Текст книги "Вернуться в 80. Часть 6 (СИ)"

Автор книги: Игорь Перах

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 36 страниц)

Глава 26 Корона  3

Двадцать второе, двадцать третье и двадцать четвёртое февраля слились у меня в одну серую массу.

Я помню эти дни не по числам, а по пакетам.

Утренний, дневной, вечерний. Между ними – темнота.

Время в такой комнате измеряется не часами. Оно измеряется тем, сколько осталось в пакете над головой.

–

Началось с кашля.

Температура к субботе немного отпустила, зато пришёл кашель – сухой, без отдачи, идущий откуда-то из-под рёбер. От него не становится легче. Ты кашляешь не потому, что что-то выходит, а потому, что не кашлять не можешь.

Я поставил себе капельницы. Ничего героического: растворы, поддержка, вода – организм в такие дни теряет жидкость быстрее, чем успевает пить.

Андрею вводил то же самое, только с глюкозой, потому что он перестал есть.

–

Точнее, есть-то он ел.

Просто каждый раз, когда я его заставлял, он жевал и говорил одну и ту же фразу:

– Картон.

Открывал глаза, смотрел в потолок и повторял:

– Ощущение, будто жую картон.

Я его прекрасно понимал. Я к тому времени третий день ел то же самое.

–

А самое интересное вышло с Полиной.

–

Она проболела два дня.

Тридцать семь и четыре. Слабость, лёгкий кашель, ломота в первый вечер – и всё.

На третий день она уже вставала, ходила по номеру и ругалась, что мы неправильно складываем полотенца.

–

Вот что значит двадцать девять лет.

–

И вот тут я хочу остановиться, потому что мы втроём оказались идеальным учебным пособием.

Один и тот же вирус. Одна и та же комната, один воздух, один источник – я.

Три человека.

И три совершенно разные болезни.

–

Меня свалило тяжело: под сорок, бред, разговоры с покойниками, кашель, четыре дня из жизни вон.

Андрея свалило ещё хуже. Он лежал пластом и первые двое суток вообще не вставал, даже до ванной я его водил.

А Полина за это время успела переболеть, встать, съездить в аптеку, дважды спуститься на ресепшен, сходить в магазин на углу и вернуться с продуктами.

–

Причём смотрите, какая интересная деталь.

Андрею тридцать шесть. Мне пятьдесят один. Полине двадцать девять.

По всем законам логики тяжелее всех должно было быть мне.

А хуже всех было ему.

Он моложе меня на пятнадцать лет, спортсмен, не курит, бегает по утрам и выглядит лучше, чем я выглядел в тридцать шесть. И его сложило вдвое сильнее.

–

Объяснения этому нет.

Точнее, объяснения есть – их напишут потом, целые тома, про иммунный ответ, про дозу, про генетику, про то, сколько вируса ты вдохнул за один раз.

Но в феврале двадцатого никто ничего этого не знал. И, честно говоря, до конца не знает до сих пор.

Это, кстати, было единственное во всей истории, чего я не помнил заранее и не мог просчитать.

Кто как перенесёт.

Вот тут моё расписание не работало вообще. Тут все были равны – и я, и мой зять, и восемь миллиардов остальных.

–

И вот здесь начинается то, что я тогда осознал, а весь остальной мир осознает только в апреле.

Полина была ходячей биологической бомбой.

–

Она чувствовала себя почти нормально. Она была уверена, что уже здорова. Она, в конце концов, и была почти здорова.

И при этом она ездила в лифте, стояла у стойки, разговаривала с провизором через прилавок, брала сдачу у кассира в магазине.

Человек с температурой тридцать девять лежит дома. Он не опасен почти никому, кроме тех, кто его лечит.

А человек с тридцатью семью и четырьмя идёт в аптеку.

–

Вот и весь механизм этой заразы, целиком, в одном абзаце.

Её разносят не тяжёлые. Её разносят те, кому «вроде нормально».

И остановить это невозможно, потому что человеку, которому нормально, никакими словами не докажешь, что он опасен.

Я пробовал. У меня получилось, и то потому, что она мне верила.

–

Я лежал, смотрел на неё и думал, что вот так оно и пойдёт по всей планете.

Миллионы людей, которым «вроде нормально», будут ходить на работу, забирать детей из школы и навещать родителей.

И каждый из них будет абсолютно уверен, что просто немного простыл.

–

Быт в те дни был устроен так.

Медсестра приезжала дважды: в семь утра и в семь вечера. Женщина лет пятидесяти, филиппинка, с руками, которые всё делали за половину того времени, за какое это делал я.

Она приходила, работала сорок минут, ничего не спрашивала и уходила.

Один раз, уже в дверях, обернулась и сказала:

– Мистер Пахомов, я за двадцать лет такого не видела.

– Чего?

– Троих сразу. В одной комнате. И все говорят, что это грипп.

Посмотрела на меня и добавила:

– Это не грипп.

И вышла.

–

Вот вам, между прочим, ещё один портрет той недели.

Департамент здравоохранения штата официально сообщал о нуле случаев.

Врач с прекрасным образованием писал «сезонная инфекция».

А медсестра-филиппинка, которая ходит по номерам за почасовую оплату, всё поняла с порога.

Потому что она видит людей, а не отчёты.

–

Занавески мы не открывали. Свет резал глаза всем троим.

Еду заказывали в номер и ставили под дверь – это я всё-таки продавил, хотя Полина считала, что я перегибаю.

Телевизор не включали ни разу за три дня. Ни разу.

Единственное, что работало круглосуточно, – два монитора на столе. Я разворачивал их так, чтобы видеть с кровати.

–

Андрей в понедельник утром впервые сел.

Сам, без меня. Посидел, свесив ноги, минуты три, потом хрипло спросил:

– Игорь. Где рынок?

Я повернул к нему экран.

Он посмотрел, кивнул и лёг обратно.

Это были первые его слова за двое суток. Про рынок.

Мужик.

–

22 февраля. Суббота

Биржа была закрыта.

Корона не отдыхала.

Утром лента выглядела уже совсем не так, как неделю назад.

Южная Корея. За сутки выявлены сотни новых случаев. Общее число подтверждённых – четыреста тридцать три. Основным очагом становится Тэгу.

Италия. Число заражённых растёт стремительно. Подтверждена вторая смерть. Вирус находят уже в нескольких областях.

Иран. Новые случаи и новые смерти. Закрываются школы и университеты, соседние страны начинают ограничивать сообщение.

ВОЗ. Окно возможностей для сдерживания эпидемии сужается.

Вот эта последняя фраза, если кто не заметил, была самой страшной за всю неделю.

Международная организация, которая по должности обязана быть осторожной в формулировках, официально сказала, что времени остаётся мало.

Её прочитали и пролистали дальше.

Ещё несколько дней назад коронавирус можно было считать китайской проблемой.

К субботе эта версия рассыпалась окончательно.

Китай оставался эпицентром, но новые очаги возникали одновременно в Европе, на Ближнем Востоке и в Азии. Не последовательно, не по цепочке – одновременно.

А это означает только одно: он уже везде. Просто в большинстве мест его пока не ищут.

Для рынка это меняло всё.

Если страны начнут закрывать границы – первыми лягут те, чей бизнес построен на свободном перемещении миллионов людей.

Я открыл список, лёжа, положив планшет на грудь.

Круизы. Второй круизный оператор. Авиакомпания. Гостиничная сеть. Казино и курорты.

Пять разных компаний, пять разных отраслей.

И ставка одна.

Люди перестанут путешествовать.

Для меня это была информация из будущего.Для других, пока это была гипотеза

. Красивая, логичная, полностью подтвержденная новостями – и совершенно ничего не стоившая, потому что биржа откроется только в понедельник.

Но была ещё одна бумага, и она рассказывала противоположную историю.

Маски.

Девятнадцатого февраля она стоила меньше пяти долларов. В пятницу закрылась около пяти семидесяти.

Правда, часть этого роста сделали мы сами – в бумагу с копеечным оборотом залезли с двадцатью миллионами и своими же покупками подтащили её к семи, а потом отпустили.

Сам по себе рост был не впечатляющий.

Впечатлял объём.

–

Деньги начинали заходить в компанию, которая производит то, что месяц назад было не нужно вообще никому.

Рынок ещё не паниковал.

Но кто-то уже покупал маски.

–

И вот что мне понравилось.

В последний день, когда Полина докупала на четыре миллиона по моему приказу, отданному сквозь бред, объём после её покупок не подскочил.

Он был уже большой сам по себе.

Раньше наши деньги двигали эту бумагу. Теперь наши четыре миллиона в ней растворились.

Значит, туда пришли другие.

Много других.

Телефон раскалялся от звонков. Джон-младший обрывал трубки каждые полчаса, срываясь на нервный фальцет и умоляя раскрыть карточку: в какую именно бумагу мы вошли, раз она уже на старте показывает такой аномальный рост?

Мы выдавали ему строго дозированную информацию – сухие цифры и проценты динамики, без указывания конкретных тикеров. Когда на фоне начинающейся паники он увидели в отчёте первые +10% чистой прибыли всего за сутки, у парня окончательно сорвало резьбу от жадности.

Он был убеждён, что мы нашли какую-то закрытую золотую жилу, инсайд века, и сгорать от зависти для него было настоящей пыткой.

Я сидел на краю кровати, прижимая трубку к уху. Голова гудела от сорокаградусной температуры, в горле словно насыпали битого стекла, а левая рука чесалась после капельницы. Но слушать эти судорожные всхлипы жадного дилетанта было истинным удовольствием.

– Джон, стоп, – прохрипел я в трубку, изо всех сил удерживая голос ровным и холодным. – Ты получил детализацию прибыли? Получил. Десять процентов за день тебя не устраивают?

– Игорь, это смешно! – орал он в ответ через шумы манхэттенского трафика. – Я должен знать структуру! Совет директоров требует конкретики, мы не можем закрыть глаза на такие объёмы! Назови мне тикеры! Если это фарма или технологический сектор, я должен завести туда свои фонды прямо сейчас, пока рынок не улетел в космос!

Я тихо хмыкнул, едва сдерживая кашель. Он думал, что мы сидим в «бумажном росте» на бычьем рынке. Он даже близко не догадывался, что эти десять процентов прибыли сгенерированы покупкой акций всегт одной.

Джон , ты мне кажется играешь на свои деньги, так что не морочь мне голову.

– Полный реестр с зафиксированными позициями ты получишь ровно тогда, когда выйдем. Во так ты и поймешь что чувствуют твои вкладчики, когда узнают раз в в три месяца куда ты вложил

– Ты блефуешь! – задыхался Джон-младший. —

– Посмотри на выписку со счёта, Джон. Цифры не врут. А теперь не мешай мне работать.

Я отключил вызов и бросил телефон на подушку. Рука дрожала от слабости, но внутри поднималась тихая, злая удовлетворенность.

Мышеловка работала идеально. Джон-младший уже заглотил наживку по самые жабры. Чем больше он дергался, пытаясь угадать наш следующий шаг и влезть в сделку своими деньгами, тем глубже увязал в той юридической петле, которую мы с Андреем затянем на его шее на июньском заседании.

Я повернулся к Андрею. Тот лежал под капельницей, которую мне всё-таки удалось с грехом пополам поставить. На его сером лице проступила лёгкая испарина – жаропонижающее наконец начало действовать.

– Ну что там? – прочистив горло, тихо спросил Андрей, не открывая глаз.

– Заглотнул, – ответил я, с трудом опадая обратно на подушки. – Думает, мы нашли грааль. Завтра, когда рынок откроется красной рекой, у него начнется настоящая истерика.

23 февраля. Воскресенье

Утром стало хуже.

Южная Корея повысила уровень эпидемиологической тревоги до максимального.

Италия начала изолировать населённые пункты на севере. Отменялись массовые мероприятия.

Иран закрывал школы и университеты в нескольких провинциях.

Самым неприятным было даже не количество заболевших.

Неприятной была география.

Китай. Южная Корея. Иран. Италия.

Четыре совершенно разные точки мира.

Это уже невозможно объяснить ни рынком в Ухане, ни одной провинцией, ни особенностями чьей-то статистики.

Это уже не вспышка. Это распространение.

Я открыл график широкого индекса.

Девятнадцатого февраля – исторический максимум. Три тысячи триста восемьдесят шесть.

В пятницу – три тысячи триста тридцать семь.

Падение меньше полутора процентов.

Практически ничего.

И получалась совершенно абсурдная картина.

Мир начинал готовиться к эпидемии. Четыре страны закрывали школы и изолировали города.

А американский фондовый рынок стоял почти на историческом максимуме и делал вид, что ничего не происходит.

Мои путы, купленные девятнадцатого на десять миллионов, уже были в плюсе.

Но плюс был такой, что шампанское открывать рано.

Тут надо кое-что объяснить, иначе дальше будет непонятно.

Пут даёт право заработать на падении.

Но у него есть второй двигатель, и он важнее первого.

Страх.

Чем сильнее рынок ожидает будущих колебаний, тем дороже становится страховка.

Не когда рынок упал – а когда он ждёт, что упадёт.

Есть специальный показатель, который это измеряет. Его так и называют – индекс страха.

В пятницу он закрылся около семнадцати.

Семнадцать – это спокойствие. Это нормальный рабочий фон, обычный вторник обычного года.

А теперь представьте, что в понедельник рынок открывается провалом.

Происходят сразу две вещи.

Индекс падает – и путы дорожают, потому что цена ушла в нужную сторону.

И одновременно взлетает страх – и путы дорожают ещё раз, уже по второй причине.

Два двигателя, работающие в одну сторону.

Вот за этим сочетанием я и лежал с капельницей и ждал понедельника.

24 февраля. Понедельник

Всё стало понятно ещё до открытия.

Фьючерсы падали всю ночь. Новости из Италии и Кореи продолжали ухудшаться.

В девять тридцать по Нью-Йорку прозвонил колокол.

В пятницу индекс закрылся на трёх тысячах трёхстах тридцати семи.

В понедельник он открылся на трёх тысячах двухстах пятидесяти семи.

Минус три с половиной процента. Не за день торгов – за одну секунду, на открытии.

Вот теперь рынок испугался.

К закрытию индекс опустился до трёх тысяч двухсот двадцати пяти.

От исторического максимума девятнадцатого февраля – почти пять процентов вниз.

Промышленный индекс потерял больше тысячи пунктов за сессию. Тысяча пунктов – это цифра, которую пишут в заголовках крупным шрифтом.

Но для меня главным был не индекс.

Я смотрел на пять строчек.

Круизы. Круизы. Авиация. Отели. Казино.

Все пять оказались по одну сторону.

Вниз.

Рынок наконец начал считать то, что неделю предпочитал не замечать.

Сколько потеряют авиакомпании, если исчезнут пассажиры.

Сколько пустых кают останется на лайнерах.

Сколько номеров не продаст гостиничная сеть.

Сколько туристов не приедет в Лас-Вегас.

А на соседнем мониторе происходило прямо противоположное.

Маски.

В пятницу – пять семьдесят.

В понедельник открылась на шести шестидесяти пяти, дошла почти до семи сорока и закрылась около семи четырнадцати.

Почти двадцать пять процентов за одну сессию.

Объём вырос примерно втрое.

Картина стала слишком последовательной, чтобы быть совпадением.

Индекс падает.

Авиация падает.

Круизы падают.

Отели падают.

Казино падают.

А компания, которая делает защитные маски, летит вверх.

Я лежал в постели ,рядом дремала Полина и смотрел на два экрана.

На одном рушился мир, который я помнил.

На другом – ровно в тех местах, где я его помнил рушащимся.

Теперь про деньги,.

Сам индекс за пять календарных дней потерял меньше пяти процентов.

Но опцион – не акция.

Вместе с падением рынка взлетела стоимость защиты. Индекс страха ушёл с семнадцати далеко вверх, и путы начали дорожать гораздо быстрее, чем падал сам рынок.

Точную цифру никто вам честно не назовёт без конкретных страйков и сроков. Но для агрессивных путов, купленных на самой вершине, позиция могла уже вырасти раза в два – два с половиной.

Я вложил десять миллионов.

На экране в тот вечер было около двадцати – двадцати пяти.

Бумажная прибыль – миллионов десять-пятнадцать. За три торговых дня, из которых два я провёл в бреду.

И я прекрасно понимал разницу.

Это не деньги.

Пока опционы не проданы, это цифры на экране, и рынок имеет полное право забрать их обратно завтра утром.

Деньги там, где ты продал. Я это говорю уже тридцать лет и повторю ещё столько же.

Знаете, что я почувствовал в тот вечер?

Ничего.

Совсем ничего.

Я лежал, смотрел на самую крупную свою сделку за 5 лет лет и не чувствовал ни радости, ни азарта, ни даже профессионального удовлетворения.

У меня болело всё тело, я третий день не чувствовал вкуса еды, в соседней комнате кашлял мой зять, а женщина, которая три дня меня выхаживала, спала рядом ,а жена с которой я прожил 22 года даже не позвонила и не узнала как я .Алиса, девочки, звонили каждый день, она нет .

Пятнадцать миллионов на экране.

Мне было абсолютно всё равно.

–

Вот это, если кому интересно, и есть главный урок февраля двадцатого года.

Деньги приносят радость только здоровому человеку.

Больному они не приносят вообще ничего. Он на них смотрит и думает о том, когда приедет медсестра.

Я это, между прочим, знал теоретически. Все знают теоретически.

А в ту ночь узнал как следует.

И ещё одна мысль, которая меня в тот вечер догнала и до сих пор не отпустила.

Я всю жизнь считал, что моё преимущество – знание.

Что я единственный человек в мире, который читал последнюю страницу, и что это делает меня неуязвимым.

А лежал я в ту ночь ровно так же, как лежали в те же дни десятки тысяч людей по всему миру. С теми же симптомами, с той же ломотой, с тем же картонным вкусом во рту.

Знание не дало мне ни одного лишнего градуса здоровья.

Оно не защитило ни меня, ни зятя, ни женщину, которая три дня меняла мне компрессы.

Оно принесло пятнадцать миллионов и не смогло принести стакан воды – воду приносила Полина.

Тридцать пять лет я думал, что у меня есть броня.

Оказалось, у меня есть калькулятор.

Хороший калькулятор. Лучший на планете.

Но человек, который в него смотрит, устроен ровно так же, как все остальные восемь миллиардов, и болеет ровно так же, и умирает, кстати, тоже.

За три дня коронавирус перестал быть китайской медицинской новостью.

Он стал европейской новостью.

Потом американской экономической.

А утром двадцать четвёртого февраля окончательно превратился в биржевую.

Рынок наконец увидел то, что несколько дней отказывался видеть.

Причём увидел не глазами врачей и не глазами журналистов.

Он увидел это единственным органом, которым вообще способен видеть.

Кошельком.

Глава 27 Корона 4

25 февраля. Вторник

Я потихоньку начал приходить в себя, хотя дикая слабость всё ещё приковывала к кровати, а грудь раздирал сухой, выматывающий кашель. Время от времени приходилось припадать к маске и жадно дышать чистым кислородом из баллона, чтобы хоть немного ослабить спазмы в лёгких.

Андрей к утру тоже сполз с дивана. Жаропонижающие и поставленная с грехом пополам капельница сделала своё дело, но выглядел он паршиво – серый, осунувшийся, с запавшими глазами.

– Игорь, я такой заразы ещё ни разу в жизни не ловил, – прохрипел он, тяжело оседая в кресле. – Будто по мне проехалась вся сборная по американскому футболу... Ломает всё подряд: и кости, и мясо. Я вообще не представлял, что бывает такая дрянь.

– Теперь ты понимаешь, что могло бы быть с Алисой и Ваней, попади они под эту волну? – тихо спросил я.

Андрей ничего не ответил. Он лишь молча кивнул, взялся за пластиковый тубус и натянул на лицо кислородную маску, жадно сделав глубокий вдох.

Полина почти всё время спала. Я периодически поднимался, пересиливая кружащуюся голову, подходил к ней и проверял пульс. Слава богу, кроме дикой усталости, организм держал удар: температура спала, она даже смогла немного поесть и выпить горячего чаю.

А на экранах мониторов тем временем разворачивалось настоящее финансовое побоище. Утро 25 февраля окончательно доказало: вчерашний завал не был случайной коррекцией. Эпидемия стремительно накрывала Европу, а американские чиновники из CDC впервые открыто признали неизбежное: вирус уже внутри страны, и гражданам пора готовиться к жестким сбоям в привычном укладе жизни.

Уолл-стрит услышала это мгновенно. Индекс S&P 500 открылся на 3238,94, безнадёжно попытался зацепиться за уровень, а затем провалился в пике и зафиксировал закрытие на 3128,21. Ещё минус три процента за одни сутки. Всего за четыре торговых дня от исторического максимума рынка испарилось больше семи процентов капитализации, а индекс страха VIX взлетел с 25 до почти 28 пунктов.

Наша шортовая пятёрка – Royal Caribbean, Carnival, United Airlines, Marriott и MGM – продолжала отвесно лететь вниз. Рынок больше не спорил о рисках, он просто панически сбрасывал всё, что было связано с путешествиями и сервисом.

Но самый красивый фокус происходил на соседнем мониторе. Акции Alpha Pro Tech, крошечного производителя защитных масок, куда мы точечно влили деньги, превращались в одну из самых горячих бумаг Америки. Ещё 24 февраля акция торговалась по $7,14, а уже 25 февраля за неё дрались по $10,00 – почти +40% чистой прибыли за день. Пять дней назад она никому не была нужна по пять долларов, а теперь рынок сгребал её любыми объёмами.

Я сделал глоток из кислородной маски, посмотрел на красную реку котировок и понял: старый мир рушится точно по нашему графику.

На телефон Джона младшего мы не отвечали .Просто отсылали котировки и прибыль, каждый раз отмечая что он с этого получает только десять процетов

26 февраля. Среда

Мы с Полиной уже начали перебираться на ноги. Двигались по номеру, конечно, словно два обессилевших зомби – лихорадка потихоньку отступала, оставляя за собой лишь гудящую слабость в мышцах и туман в голове.

В какой-то момент бросить всё, закрыть ноутбук, сгрести её в охапку и просто полежать вместе за просмотром какого-нибудь старого фильма стало единственным непреодолимым желанием. Как ни странно, при полной потере обоняния и вкуса ко всей нормальной еде, единственный продукт, который мы оба отчётливо чувствовали, был киви. Их резкий, сочный, пронизывающий кисло-сладкий вкус каким-то чудом пробивал нашу глухую аносмию. Мы поглощали их буквально тоннами, вычерпывая мякоть ложками прямо из кожицы. Этот яркий вкус возвращал к жизни и одновременно служил постоянным напоминанием: вирус уже глубоко внутри нас.

В эти часы между капельницами, кислородным баллоном и мониторами наши отношения с Полей словно перешагнули важную черту. Это перестало быть просто служебным романом или союзом двух близких людей. В том, как она бескомпромиссно отказалась уходить, как меняла мне компрессы и молча делила со мной этот лихорадочный бред, проявилась глубинная, абсолютная преданность. Лежать вполглаза у экрана, чувствовать её тепло под одним пледом и слышать ровное дыхание – в этом звенящем от тревоги номере заново формировался наш собственный тихий микромир, который нам предстоит защищать.

А за стенами отеля новостная лента становилась хуже с каждым часом.

В Европе число заболевших росло по экспоненте. В США зарегистрировали случай, который эпидемиологи вскоре назовут первым подтверждённым примером скрытой передачи вируса внутри страны – без поездок в Китай и без контакта с известными инфицированными. Германия официально предупредила граждан о неизбежности масштабной эпидемии.

Но рынок утром всё ещё пытался брыкаться и показать зубы. S&P 500 открылся на 3139,90 и на волне попыток откупа поднялся до 3182,51. На несколько часов быкам могло показаться, что паника закончилась, худшее позади и дно нащупано.

Потом покупателей снова жестоко смяли.

К концу сессии индекс провалился и зафиксировал закрытие на 3116,39.Еще 2,5 процента Ещё один залитый красным день. Индекс страха VIX упрямо держался возле 27,6.

Я перевёл взгляд на соседний монитор, где пульсировала котировка Alpha Pro Tech.

$12,39. Ещё +24% за одни сутки.

Теперь компания стояла уже более чем вдвое дороже, чем 21 февраля, когда мы впервые начали заходить в её активы.

Но эта цифра была важна не просто сама по себе. Суть заключалась в глубоком подтексте: биржевой хаос окончательно сформировал вектор. Рынок одновременно судорожно продавал компании, полностью зависимые от путешествий и массовых скоплений людей, и в панической эйфории скупал производителя защитных масок.

Это были две стороны одной и той же сделки. И мы держали в руках обе.

27 февраля. Четверг

Андрей выкарабкивался быстрее нас.

Сказалось возраст и спортивное прошлое

Сухой кашель у него сошёл на нет за двое суток.Только покашливал, К среде он уже сидел за столом, а в четверг с утра сам поехал в свой офис – на два часа, в маске, но поехал.

Я в это время по-прежнему выворачивал лёгкие наизнанку и время от времени прикладывался к кислородной маске.

Пятьдесят один год – это, оказывается, не то же самое, что тридцать шесть. Кто бы мог подумать.

–

А Полина почувствовала себя прекрасно.

И, поняв, что худшее позади, немедленно взяла нас обоих под тотальную опеку.

Она вставала первой.

Выгнав медсестру которая откровенно дрыхла по ночам, Я открывал глаза и видел всегла теплое питье и вкусняшки,.

Она сама ещё была слабая – её пошатыло, я видел, как она один раз опёрлась о косяк и постояла, – но вставала первой и ложилась последней.

Она завела лист.

Обычный лист бумаги, приклеенный скотчем к стене у кровати. На нём – расписание: что, когда, кому.

Она вычёркивала карандашом каждый пункт. Если я говорил «потом», она молча стояла рядом, пока я не выпью.

Я двадцать лет никого не слушался. А тут слушался, потому что спорить было дороже.

Она заставляла есть.

Это было самое тяжёлое, потому что вкуса не было ни у меня, ни у Андрея, и еда для нас превратилась в работу.

Она поняла это на второй день и перестала уговаривать. Просто ставила тарелку и садилась напротив со своей.

Сидела и ела. Молча. И ты, глядя на неё, начинал есть тоже.

Она привезла киви.

Она проветривала комнату, пока мы ворчали, что холодно.

Заставляла менять бельё персонал .Ругалась со мной насчет моей работы на ноут буке, и в двух случаях из трёх выигрывала – просто уносила ноутбук в другую комнату и садилась на него сверху.

И при этом каждый вечер она звонила матери и говорила, что у неё всё прекрасно.

Я слышал эти разговоры через дверь. Голос был весёлый, лёгкий, ни единой ноты усталости.

Она врала своей матери каждый вечер ради того, чтобы та не беспокоилась.

–

И вот главное.

За четыре дня она ни разу, ни единого раза ничего не попросила.

Ни для себя, ни для матери, ни на будущее. Ни намёка, ни полунамёка.

За последние двадцать лет за мной ухаживали исключительно люди, которым за это платили. Хорошие люди, профессиональные, вежливые.

И был ещё один человек, который делал это не за деньги, – моя жена. Но это было давно.

Я лежал и грелся.

Именно грелся, другого слова нет. Как греется человек, который несколько лет прожил в холодной комнате и наконец нашёл батарею.

А второй рукой я в это время считал дни.

Вот в чём штука.

Я знал дату.

Не точную – точной я не помнил. Но знал, что в середине марта закроют небо. Что сначала прикроют Европу, потом всё остальное, и что это произойдёт быстро, за считаные дни, и без предупреждения.

Значит, у меня оставалось две недели. Может, чуть больше.

А потом я улетаю в Москву – к беременной дочери, к внуку, к девочкам, в дом, который для этого и строился.

А она остаётся здесь.

И вот я лежал, ел её киви с чайной ложки и каждое утро просыпался с одной и той же мыслью.

Тринадцать.

Двенадцать.

Одиннадцать.

Есть особая мерзость в том, чтобы точно знать срок.

Люди обычно живут, не зная. Им кажется, что впереди много, и они не берегут ни одного дня – они у них все одинаковые.

А я лежал и понимал, что вот этот вечер – один из последних.

Что этот запах, тепло, эта женщина, которая режет киви и что-то напевает, – всё это имеет номер.

Тепло и предчувствие потери оказались одним и тем же чувством.

Они шли вместе, одновременно, из одного места.

Раньше я думал, что это разные вещи. Оказалось, нет.

В четверг утром она спросила.

Просто так, между делом, не поворачиваясь от окна:

– Игорь. А когда ты улетаешь?

Я мог соврать. Мог сказать «пока не знаю», и это было бы почти правдой, потому что точной даты у меня действительно не было.

– Числа десятого-двенадцатого, – сказал я-нужно выдержать четырнадцать дней

Она помолчала.

– Понятно.

И пошла готовит мне ингаляцию, я снова начал кашлять.

Больше мы к этому не возвращались ни разу.

А в четверг на рынки пришла паника.

Настоящая, неуправляемая.

Индекс широкого рынка открылся на трёх тысячах шестидесяти двух.

Пробил три тысячи, не заметив их, – а три тысячи были той круглой цифрой, на которой все привыкли считать, что рынок остановится.

К закрытию – две тысячи девятьсот семьдесят восемь.

Минус четыре и четыре десятых процента за одну сессию.

Восемь календарных дней назад этот же индекс пьянел на историческом максимуме в три тысячи триста восемьдесят шесть.

Теперь он был под тремя тысячами.

Двенадцать процентов вниз. За восемь дней. Без единого выстрела, без банкротства, без дефолта – просто потому, что люди начали считать.

Индекс страха закрылся на тридцати девяти.

Вот это, если хотите понять февраль двадцатого года, и есть его главная цифра.

Не индекс. Не проценты падения.

Страх подорожал в два с лишним раза за неделю и стал самым ходовым товаром на планете.

Его покупали дороже золота. Его покупали дороже нефти. Его покупали все и сразу, потому что каждому вдруг понадобилась защита, а продавцов защиты не осталось.

Наши путы, выглядели совершенно иначе.Дав еще 25 процентов за день

Сам индекс упал на двенадцать процентов. Двенадцать – это много, но это всего двенадцать.

К двум двигателям прибавился третий .

Первая – само падение. Цена ушла в нужную сторону.

Вторая – подорожавший страх. Та самая волатильность, которая с семнадцати ушла на тридцать девять. Каждый контракт стал стоить дороже просто потому, что рынок стал нервным.

И третья – ускорение. Чем глубже уходит цена, тем быстрее растёт стоимость самого контракта. Не пропорционально, а с ускорением.

Три двигателя, работающие в одну сторону.

–

Позиция, которая в понедельник просто удвоилась, к четвергу оценивалась примерно в восемьдесят миллионов.

Точная цифра гуляла от страйка к страйку, и честно её не назовёт никто.

Но масштаб был очевиден.

Десять миллионов. Восемь дней.Восемьдесят.

Только я смотрел не на них. До дна падения , 23 марта было еще долго.

–

Я смотрел на соседний монитор, где зелёным горел тикер масок.

Вчера – двенадцать тридцать девять.

Сегодня закрытие – двадцать пять двадцать пять.

Больше ста процентов за одну сессию.

–

За неделю бумага по пять долларов превратилась в двадцать пять.

Объёмы стали чудовищными. Стакан рвали на части. Туда лезли все подряд – фонды, алгоритмы, частники со своими тремя тысячами.

Толпа, которая ещё неделю назад не замечала эту крошечную фабрику, наконец прозрела.

До рынка дошло главное слово наступающей эпохи.

Маски.

–

Шорт на гигантов и лонг на защиту сомкнулись в один замок.

Всё, что связано с перемещением людей, – вниз.

Всё, что связано с защитой от людей, – вверх.

Одна идея, две стороны, обе работают.

–

Я закрыл ноутбук и откинулся на подушки.

За стеной Полина разговаривала с кем-то по телефону – по-испански, весело, с матерью.

На тумбочке стояла тарелка с двумя половинками киви и чайной ложкой.