, тихий шёпот в темноте. Хочешь сделать девушке сказку – будь готов эту сказку рассказывать до самого конца, даже если вымотался и валишься с ног.

Пришлось выныривать из подступающей дремоты, крепче сжимать её в охапку, гладить по тёмным волосам и тихо, на грани шёпота, набрасывать картинки нашей будущей жизни здесь, у озера. И только когда её дыхание стало окончательно ровным, а сама она доверительно свернулась калачиком у меня под боком, я смог наконец закрыть глаза.

Короче, не всё так просто, даже когда всё вроде бы отлично.Но что хорошо вроде и не спорила

Подорвавшись по привычке ни свет ни заря, я быстро понял, что делать пока совершенно нечего.

За окном шёл снег. Гостиница хоть и была откровенно аристократичной, но ни спортзала, ни бассейна в ней не водилось. Завтрак – только с восьми, Полину будить в такую рань не хотелось, книг я не взял.

Взяв телефон и тихо выскользнув из комнаты, я спустился в лобби, где, слава богу, обнаружились мягкие диваны, свежий кофе и вчерашнее печенье.

Я снова набрал Алису.

Гудки. Длинные, ровные, равнодушные. Потом тишина.

Ни ответа, ни нового сообщения.

Я сбросил и положил телефон на столик рядом с чашкой.

Было около семи утра. Полина спала наверху.

В холле, кроме меня, сидела только собака хозяев – и она, судя по всему, тоже никуда не спешила.

В камине с вечера остались угли. Кто-то из персонала подкинул полено, оно шипело и не хотело гореть.

На столике лежал глянцевый проспект.

Не буклет из туристического бюро. Солидный вестник местной недвижимости: тяжёлая бумага, лак, фотографии особняков, спрятанных за вековыми деревьями.

Такие вещи в гостиницах не валяются случайно. Их кладут туда, где сидят люди, которые могут себе это позволить, и делают это с точностью, которой позавидовал бы наш отдел маркетинга.

Я взял кофе и стал листать.

Первое, что бросается в глаза на этих фотографиях, – там нет людей.

Ни одного. Ни в кадре, ни рядом.

Дома, лужайки, деревья, бассейны, кухни размером с мою первую квартиру – и ни одной живой души.

Как будто в этих домах никто не живёт, а они просто стоят и дорожают.

Ладно. К делу.

Если целиться именно в Лейк-Форест – в правильную, тихую, старую часть, где нет случайных людей, – и смотреть нормальный дом на шесть спален, картина такая.

Приличная недвижимость начинается от двух миллионов.

Классический вариант: шесть спален, ухоженный участок. Просят один и девять.

А если замахнуться на самый берег, на Лейк-Роуд, с видом на воду, – там сразу за пять восемьсот.

Берег я отмёл сразу.

Дом на первой линии – это лишняя пыль в глаза и лишнее внимание. Такие адреса знают все, включая тех, кому знать не надо.

Мой интерес лежал в вилке от двух с половиной до трёх.

За эти деньги здесь получаешь не коробку из кирпича, а дом со статусом, историей и, главное, с готовым дорогим интерьером, куда не надо запускать бригаду на два года.

Взгляд зацепился за один лот.

Эджвуд-Роуд, восточная часть, лучшее место в городке. Просят два девятьсот девяносто пять.

Шесть спален. Восемь санузлов. Семьсот тридцать квадратов. Полтора акра земли.

Свежая глубокая реконструкция: деревянные полы, мрамор на кухне, встроенный камин, лепные потолки, галерея в холле. Та сдержанная классика, которая выглядит дорого без единого грамма позолоты.

Дом, в который заходишь и сразу понимаешь: тут живут всерьёз и надолго.

Восемь санузлов.

Я на этом месте остановился и посчитал.

Нас двое.

То есть по санузлу на каждый день недели и один запасной, на случай если приедут гости и все одновременно захотят.

Я так и не смог придумать сценарий, при котором восемь санузлов нужны. Ни одного.

Но пометку поставил – потому что мыть их всё равно кто-то должен, и это уже строка расходов.

Дальше я честно попытался представить, как мы вдвоём живём в семистах тридцати квадратах.

Не получилось.

У меня дом на Истре – две тысячи, и я там пользуюсь примерно ста двадцатью. Кабинет, спальня, кухня, зал, спортзал. Остальное существует для того, чтобы туда раз внеделю заходила уборшица с тряпкой и проверяла, не завелось ли чего.

Человеку вообще нужно мало места. Просто он об этом узнаёт только после того, как купит много.

Ещё в описании была картинная галерея в холле.

Галерея.

У меня нет картин. У меня вообще никогда не было картин – то есть на стенах что-то висит, но это выбирал дизайнер, и я не смогу описать ни одну из них, даже под угрозой.

Значит, придётся покупать картины.

Значит, придётся разбираться в картинах.

Или, что вероятнее, придётся нанять человека, который разбирается в картинах, и платить ему за то, чтобы он объяснял мне, почему вот эта хорошая.

Я представил себе этот разговор и понял, что галерею мы, скорее всего, приспособим под что-нибудь другое.

И вот тут начинается самое интересное.

Купить дом за три миллиона наличными – это, как выяснилось, ещё полдела.

Настоящий вопрос, который задаёт себе любой человек, хоть раз в жизни считавший деньги профессионально, звучит иначе.

Не «сколько он стоит».

А «сколько он ест».

Я достал блокнот и ручку.

Тут, конечно, надо посмотреть на всю картину со стороны.

Сидит человек в холле старой гостиницы. Позавчера он открыл позиций на пятьдесят миллионов долларов и через месяц заберёт из рынка четверть миллиарда.

И этот человек с ручкой в руке считает, во сколько ему обойдётся стрижка газона.

Я себя в тот момент увидел очень отчётливо.

Ничего не поделаешь. Я так устроен. Я и в девяносто третьем, когда у меня в багажнике лежала сумка с наличными, помнил, сколько стоит бензин.

Итак, арифметика владения в округе Лейк, судя по интернету

Первое и главное – налог на недвижимость.

И вот здесь я хочу, чтобы вы сели.

–

Мы, люди из России, про налог на недвижимость знаем мало и в основном ничего.

У нас он есть, но он такой, что его платят раз в год, не глядя, вместе с квитанцией за домофон.

В Иллинойсе всё иначе.

Округ Лейк славится налогами даже по американским меркам, а по американским меркам это уже характеристика. Считают там примерно два-два с половиной процента от стоимости дома. В год.

За дом стоимостью три миллиона – от шестидесяти до семидесяти пяти тысяч долларов ежегодно.

Разделите на двенадцать. Получится от четырёх до шести тысяч в месяц.

Каждый месяц. Всю жизнь. При полностью выкупленном доме.

Осознайте эту мысль как следует, потому что она красивая.

За сорок лет вы заплатите государству стоимость своего дома целиком.

То есть купите его дважды: один раз продавцу, второй раз округу, в рассрочку.

Своей недвижимости в Америке не бывает. Бывает пожизненная аренда у местного бюджета с правом покраски стен.

Причём деньги эти идут не в воздух, и вот это самое интересное.

Основная часть налога уходит в школы.

Именно поэтому в Лейк-Форесте прекрасные школы. Не потому, что там живут умные люди, а потому, что там дорогие дома, а значит, большие сборы, а значит, у школы есть деньги.

А раз в школе хорошо, туда едут семьи. А раз едут семьи, дома дорожают. А раз дома дорожают, растут сборы.

Идеальная машина. Крутится сама, сто лет без ремонта.

Дальше по мелочи.

Страховка. Полный пакет на такой объект – от семисот до тысячи двухсот в месяц.

Коммуналка. Отопить семьсот тридцать квадратов там, где зимой минус двадцать пять и ветер с озера, плюс освещение участка, газ, вода, интернет – тысяча-полторы стабильно.

Уход за участком. Полтора акра земли требуют рук. Стрижка, уборка снега, обслуживание систем, бассейн – от тысячи до двух.

Тут я, кстати, поймал себя на прекрасной мысли.

Я подумал: снег-то я и сам уберу.

Мужик из Хабаровска, руки на месте, лопату держал.

Полтора акра. Это, если кто не считал, шесть тысяч квадратных метров.

Я представил себя в феврале, в семь утра, с лопатой, и мысль тихо умерла.

Резерв на амортизацию.

Про это забывают все, и все потом попадают.

Большой дом – это живой организм, у которого постоянно что-то отваливается. Крыша, котлы, водостоки, окна, косметика. Раз в год обязательно что-нибудь на десять-пятнадцать тысяч.

Значит, откладывать надо полторы-две с половиной в месяц.

Не «желательно». Надо. Иначе на пятый год вы получите счёт на сто тысяч единовременно и будете очень удивлены.

Итог.

Чтобы этот дом просто стоял, светился окнами и не зарастал бурьяном, уходит от восьми до тринадцати тысяч долларов в месяц.

Заметьте: в доме при этом ещё никто не живёт.

А дальше начинается сама жизнь.

Нормальная еда на двоих, фермерские продукты и приличная гастрономия – две-три тысячи.

Две хорошие машины, страховка, бензин – ещё полторы-две с половиной. Причём в этом городке нельзя приехать на плохой машине, это я понял за первые сорок минут.

Рестораны, одежда, всякая мелочь для дома, гардероб – от двух до четырёх.

Поездки, билеты, непредвиденное – ещё пара тысяч.

Картина получается прозрачная до неприличия.

При чистых двадцати тысячах в месяц вы такой дом потянете, но будете подбивать чеки и думать перед каждой крупной тратой. Дом станет обузой.

При двадцати пяти – тридцати начинается нормальная спокойная жизнь.

А идеальная планка – тридцать пять и выше. Вот тогда дом становится крепостью, а не хозяином.

И вот теперь я объясню, откуда берутся эти цены. Потому что вопрос закономерный: как так, три миллиона – и это ещё не всё?

Смотрите.

Тридцать пять тысяч в месяц чистыми – это четыреста двадцать тысяч в год.

Чтобы иметь такой доход, не работая и не проедая капитал, нужно держать примерно десять-двенадцать миллионов долларов в спокойных инструментах.

То есть дом за три миллиона требует, чтобы за ним стояло ещё десять.

Иначе он вас съест. Медленно, вежливо, за семь-восемь лет.

Вот вам и весь ответ.

В таких местах цена дома – это не цена. Это входной билет.

Продавец не спрашивает, есть ли у вас три миллиона. Продавцу всё равно. Округ спросит сам, каждый январь, и будет спрашивать до конца ваших дней.

Поэтому в Лейк-Форесте нет случайных людей.

Не потому, что их не пускают. Просто человек с тремя миллионами покупает такой дом и через пять лет тихо продаёт, потому что не тянет содержание.

Здесь живут не те, кто смог купить. Здесь живут те, кто смог остаться.

Я закрыл проспект и посмотрел в окно.

Лейк-Форест просыпался под падающим снегом. Медленно, без спешки. Кто-то вышел выгуливать собаку. Проехала машина с щёткой на бампере.

Тихо, чисто, отдельно от всего остального мира.

Стоит ли оно того?

Стоит.

Я всю жизнь платил за одно и то же – за право проснуться утром и не думать про чужие капканы. Обычно платил кровью и годами. Тут просят деньгами.

Деньги у меня есть. Первый раз в жизни цена мне нравится.

Хотя, если совсем честно, дом тут вообще ни при чём.

Дом – это повод.

Мне не нужны семьсот тридцать квадратов, восемь санузлов и галерея, в которой нечего вешать. Мне пятьдесят один год, и я прекрасно знаю, что счастья в квадратных метрах ровно ноль – я это проверял дважды, в двух разных жизнях, обе с большими домами.

Мне нужно другое.

Мне нужно место, где я проснусь утром и не буду никому ничего должен.

Где не позвонят из Москвы. Где не придёт человек с бумагами. Где никто не знает, кто я такой, и всем на это плевать.

За такое место можно и тринадцать тысяч в месяц.

–

И ещё одно, о чём я в то утро подумал впервые.

Мне некуда возвращаться.

Дома под Москвой не будет – я его продал. Дом на Истре – это ковчег, он не для жизни, он для трёх месяцев. Квартира в Москве – это скорее отойдет Кате ,.

У меня в двух жизнях всегда было куда ехать, и я никогда этого не ценил.

А теперь нет.

Вот из-за этого я и сижу в семь утра с чужим проспектом на коленях, а вовсе не из-за налога на недвижимость в округе Лейк.

Вот теперь прорезалась настоящая суть. До этого момента все мои расчёты – налоги, страховка, близость к Бич-Парку – были лишь сухой математикой. Обычный выбор базы для манёвра, удобного укрытия от нью-йоркской суеты и биржевой грызни.

Но дом на Эджвуд-Роуд за три миллиона – это не просто квадратные метры и статус. Это родовой анкер. Место, куда будут приезжать дети. Где во дворе, на этих полутора акрах среди вековых дубов, зимой можно ставить огромную ёлку, а летом накрывать длинный стол на открытой террасе. Место, где внуки будут бегать по ровной траве к озеру, а не задыхаться в каменных мешках Манхэттена.

Всю жизнь я бежал, строил комбинации, ловил рынки за хвост . Но вся эта беготня имеет смысл только тогда, когда в конце пути есть куда зацепиться. Не отельный номер, не съемный пентхаус, а настоящий Дом – с дубовыми дверями, глубоким камином, тяжелой фундаментальной мебелью и ощущением полной защищённости.

Я закрыл журнал, откинулся на диван и сделал глоток остывшего кофе. Остатки сомнений окончательно улетучились. Капкан в июне закроется безупречно. И эти миллионы пойдут не на очередные игры на бирже, а на то, чтобы пустить глубокие корни там, где жизнь течёт не спеша и так как я хочу.

Подписывайтесь, добавляйте книгу в библиотеку – ваша поддержка двигает историю вперёд и помогает ей находить новых читателей!

После завтрака Полина уехала к матери, и я остался в номере один.

Подошёл к окну, разглядывая белую пелену за стеклом. Всё-таки Чикаго – чертовски холодный город. Конец февраля, а на улицу снова повалил густой, плотный снег. Я уселся в глубокое кресло, вытянул ноги, держа в руках чашку с горячим какао, а на столике рядом стояла тарелка с яблочным пирогом.

По телевизору фоном крутили очередной новостной выпуск: «16 февраля 2020 года. Коронавирус продолжает распространяться, но пока остаётся преимущественно китайской проблемой. Число подтверждённых случаев приблизилось к 69 тысячам, погибших – к 1,7 тысячи. ВОЗ направила в Китай международную группу экспертов. За пределами страны заболевших – всего лишь сотни...»

Я взял пульт и выключил экран.

Знать будущее – это колоссальное преимущество. Сейчас уже объективно видно: зараза ещё не выплеснулась наружу по одной-единственной причине – Китай держит мёртвую, жесткую блокаду. Семьдесят тысяч заражённых сдерживаются только за счёт тотального контроля. Если бы всё это началось в Америке, речь бы уже шла о сотнях тысяч. О какой блокаде или карантине вообще могла бы идти речь здесь?

Я только открыл ноутбук, как экран телефона ожил и залился трелью.

На дисплее высветилось имя – Алиса.– Привет, пап. Ты рядом с компом? – раздался в динамике её тихий, плоский от усталости голос.– Да, лисёнок, – ответил я, ощущая, как сердце мгновенно сбилось с привычного ритма и застучало тяжело и часто.– Подключайся к Zoom.Я молча кивнул, будто она могла меня видеть, и быстро кликнул по ярлыку. Ещё полгода назад я попросил скачать и настроить эту программу

На экране проявилось лицо Алисы. Выглядела она чертовски уставшей: растрёпанные волосы, залегли тени под глазами – видно было, что последние дни дались ей тяжело. Но по мимике, по сжатым губам и упрямому блеску в глазах было понятно: она в полном боевом настроении и сдавать позиции не собирается.

– Так, пап, всё хорошо, – быстро, без лишних предисловий заговорила она. – Мы с Сергеем всё закончили. Всё работает ровно так, как надо. Ты молодец.

Она на секунду отвернулась от камеры, всматриваясь во что-то за кадром – похоже, считывала данные с соседнего монитора или бумажного списка, – а затем снова посмотрела прямо на меня:

– В общем, по раскладу получается так: будет занято шесть или семь домиков. Бабушка Наташа наотрез отказалась вылетать из Израиля, дядька тоже решил остаться с ней. Зато бабушка – мамина мама – всё-таки приедет. Сказала, что ни за что не упустит шанс посмотреть на правнучку. Папа Кати тоже подтвердился, так что это ещё два человека. Но тут надо решать прямо сейчас и еще ..

Она снова посмотрела в сторону

– Пап, – сказала Алиса. – Тут кое-кто хочет с тобой поговорить.

Она встала и отошла от камеры.

В кадре появилась Настя.

Села на её место, поправила ноутбук, посмотрела куда-то вниз, потом в камеру. Глаза красные.

– Привет, пап.

– Привет.

Дальше она молчала секунд десять.

Я не помогал. Я в этот момент очень хотел ей помочь – сказать что-нибудь лёгкое, разрядить, дать ей соскочить.

Не стал.

Ребёнок собрался с духом и пришёл говорить. Если ты в такой момент влезаешь и делаешь ему легко, ты забираешь у него поступок.

– Пап, я тебя заблокировала, – сказала она.

– Знаю.

– Ты знаешь?

– Настя, у меня сообщения не доходят с восьмого февраля. Я, конечно, старый, но не настолько.

Она шмыгнула носом.

– Я не только заблокировала. Я про тебя говорила плохо. Алисе, Ане, бабушке. Всем.

– Догадываюсь

– Я думала, ты всё разрушил, – сказала Настя.

И вот тут её прорвало.

Быстро, сбивчиво, глотая половину слов, – она вообще всегда говорит быстрее, чем думает, и в этом её беда и её прелесть.

Что она видела мамины глаза. Что мама плакала. Что дом продали и никто ничего не объяснил. Что папа улетел и там у него какая-то женщина.

Что она сложила всё это и получила простой ответ: отец бросил мать.

– И я на тебя за это… – Она махнула рукой. – В общем, я на тебя очень.

Рядом с ней в кадре появилась Аня.

Молча села на подлокотник, привалилась к сестре плечом.

– Я тоже, пап, – сказала она.

– Ты? – Я удивился по-настоящему.

– Я не говорила плохо. Но я тебя не защищала.

Она посмотрела в камеру.

– А когда при тебе говорят плохо про твоего отца и ты молчишь – это то же самое.

Вот это, конечно, дочь.

Ей семнадцать, и она сама, без всякого понуждения, нашла у себя вину там, где девяносто девять человек из ста не нашли бы ничего.

– И что изменилось? – спросил я.

Они переглянулись.

– Мы узнали про Влада, – сказала Аня– и посмотрела тоже в строну куда ушла Алиса.

Пауза получилась длинная.

– Мама не говорила, – сказала Настя. – Она вообще ничего не говорила. Она нам просто дала понять, что ты ушёл, и всё.

– А как узнали?

– Я сказала, – послышался ледяной голос Алисы и девчонки втянули головы .

Коротко, без подробностей и главное понятно что Алиса устроила там террор

Я не стал спрашивать как. Она моя кровь, и доносить свою точку зрения может лучьше всего

Пап, – сказала Настя. – Прости меня.

Рядом шмыгнула носом Аня

Я посмотрел на них двоих в маленьком окне на экране ноутбука.

Семнадцать лет. Сидят рядом, одна красная от слёз, вторая сухая и собранная, и обе смотрят в камеру и ждут.

Скажу честно: мне в ту минуту было хорошо.

Не потому, что оправдался. Оправдываться я не собирался, я как раз твёрдо решил, что не буду.

А потому, что мои девчонки за десять дней сами, без меня, разобрались в ситуации, в которой взрослые люди путаются годами. И, разобравшись, пришли и сказали вслух.

Этому нельзя научить. Это либо есть, либо нет.

– Так, – сказал я. – Слушайте меня внимательно. Один раз.

Они подобрались.

– Первое. Никакого «прости». Вы ни в чём не виноваты.

– Пап…

– Настя. Вам сказали половину. По этой половине вы сделали единственный вывод, который из неё следует. Это называется не «вы плохие дочери», это называется «вам не дали фактов».

Виноват в этом я, а не вы. Я мог сказать раньше и не сказал.

– И второе. Теперь важное.

Я наклонился ближе к камере.

– Про мать – ни слова. Никогда. Ни мне, ни друг другу, ни бабушке, ни на кухне вечером.

Настя открыла рот.

– Настя.

– Но она же…

– Настя.

Она замолчала.

– Ваша была хорошей женой и она хорошая мать. Это не фигура речи и не вежливость.

– А то, что она вам не сказала про Влада, – это не подлость.

Аня смотрела на меня зло.

Даа тяжело будет Анютке в жизни

– Она не сказала, потому что не знала, как это делается . Такому нигде не учат.Взрослые это те же дети только большие.

–Но у них есть дети – снова голос за кадром Алисы

–Попробуйте сами. Попробуйте объяснить двум семнадцатилетним дочерям, что у вас появился мужчина. Прямо сейчас, вслух, вот в эту камеру.

Настя опустила глаза.

– Вот именно.

–

– Она промолчала не для того, чтобы вы думали на меня. Она промолчала, потому что боялась.

И, между прочим, потеряла на этом больше всех.

Если бы она сказала сама – вы бы, может, поругались и через месяц помирились. А теперь вы узнали от Алисы, за её спиной, и она этого до конца жизни не забудет.

Так что не надо её судить. Ей и так досталось.

–

Настя заплакала. Уже по-другому, тихо.

Аня не заплакала. Она вообще не плачет при людях, это я в ней узнаю с неприятной точностью.

– Пап, – сказала Аня. – А ты её простил?

Хороший вопрос. Правильный. Единственный, которого я побаивался.

– Мне нечего прощать, – сказал я. – Мы с ней друг друга не сберегли, и это работа для двоих. Я свою половину провалил первым.

– И последнее.

Я откинулся в кресле.

– Всё, что вы сейчас переживаете, – ерунда. Правда ерунда, хотя вам сейчас так не кажется.

Мы разведёмся. Мать будет жить своей жизнью, я своей. Это неприятно, но это не трагедия, такое случается с половиной семей на планете.

А трагедия – это когда людей разносит и они перестают друг друга видеть.

Вот этого у нас не будет.

– Вы обе, Алиса, Иван, малышка, которая родится в мае, ваша мать, бабушка, дед – все в одном доме. С начала марта.

Настя вытерла лицо рукавом.

– Пап, а ты?

– И я. Как только закончу здесь.

– Точно?

– Точно.

–

Аня чуть подалась вперёд.

– Пап.

– Что?

– Ты сказал «с начала марта».

– Сказал.

– Опять дата.

– Опять дата, – согласился я.

Она посмотрела на меня секунды две и кивнула.

Ничего не спросила.

– Пап, мы пойдем, – сказала Настя торопливо, и взгляд снова скользнул куда-то вбок, в сторону Алисы. – Нам тут еще в комнатах убираться надо... Алиса сказала, что никакой прислуги не будет и нужно самим всё убирать – и в нашей комнате, и в твоей, и у бабушки с дедушкой. Приезжай быстрее!

Алиса снова появилась на экране В её концепции безопасности никакой чужой персонал – ни уборщицы, ни горничные – не должен был крутиться на территории. Всё своими силами, всё внутри семьи, под полным и непрерывным контролем.

«Ох... – вздохнул я про себя, едва сдерживая тёплую усмешку. – Всё-таки Алиска – это что-то с чем-то».

Она за считанные дни превратила этот бардак в настоящий автономный бункер со строжайшим уставным порядком. Никаких барских замашек, никакого риска возможностей заражение извне. Пока весь остальной мир пребывал в наивной беспечности, моя дочь уже строила семейный гарнизон, готовый без единой бреши пережить надвигающийся глобальный хаос.

– Всё, пап, с тобой ещё кое-кто хочет поговорить. Но тут ты уже сам… – сказала Алиса, уступая место.

В кадр несмело шагнула Катя. И в ту же секунду Алиса, бесцеремонным подтолкнула ближе к камере после чего ушла как ни в чём не бывало

Сердце на секунду сжалось. С экрана смотрело всё то же привычное, родное лицо, и на мгновение даже показалось, что эта глухая стена между нами сейчас рухнет – она улыбнётся и скажет своим прежним тоном: «Ну всё, хватит колесить, хватит устроить эти игры, давай домой».

Но иллюзия мгновенно рассеялась. Её голубые глаза смотрели сквозь объектив абсолютно холодно. Ни тепла, ни сожаления, ни проснувшихся чувств – ровная, застывшая пустота.

– Привет, – тихо сказала она, чуть отведя взгляд. – Извини, что так вышло с девочками... Я правда тогда испугалась.

Она неопределенно пожала плечами – лёгкий, привычный жест, которым она всегда аккуратно снимала с себя любую ответственность.

Морок окончательно прошёл. Напротив меня через сотни миль и пиксели монитора сидела не Катя, а абсолютно чужая женщина. И от этого осознания внутри неожиданно стало легко и пусто. Исчезла болезненная фантомная тяга, остался только сухой расчёт. Так действительно было проще всем.