Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 36 страниц)

– Игорь, это сумасшествие... Десять процентов с такого объема – это гигантские деньги. Десять – это предел.

– Двадцать, Джон. Или ищи кого-то другого, кто закроет твои риски до открытия торгов в понедельник.

– Хорошо, – слишком быстро, едва не сорвавшись на фальцет, выдохнул он. – пятьнадцать. Но мы встречаемся завтра в десять?

– Я подумаю до завтра, – ответил я и нажал кнопку отбоя.

.

Теперь объясню, почему я обвёл её кружком.Потому что чувак принес ярд.Все. Он наш.

Он предлагал нам десять процентов от прибыли.

Он приносит деньги – большие, свои и своих людей. Мы работаем. И с того, что заработаем, нам достаётся десятая часть.

Так вот, десять – это мало.

Рыночная ставка управляющему – двадцать процентов от прибыли. Это стандарт, он существует десятилетиями, его знает любой человек в отрасли, включая самого Джона-младшего.

Хорошим управляющим платят и больше. Тем, кто показал результат три года подряд, платят двадцать пять, а иногда и тридцать.

А нам предлагали десять.

Почему?

По двум причинам, и обе совершенно человеческие.

Первая – он жадный.

Тут всё просто и объяснять нечего. Человек всегда сначала называет ту цифру, на которой хотел бы закончить.

Вторая интереснее.

Он был уверен, что мы согласимся.

Смотрите его логику.

Перед ним двое. Один – его партнёр, которого он считает младшим, несмотря на все кресла. Второй – иностранец, пятидесяти одного года, приезжий, без структуры в этой стране, без юристов, без имени на местном рынке.

У этих двоих есть какой-то фокус, но нет денег такого масштаба.

А у него есть деньги.

Значит, они возьмут то, что дадут.

И вот тут он ошибся, но ошибся красиво – так ошибаются все, у кого в руках капитал.

Он решил, что деньги – самая дефицитная вещь в этой комнате.

Дальше я объясню, почему я не мог согласиться, хотя сумма была такая, что даже десять процентов давали цифру с очень приличным количеством нулей.

Причина первая, практическая.

Человек, который берёт ниже рынка, сообщает о себе ровно одно: ему очень нужно.

А тому, кому очень нужно, всегда потом дают ещё меньше.

Это не жадность, это физика отношений. Ставку, на которую ты согласился один раз, потом придётся защищать всю жизнь, и с каждым разом она будет ползти вниз.

Возьмёшь десять сегодня – через полгода тебе предложат семь, и совершенно искренне удивятся, чего это ты вдруг возражаешь.

Причина вторая, и она важнее.

Если я соглашаюсь на условия хуже рыночных, возникает вопрос: почему?

Почему опытный человек работает за половину ставки?

Ответ, который придёт в голову любому наблюдателю, всего один: значит, он получает что-то ещё. Помимо процента.

И вот это мне было совершенно ни к чему.

Мне не нужно, чтобы кто-нибудь когда-нибудь задался вопросом, что именно я получаю помимо процента.

Мне нужна максимально скучная, максимально рыночная, максимально объяснимая сделка.

Такая, чтобы через два года любой проверяющий посмотрел на неё, зевнул и отложил в сторону.

Скучная сделка – лучшая защита из существующих.

Ни один человек в мире не проверяет то, что выглядит скучно.

Глава 31 Воскресенье

Воскресенье, семь утра.

Я всегда прихожу на переговоры идеально выбритым и в строгом костюме. Это нужно не для них – это нужно мне. Костюм – это мой мундир. Он дисциплинирует, собирает в кулак и заставляет держать жесткую внутреннюю стойку. Белоснежная рубашка, запонки, зажатый узел галстука... Именно так я чувствую себя человеком, идущим в бой.

Я стоял перед зеркалом в полный рост и проверял, как сидит пиджак. За дни болезни и безумной гонки я заметно похудел, но это было даже к лучшему – силуэт стал более резким, собранным и сухим.

Лицо, конечно, осунулось, под глазами залегли тёмные тени от бессонных ночей, но это было нормально. Ничего лишнего. Ни капли мягкости, суеты или человеческой слабости.

До встречи с Джоном оставалось три часа. Я был полностью готов.

.Андрей пришёл с блокнотом.

– Игорь. Давай ещё раз.

– Что ещё раз?

– Всё. С самого начала и по порядку.

Он сел напротив.

– Я хочу быть уверен, что понял. Если я чего-то не понял, я это на переговорах, и будет поздно.

– Давай, – сказал я. – Спрашивай как пятиклассник. И не стесняйся глупых вопросов, глупых вопросов не бывает, бывают невыясненные.

Вопрос первый

– Почему он вообще полезет в эту компанию?

– Потому что мы туда полезем.

– Мы?

– Мы. Своими деньгами, открыто, не прячась. И он это увидит.

Я пожал плечами.

– Ему больше ничего не нужно. Он уже один раз пошёл за нами и заработал. Человек, который один раз выиграл, повторяет автоматически.

– А если он не полезет?

– Тогда ничего не произойдёт. Мы заработаем своё и разойдёмся.

Андрей поднял голову.

– То есть нам всё равно?

– Абсолютно. Это, между прочим, главное во всей конструкции.

– Мы не толкаем его в эту сделку. Мы не советуем, не уговариваем и не даём прогнозов. Мы просто делаем своё, а он смотрит.

Всё, что произойдёт дальше, он сделает сам.

Вопрос второй

– Хорошо. Он зашёл. Дальше?

– Дальше бумага растёт, но не ровно. Она идёт вверх ступеньками: вверх, откат, опять вверх, опять откат.

– И он?

– И он на каждом откате докупает.

– Почему?

– Потому что это работает.Потому что это работает .

Каждый раз, когда он докупает, бумага потом будет выше и выше. Первый раз, второй, третий. К пятому разу он уже уверен, что нашёл закономерность.

Он не дурак, Андрей. Он просто человек, у которого пять раз подряд получилось,А это уже привычка

Вопрос третий

– Давай про среднюю цену. Я понимаю, но объясни как ребёнку.

– Хорошо.

Я отодвинул чашку и взял его блокнот.

– Ты купил мешок картошки за сто рублей.

– Купил.

– Потом купил второй мешок за двести.

– Купил.

– Сколько ты в среднем заплатил за мешок?

– Сто пятьдесят.

– Правильно.

Я поставил точку.

– Теперь смотри, что из этого следует. Картошка стоит сто восемьдесят – ты в плюсе. Картошка упала до ста пятидесяти – ты в нуле.

– Хотя первый мешок я брал за сто.

– Хотя первый мешок ты брал за сто.

– То есть чем больше я докупаю наверху…

– Тем выше твоя средняя. Тем ближе точка, на которой прибыль исчезает и она исчезнет сколько бы не заработал, так как он зайдет на ярд и прибыль будет в сумме выглядеть очень даже солидно, но в процентах очень хрупко

Вот и весь механизм. Больше в этой истории ничего нет.

Ладно это было и так понятно но на картошке мне еще никто не объяснял– усмехнулся Андрей пошли дальше

Вопрос четвёртый

– Считаем по нему.

– Считаем.

–

– Он начал в марте примерно по двадцать четыре на сто миллионов. Потом добирал в апреле – тридцать два столько же же , сорок девять, сорок восемь. В мае – сорок девять, пятьдесят три, шестьдесят два, шестьдесят четыре.

И в конце, девятнадцатого мая, заводит самый большой кусок по семьдесят два.

– Сколько всего?

– Миллиард.

Андрей присвистнул.

–

– А средняя?

– Около пятидесяти трёх.

– То есть на девятнадцатое мая бумага стоит семьдесят два, а он платил в среднем пятьдесят три.

– Именно.

– Значит, он в плюсе.

– Он в плюсе примерно на триста шестьдесят миллионов.

Андрей отложил ручку.

– Игорь. Триста шестьдесят миллионов прибыли. И он потеряет?

– Говорю.

– Но он же… он же просто может продать.

– Может.

– И заберёт триста шестьдесят.

– Заберёт.

Я откинулся в кресле.

– Только он этого не сделает.

Вопрос пятый, главный

– Почему?

–

– Потому что человек в прибыли не выходит никогда.

Это не про него. Это про всех.

–

– Смотри, как он будет рассуждать.

Ему скажут: закрывай. Ему это скажут старшие в конторе, скажет отец, скажет кто-нибудь ещё разумный.

А он посмотрит на них и ответит: вы что, с ума сошли? Я только что принёс триста шестьдесят миллионов. Вы предлагаете мне выйти именно сейчас, когда всё растёт?

И, знаешь, он будет по-своему прав.

–

– Прав?

– С его точки зрения – абсолютно. Он сделал ставку, над которой все смеялись, и оказался прав. Он в эту минуту гений, и он это заслужил.

Для него закрыться сейчас – значит признать, что ему просто повезло.

А мужик, который два месяца был прав, не может признать, что ему повезло. Это физически невозможно.

–

Андрей молчал.

– Вот здесь, Андрей, и стоит капкан. Не в цифрах.

Его прибыль и есть его тюрьма.

Если бы он был в убытке – он бы испугался и вышел. Убыток пугает, убыток гонит.

А плюс успокаивает.

Человек, видящий зелёный плюс на экране, всегда попадает в одну и ту же ловушку. Он смотрит на растущую прибыль и усыпляет себя иллюзией: «Я всё равно в выигрыше, мне ничего не грозит, я в любой момент смогу выйти».

И не выходит. Жадность застилает глаза, и он сидит до последнего, пока рынок не начнёт жрать его живьём. Джон сейчас находился именно в этой стадии заворожённого оцепенения.

И вот тут мы должны забрать своё и уйти. Но уйти так, чтобы у него не возникло даже тени подозрения.

– Это даст нам ещё одну бумажку в руки, – сказал я, поправляя запонки на манжетах. – Где чёрным по белому будет написано, что мы уходим по собственной воле. И точка.

А вот как мы эту бумажку выкрутим потом, на акционерном собрании – это уже исключительно наше дело.

Я поднял глаза к потолку, на секунду задумчиво прищурился и суховато усмехнулся:

– Мы просто разведём руками и скажем: «Ну, мы же вас предупреждали. Мы видели надвигающуюся катастрофу, мы открыто говорили о рисках, но совет директоров предпочёл страусиную политику. Мы зафиксировали прибыль и вышли, чтобы защитить капитал».

Андрей, сидевший на краю кресла, кивнул.

Это идеальное прикрытие. Когда ты объясняешь свою жесткость банальной понятной жадностью – «мне срочно нужны деньги» – тебе верят безоговорочно. В это легко поверить. Никому на Уолл-стрит и в голову не придёт искать за этим тонкий математический расчёт и ловушку

Вопрос шестой

– Хорошо. Что дальше?

– Дальше бумага разворачивается.

Двадцатого мая ещё высоко. Двадцать первого – заметно ниже. Потом ещё ниже. К двадцать седьмому – примерно пятьдесят два.

– И что у него?

– А вот теперь считай сам. Средняя пятьдесят три. Цена пятьдесят два.

Андрей посмотрел на свои записи.

– Ноль.

– Ноль.

– Погоди. Была прибыль триста шестьдесят миллионов…

– За семь торговых дней.

Он смотрел в блокнот.

– Вот это и есть самое страшное место во всей истории, – сказал я. – Не убыток. Ноль.

Убыток человек принимает. Он злится, ругается, но принимает.

А ноль после огромного плюса – это оскорбление.

Вопрос седьмой

– И тогда он начнёт усреднять.

– И тогда он начнёт усреднять.

Уже по-настоящему. Не по сто миллионов, а всем, до чего дотянется.

– Зачем?

– Чтобы вернуть.Затем потому что мы это делали все время и это работало .

И заметь Не заработать. Вернуть.

Это совершенно другое состояние, и в нём люди делают то, чего никогда не сделали бы на спокойную голову.

Он не будет считать риск. Он будет считать, сколько ему нужно докупить, чтобы средняя опустилась и он снова оказался в плюсе.

– А если бумага вернётся?

– Не вернётся. Она вернётся, но через год.

– А он до этого?

– А он до этого уже выйдет. В самом низу, когда станет страшно.

Я развёл руками.

– Так теряют деньги все. Абсолютно все. В любой стране и в любом веке.

Человек держит, пока в плюсе, добирает, пока в нуле, и продаёт, когда в минусе.

То есть делает ровно наоборот.

Вопрос восьмой

– Сколько в итоге?

– Порядка трёхсот миллионов минуса. Плюс-минус.

– По фонду?

– По фонду.

Андрей долго молчал.

– Игорь. Это половина конторы.

– Примерно.

Вопрос девятый

– А если он нас спросит?

– Спросит обязательно. В конце мая, когда начнёт гореть.

– И что мы скажем?

– Правду.

Андрей поднял брови.

– Скажем, что эта компания сделает работающую вакцину и что через полтора года бумага будет стоить в несколько раз дороже.

– Это же правда.

– Чистейшая. Каждое слово.

– А про то, что сначала будет минус сорок?

– Он не спросит.

– Почему?

– Потому что люди в эйфории не спрашивают про промежуток. Они спрашивают только про пункт назначения.

Вопрос десятый

– А мы в этот момент где?

Вот это был лучший его вопрос за весь вечер.

– Мы в это время в Москве, – сказал я. – За шесть тысяч километров, за закрытыми границами, без права выехать.

– То есть…

– То есть мы физически не сможем ни на что повлиять. И это будет видно по любым документам.

Он подумал.

– Удобно.

– Не удобно, – сказал я. – законно.

Мы действительно ни на что не повлияем. Мы не будем ни советовать, ни торговать, ни даже отвечать на письма быстрее, чем через день.

Всё, что произойдёт, произойдёт без нас.

Последний

– Игорь.

– Да?

– А если он всё-таки выйдет девятнадцатого? Вот возьмёт и закроет с плюсом триста шестьдесят?

Я подумал.

– Тогда он заберёт триста шестьдесят миллионов, станет героем, и в июне контору никто не продаст.

– И всё?

– И всё. Мы заработаем своё, попрощаемся и разойдёмся.

Андрей смотрел на меня.

– Ты допускаешь такой вариант?

– Допускаю.

– Насколько?

–

Я честно прикинул.

– Процентов пять.

– Почему так мало?

– Потому что за эти годы я видел сотни людей с большой прибылью на экране.

И знаешь, сколько из них вышли вовремя?

Он молчал.

– Я тоже не помню, – сказал я. – Значит, немного.

Андрей закрыл блокнот.

– Всё понял.

– Повтори.

–

Он посмотрел на меня.

– Серьёзно?

– Совершенно. Повтори одной фразой. Если не можешь одной – значит, не понял.

–

Он подумал секунд десять.

–

– Мы ничего не делаем, – сказал он. – Он сам покупает, сам радуется и сам не выходит.

и покупает он

– Молодец, – сказал я.

Чтобы понять, как одна бумага могла стать для Джона либо спасением, либо смертным приговором, нужно разобрать финансовую анатомию главного спекулятивного символа пандемии – Moderna (MRNA).

Траектория безумного роста

Начало марта 2020 года: Скромная биотех-компания с экспериментальной мРНК-технологией. Акция стоит $25–30.

Первый всплеск (18 мая 2020): На новостях об испытаниях на людях котировки в моменте взлетают до $87.падение до 53

Абсолютный пик (9 августа 2021): Максимальное закрытие – $484,47 (внутри дня – $497,49). За полтора года бумажная капитализация выросла в 16–20 раз.

Причина: Экстренные разрешения FDA в декабре 2020 года, сотни миллионов доз для США, Канады (где её логистика оказалась выигрышнее Pfizer для северных территорий), ЕС, Израиля и Японии.

Механика пороховой бочки Moderna была идеальной иллюстрацией высокой волатильности. Каждая новость о фазах испытаний могла за пару часов сгенерировать или уничтожить миллиарды долларов. Использование кредитного плеча и опционов превращало её в финансовый фугас: мелкое движение цены выжигало депозиты за считанные минуты.

Сюжетный ловушка: почему именно это разорило Джона В трейдинге есть жестокое правило: бесполезно быть правым в долгосроке, если ты обанкротился сегодня.

Если бы Джон просто купил акции на собственные деньги и спрятал их в сейф, к августу 2021 года он бы стал мультимиллиардером. Но он зашёл в Moderna через фонды – с огромным кредитным плечом и опционами, рассчитывая на мгновенный рывок.

Когда в мае 2020 года после взлёта до $87 началась жесткая обратная коррекция, рынок банально переехал его позицию. Брокеры выставили маржин-колл, и требования по риску заставили фонд принудительно зафиксировать убыток на самом дне шторма.

Джон потерял всё не потому, что ошибался насчёт Moderna,хотя и по моей подсказке а потому, что плечи и маржинальные требования не дали ему дожить до 2021 года. Это идеальная финансовая трагедия: быть фундаментально правым, но быть выбитым из игры собственным риском.Но это он сделает уже без нас в надежде выпрыгнуть из капкана

Утренний Нью-Йорк встретил нас почти таким же, каким мы его оставили. Манхэттен шумел, жёлтые такси протискивались между машинами, из метро выплёскивались потоки людей, кофейни заполнялись перед началом рабочего дня. Масок практически никто не носил.

И всё же что-то изменилось.

Вирус уже появился в городе, и теперь о нём говорили повсюду. В такси работало радио – коронавирус. На экране в кофейне – коронавирус. В телефонах – Италия, Иран, Южная Корея, первые заболевшие в Нью-Йорке.

Люди ещё ходили на работу, назначали встречи, сидели в ресторанах и строили планы на выходные. Но теперь кто-то отодвигался от кашлянувшего соседа в метро, кто-то слишком тщательно протирал руки салфеткой, а в магазинах всё труднее было найти антисептик.

Город ещё жил совершенно нормальной жизнью.

И, пожалуй, именно это было самым странным.

Мы ехали в офис среди обычной нью-йоркской суеты и уже знали то, чего сам город пока не хотел признавать: нормальной жизни оставалось совсем немного.

Офис в воскресенье – странное место.

Свет горит через один. Кондиционеры выключены, и поэтому слышно, как гудит что-то в потолке, чего в будни не слышно вообще.

Стеклянные кабинеты стоят пустые, и от этого видно, какие они на самом деле маленькие.

На ресепшене никого.

Я посмотрел на пустую базальтовую стойку чуть дольше, чем следовало.

Андрей это заметил и ничего не сказал.

Нас провели в переговорную. Не в тот кабинет без таблички, а в обычную, стеклянную, с длинным столом.

И вот тут я увидел, кто нас ждёт.

–

За столом сидел Джон-младший.

А рядом с ним – человек в сером костюме.

Немолодой. Аккуратный. Кожаная папка, очки, ботинки начищены так, как чистят люди, которые делают это сами, а не отдают.

Внешний юрист. Тот самый, который раз в месяц приезжает и которого Полина пропускает через турникет.может быть даже и

Тот самый, который в пятницу вечером сидел за стеной от комнаты отдыха и спокойным голосом объяснял, как правильно определять слова в соглашении.

Автор меморандума.

Он встал и протянул руку.

Я пожал.

Тут надо сказать про одну вещь, которой я научился в девяностых и которая с тех пор ни разу меня не подвела.

Когда напротив тебя сидит человек, который тебя уже обманул, а ты об этом знаешь и не должен показать, – не играй.

Не изображай радушие. Не будь подчёркнуто любезен. Не отводи глаза, но и не сверли.

Просто веди себя ровно так, как вёл бы, если бы действительно ничего не знал.

Люди проваливаются именно на игре. Они переигрывают в любезность, и это видно за километр.

Я поздоровался с ним обыкновенно. Как здороваются с юристом, которого привели на встречу.

Но был и третий человек.

Она вошла через минуту после нас, с папкой и ноутбуком.

Блондинка. Лет тридцати пяти. Волосы собраны, костюм тёмный, туфли не на каблуке – то есть человек, который пришёл работать, а не производить впечатление.

Красивая, кстати.

По-настоящему, а не «для офиса». Из тех женщин, на которых мужики в лифте смотрят в отражение дверей, а не прямо.

Джон-младший представил её одним словом.

Референт.

Назвал должность, имени не назвал.

Ну референт так референт. Меня в тот момент это не занимало совершенно.

Как выяснилось, зря.

Дальше была нормальная, скучная, профессиональная работа.

–

Юрист в сером костюме оказался хорош.

Скажу прямо: очень хорош. Аккуратный, точный, ни одного лишнего слова. Он не давил и не хитрил открыто – он просто ставил формулировки так, что в каждой оставался маленький люфт.

Один. Совсем небольшой.

И всегда в одну и ту же сторону.

Я его ловил.

– Вот здесь давайте определим термин.

– Здесь давайте уточним, что считается доходом по стратегии, а что нет.

– Здесь давайте пропишем, кто именно и в какие сроки утверждает расчёт.

Он поправлял. Кивал. Соглашался.

И через две страницы ставил следующий.

Я, честно говоря, получал удовольствие.

Работать с хорошим противником – редкая радость.

С плохими скучно. С плохим ты уже на третьей минуте знаешь, что он дурак, а сказать этого нельзя, и дальше сидишь и ждёшь, пока он дойдёт сам.

А этот был мастер.

Тут, впрочем, надо признаться.

Я не гений переговоров.

Я просто выучил его меморандум наизусть.

Двенадцать страниц, я их читал раз восемь. А что ещё делать, когда лежишь один в номере с температурой и без вкуса во рту.

Так что я не разгадывал его ходы. Я их узнавал.

Джон-младший в беседе почти не участвовал.

Сидел, слушал, кивал. Один раз вставил что-то про рыночные условия – и юрист едва заметно прикрыл глаза.

Вот это было самым интересным наблюдением за всё утро.

Юрист его слегка презирал.

Он на него работал, брал у него деньги и защищал его интересы – и при этом слегка презирал.

Так бывает гораздо чаще, чем принято думать. Собственно, так бывает почти всегда.

Часа через полтора принесли кофе.

Я в тот момент сидел в бумагах и заметил не сразу.

А заметив – уже не смог оторваться.

Кофе принесла Полина.

Она бесшумно поставила поднос на край стола и начала расставлять чашки.

На меня не посмотрела ни разу. Ни секунды, ни случайно, ни краем глаза.

Лицо ровное. Спокойное. Абсолютно закрытое.

Холодная, собранная, с безупречной выдержкой – я её такой никогда не видел.

И вот тут я поймал себя на совершенно неуместной мысли.

Девчонка – огонь.

Может быть мягкой. Может быть каменной. И переключается без единого движения лицом.

Оценил.

А дальше пошла информация.

Человек, который годами разносит кофе в кабинетах, ставит чашки в строго определённом порядке.

По старшинству.

Это не правило, этому нигде не учат. Это въедается само, как въедается привычка уступать дорогу.

Сначала – главному. Потом по убыванию.

И вот вам бесплатный рентген любой переговорной в мире: посмотрите, в каком порядке разносят кофе.

Вы узнаете о раскладе сил больше, чем из часа разговоров.

Полина поставила чашки так.

Первую – блондинке.

Вторую – Андрею.

Третью – мне.

Четвёртую – Джону-младшему.

И только пятую – юристу.

Я сидел и смотрел на этот ряд чашек.

–

Первую. Блондинке.

Не хозяину денег. Не партнёру фонда. Не мужчине.

Ей.

Блондинка поймала мой взгляд мгновенно.

И чуть нахмурилась.

В её глазах мигнуло ровно то, что я и ожидал увидеть: понимание, что сейчас на глазах у посторонних сломали субординацию.

Причём сломали не грубо, не демонстративно – а именно так, как ломают её люди, которые знают настоящий расклад.

Или Полина сделала это нарочно?

Я честно задал себе этот вопрос.

Может, она нам всё ещё помогает – молча, единственным доступным ей способом, сливая мне картину этой комнаты через порядок чашек?

А может, я просто её идеализирую и ищу тайный замысел там, где была обычная невнимательность.

Хотя как её не идеализировать, если она четыре дня таскала мне воду и врала своей матери, что у неё всё прекрасно.

Я до сих пор не знаю ответа.

Значит .Блондинка – хозяйка этих денег.

Или, что вероятнее, прямой представитель того, кому эти деньги принадлежат по-настоящему.

Именно она принимает решения.

А Джон-младший – вывеска.

Суетливая, разговорчивая, довольная собой вывеска, за которой стоит настоящий капитал.

Вот почему он согласился на пятнадцать процентов так легко.

Не потому, что я его прогнул.

А потому, что это не его деньги, и торговался он чужим.

Я на этом месте испытал лёгкое профессиональное разочарование в самом себе.

Через минуту юрист попросил принести распечатку. Приложение к договору, третий экземпляр.

Полина принесла и положила на стол.

Не перед ним.

Перед ней.

Он спокойно протянул руку, взял и ничего не сказал.

Джон-младший не заметил вообще.

Андрей, кажется, тоже.

А я сидел и понимал, что мне за две минуты дважды показали одно и то же.

Причём вторым разом – уже совсем без деликатности.

Блондинка подняла глаза.

Один раз. На секунду, не больше.

Ничего кокетливого. Никакого флирта, ни малейшего.

Просто ровный внимательный взгляд человека, который смотрит на тебя и хочет, чтобы ты понял, что он смотрит.

И я понял.

Около полудня Джон-младший объявил, что выйдет покурить.

Юрист пошёл с ним.

Андрей вышел в коридор звонить Алисе – у неё как раз был вечер.

И мы остались вдвоём.

Она закрыла ноутбук.

– Мы могли бы поговорить с глазу на глаз, – сказала она.

– Да, конечно.

Я продолжал смотреть на неё.

– Не здесь, – сказала блондинка.

– Не здесь?

Она чуть повела подбородком – не на потолок, не на угол, а вообще, обводя комнату.

– Даже так, – сказал я.

– Технологии, – сказала она.

И, кажется, чуть усмехнулась. Одним углом рта.

Я откинулся на спинку.

Вот это, между прочим, была лучшая новость за всё утро.

Потому что человек, который предупреждает тебя о микрофонах в чужой переговорной, находится на твоей стороне ровно в ту секунду, когда это говорит.

Зачем он это делает – вопрос отдельный и, как правило, неприятный.

Но в данную минуту – на твоей.

Она положила в папку ручку. и вышла

Я нашёл её в холле.

Там же, за стойкой ресепшена, сидела Полина и что-то печатала.

Блондинка сидела напротив, закинув ногу на ногу и сложив руки.

Вся её поза говорила одно: я здесь хозяйка, но вы, пожалуй, важный гость.

Редкое сочетание. Обычно люди умеют показывать либо первое, либо второе.

– Меня зовут Элизабет.

Я подал руку. Рукопожатие сухое и короткое.

– Слушаю вас, Элизабет. Как меня зовут, вы знаете.

– Знаю.

– Я хотела сказать, что рада знакомству.

Она чуть наклонила голову.

– Меня впечатлили три ваши сделки. Джон показывал.

– Показывал?

– С гордостью. Как свои.

Она сказала это ровно, без тени иронии, и от этого вышло смешнее.

– Особенно история с космическим туризмом, – продолжила она. – Тонкая работа.

Скажите, как вы знали, что толпа подхватит эту бумагу?

Я усмехнулся.

Разумеется, я знал. Я это уже видел.

Вслух я, естественно, сказал другое.

– Люди любят сказки, – ответил я. – Отнять у человека мечту гораздо труднее, чем деньги.

– Красиво, – сказала Элизабет. – И бессодержательно.

– Совершенно верно.

Она чуть улыбнулась.

Полина за стойкой печатала, не поднимая головы.

Всем своим видом она сообщала: меня здесь нет, говорите о чём хотите.

– Вы заканчивали юридический? – спросила Элизабет.

– Нет.

– Странно.

– Почему?

– Вы сегодня четыре раза поймали человека, которому за это платят триста в час.

– У вас хороший меморандум, – сказал я.

Пауза.

Крохотная. Меньше секунды.

– Это меморандум Джона, – сказала она.

Я пожал плечами.

И тут я не выдержал.

Живой человек всё-таки. Ну не мог я не посмотреть на неё ещё раз.

Элизабет поймала мой взгляд мгновенно и перевела свой туда же. Холодно.

– Э-э… Полина, если не ошибаюсь?

– Да, мэм.

– Ты не могла бы нас оставить?

– Да, мэм.

Полина начала вставать.

– Ты не должна этого делать, – сказал я.

Спокойно. Негромко.

Она замерла на середине движения.

– Хотите поговорить? – обратился я к Элизабет. – Давайте пройдём в переговорную. Их тут, я заметил, штук шесть, и все пустые.

Я подумал секунду.

– А лучше на кухню.

Вот так я и сломал шаблон.

Она на мгновение порозовела. Не от смущения – от того, что инициативу забрали из рук, а к этому она явно не привыкла.

Секунда – и она уже взяла себя обратно.

– Согласна, – сказала Элизабет. – Кофе будете?

– Буду. Американо с молоком.

Она встала и пошла на кухню сама.

Я повернулся к Полине.

– Я не хочу тебя оскорбить, – сказал я тихо. – Но именно для этого я и хотел дать тебе те деньги.

Она не подняла головы.

– Это была не подачка. Это была возможность.

Ты красивая и умная. И деньги были нужны ровно для одного: чтобы тебе не приходилось вставать и выходить каждый раз, когда кто-то говорит «оставь нас».

Чтобы ты училась и жила, а не продавала свои лучшие годы по часам.

Она не ответила.

Пальцы у неё на секунду остановились над клавиатурой и пошли дальше.

Я развернулся и пошёл на кухню.

Кухня у них была разделена на две половины.

Общая – просторная, прозрачная, стильная, с длинным столом и кофемашиной, к которой стоит очередь в обеденный перерыв.

И хозяйская – поменьше, поглуше, с нормальным чайником и посудой,.

Мы прошли в хозяйскую.

Элизабет варила кофе сама.

Скажу честно: делала она это на редкость коряво.

Не то чтобы неумело. Именно коряво – как человек, который помнит последовательность действий, но не делал этого руками лет двадцать.

Молоко она достала, посмотрела на него и поставила обратно. Потом достала снова.

Я сидел и не вставал помогать.

Это, между прочим, было сознательное решение.

Мужик в Америке в такой ситуации обязан подскочить: дайте, я сам, что вы, ну как же.

Я сидел.

И по тому, как она на меня оглянулась, я понял, что решение было правильным.

Она поставила передо мной чашку.

Кофе оказался средний. Молока – вдвое больше, чем надо.

Я поблагодарил и выпил.

– В общем так, – сказала Элизабет, садясь напротив.

Она смотрела, как я спокойно сижу и не дёргаюсь.

– Я прекрасно понимаю, что Джон – это прокладка между мной и вами.

Она положила руки на стол.

– Я предлагаю вам управление определённой суммой. Двадцать процентов.

Пауза.

– Вы согласны?

Я поставил чашку.

Тут надо объяснить, что в этот момент у меня происходило в голове, потому что снаружи, надеюсь, не было видно ничего.

–

Двадцать процентов вместо пятнадцати.

Прямой контакт вместо посредника.

Человек, который принимает решения, вместо человека, который их озвучивает.

Любой нормальный переговорщик сказал бы «да» через полсекунды.

Я сказал:

– Элизабет, можно я задам три вопроса?

– Задавайте.

– Первый. Деньги, которыми сейчас распоряжается Джон, – ваши?

Вот здесь она впервые за весь день чуть помедлила.

– Часть, – сказала она.

– Какая часть?

– Большая.

Я кивнул и отпил кофе, чтобы выиграть три секунды.

Три секунды мне были нужны, потому что в этот момент у меня внутри обвалилась вся конструкция, которую я строил с января.

Весь мой расчёт стоял на одном: в мае потеряет Джон-младший.

Он войдёт, он будет добирать, он не выйдет вовремя – и в июне окажется человеком, потерявшим огромные деньги фонда и своих людей.

После чего контора будет стоить дёшево, а он – ничего.

А теперь выяснялось, что деньги, которые он потеряет, – в основном её.

То есть капкан, который я полгода собирал, стоял в правильном месте, но в него собирался наступить не тот человек.

В него собиралась наступить женщина, которая сорок минут назад предупредила меня, что в переговорной пишут.

– Второй вопрос, – сказал я. – Почему через Джона?

Если вы принимаете решения, а он их озвучивает, – зачем вообще нужен он?

Она посмотрела на меня.

– А вы как думаете?

– Я думаю, что вам нужно имя на бумагах. Мужское, местное, с фамилией, которую здесь знают сорок лет.

Элизабет не ответила.

Что, вообще-то, и было ответом.

– И третий, – сказал я. – Последний.

Что именно вы покупаете за двадцать процентов?

–

– Простите?

– Двадцать процентов от прибыли – это рыночная ставка за управление деньгами.

Вы её называете сразу, не торгуясь, человеку, которого видите первый раз в жизни.

Значит, вы покупаете не управление.

Она молчала.

– Я не хочу вас обидеть, Элизабет. Я просто предпочитаю знать, за что мне платят. Иначе однажды выясняется, что платили за другое.

Дверь в рабочую комнату тихонько приоткрылась. В образовавшийся проём было отчётливо видно, как вошла Полина. Она увидела меня, я увидел её. Элизабет сидела спиной и ничего не заметила.

Полина замёрзла на месте, молча смотря прямо на меня, и не уходила. Я удержал лицо и развернулся обратно к Элизабет.

Она взяла свою чашку. Подержала пару секунд в пальцах. Поставила обратно на стол, так и не отпив ни глотка.