Текст книги "Год активного солнца"

Автор книги: Гурам Панджикидзе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 47 страниц)

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Утром в управлении сотрудники встретили Платона Миндадзе веселыми улыбками.

– В чем дело, случилось что-нибудь?

– Как, разве вы ничего не знаете? – удивился один из сотрудников.

Платон отрицательно покачал головой.

– Ваш зять представлен к званию Героя Социалистического Труда.

Платон почувствовал в груди глухую боль.

– Платон Прокофьевич, поздравляем!

– А вы откуда узнали?

– Разве в Тбилиси скроешь что-нибудь?

– Не знаю, лично мне ничего не известно!

– Наверное, хотел вам сюрприз сделать…

– Да, весьма возможно.

Платон вошел в свой кабинет. Бросил на стол портфель. Сел в кресло и нажал кнопку. В дверях показалась секретарша. Она хотела что-то сказать, но увидела угрюмое лицо начальника, и улыбка застыла у нее на губах.

– Ко мне никого не пускать! – коротко распорядился Платон.

Теперь для него все прояснилось, он понял, почему так легко удалось уговорить Левана Хидашели, понял и то, что теперь сладить с зятем будет совершенно невозможно.

За несколько недель замужества дочери на лбу Платона появились новые морщины, он как будто сразу постарел. Тинатин тоже все время была в дурном настроении, хотя по привычке и прихорашивалась. Теперь она знала, что Леван ее не выносит, но ей ничего не оставалось, как терпеть все ради дочери. Иногда она ездила в Рустави, и там каждый раз Маринэ плакала и жаловалась матери, что Леван никакого внимания на нее не обращает. Он сутками пропадал на заводе, а придя домой, садился за письменный стол. За три месяца он и трех раз не вышел с Маринэ на улицу. А если и соизволит обратить на нее внимание, то только затем, чтобы сделать насмешливое замечание.

Зато за эти три месяца Леван сдал кандидатский минимум и представил диссертацию в институт, где сразу же заговорили о его исследованиях.

Но Маринэ ничто не радовало, успехи мужа только раздражали ее, их отношения портились с каждым днем.

Однажды при Леване Маринэ закурила. Он подошел к жене, вырвал у нее сигарету и, будто ничего не произошло, сел к столу за какие-то расчеты. Он молча, терпеливо ждал, когда жена перестанет плакать, потом спокойно сказал:

– Если еще раз увижу, что ты куришь, пеняй на себя!

– Я скоро с ума сойду от одиночества! Мне нужно внимание, слышишь, хоть немного внимания!

– Тебе прекрасно известно, что я не собирался жениться на тебе. Ты сама проявила творческую инициативу. А теперь, будь добра, терпи меня таким, какой я есть.

Когда Леван выходил в ночную смену, Маринэ приезжала к родителям, она боялась ночевать дома одна. Однажды она целую неделю не появлялась в Рустави и не звонила. Надеялась, что Леван приедет за ней. Но Леван ни разу не вспомнил о жене.

Сердце ее переполняла горечь. Избалованная единственная дочь, она не могла примириться с таким отношением. Но что было делать? Нельзя было даже ни с кем поделиться, того и гляди, попадешь на язычок Миранды или Лелы – этих беспощадных сплетниц. После того как Леван не пригласил их на свадебный обед, они еще больше развязали языки…

Наконец Маринэ решила вернуться в Рустави. Когда она приехала, Левана не было дома. Она прилегла на диван и решила ждать прихода мужа. Ждать пришлось долго. Наконец раздался шум подъехавшей машины. Дверь открылась, вошел Леван. Посмотрел на жену, как будто ничего не произошло, бросил книги на стол и направился в ванную. Из ванной прошел на кухню, заглянул в кастрюли, открыл холодильник и тихо спросил:

– Ты ничего не приготовила?

Это уж было слишком. Маринэ больше не могла сдерживаться, уронила голову на диван и заплакала. Потом резко вскочила:

– Я уйду! Оставлю тебя, но пусть я буду не я, если ты не пожалеешь об этом!

– До каких пор мы должны терпеть, до каких пор? – бушевала Тинатин.

– Вините во всем себя! – спокойно ответил Платон, но в душе и он кипел.

Полулежа на тахте, Маринэ жалобно всхлипывала, она поняла, что Леван Хидашели никогда не любил ее. Теперь она думала только об одном, одно ее занимало – мщение. Ей казалось, что весь город смеется над ней.

«Мщение, только мщение», – повторяла она.

Она ненавидела Левана, готова была убить его, если бы могла.

После свадьбы Маринэ никуда не ходила, не встречалась с друзьями, всячески избегала их, никого не приглашала. Теперь ничто не останавливало ее.

Вечером в гостях у Миндадзе был их старый знакомый Тимур Гвритишвили.

Опытный его глаз легко заметил, что между Маринэ и Леваном пробежала черная кошка.

– Сегодня день рождения Ланы Одишария. Пойдем? Твой приход искренне обрадует всех. Левана нет дома?

– Леван работает в ночной смене, – соврала Маринэ, – а я обязательно пойду!

Тинатин испугалась: «А вдруг узнает Леван?» Но затем подумала: «Нет, лучше, если девочка пойдет развлечется. Может быть, ей станет легче».

Через полчаса Маринэ была готова.

Тимур вежливо попрощался с хозяйкой дома.

– Подвези нас к концу проспекта Важа Пшавелы! – сказал он шоферу, когда они сели в машину.

– А разве Лана не в Сололаке живет? – удивилась Маринэ.

– Сначала заедем к Джумберу Лекишвили в его мастерскую, он тоже отправится с нами. С Джумбером ты знакома?

– Издали.

– Талантливый художник.

Мастерская Лекишвили находилась на окраине города. Он не ждал гостей, работал.

– Познакомься, Маринэ Миндадзе, прости, Маринэ Хидашели! – поправился Тимур, представляя Маринэ своему другу.

– О-о, прошу прощенья, руки у меня грязные. Тимур, когда везешь ко мне такую гостью, надо предупреждать заранее! Я вымою руки, а ты развлекай Маринэ.

Маринэ не села на предложенный стул, а стала рассматривать картины. В мастерской Лекишвили был сделан маленький камин, украшенный кувшинами и керамикой, стояли табуреточки на трех ножках и низкий длинный столик – табла. Стены сплошь были увешаны картинами. В углу висела гитара.

Среди картин Маринэ обнаружила несколько женских портретов, которые видела и раньше на выставках и умирала от зависти к женщинам. Ей очень хотелось, чтобы какой-нибудь художник и с нее написал портрет и выставил его. Если бы этот Лекишвили предложил ей позировать…

Джумбер быстро вернулся.

– Ты только погляди, какую я привел к тебе красотку! – прошептал Тимур на ухо приятелю. – С мужем в ссоре, кажется. Все остальное зависит от тебя и от твоего умения.

Джумбер принес шампанское и фрукты, накрыл таблу. Ему понравилась Маринэ. Он заметил, что гостья внимательно разглядывает портреты.

– Смею ли я надеяться, что стены моей мастерской украсит когда-нибудь и ваш портрет? – вкрадчиво спросил художник.

Маринэ засмеялась, но было видно, что она с трудом скрывает свою радость.

Тимур Гвритишвили снял со стены гитару и подсел к табле.

2

В конце зимы Элизбар Хундадзе принес директору заявление об уходе на пенсию.

Иорам Рухадзе поднял очки на лоб и пристально посмотрел на начальника цеха. Потом нажал звонок, в кабинет вошла секретарша.

– Просите Георгадзе!

Наступило молчание. Иорам не знал, с чего начать разговор. Вскоре появился главный инженер, он приветствовал обоих и сел напротив Элизбара. Директор протянул ему заявление начальника мартеновского цеха. Главный прочитал и обратился к Элизбару:

– Что случилось, старина, не обидели ли мы тебя?

В душе главный инженер даже обрадовался решению Хундадзе. Он давно чувствовал, что начальник мартеновского цеха уже не может по-прежнему справляться со своей работой, но не считал удобным говорить об этом. Он очень уважал Элизбара, его биографию считал образцовой биографией металлурга. А переводить Элизбара Хундадзе на другую должность означало обидеть его, попросту выгнать с завода.

– Я устал, больше не могу, мартену нужен молодой руководитель.

– Тогда мы вас переведем на другую работу, хотя бы начальником центральной лаборатории! – сказал главный инженер и посмотрел на Иорама Рухадзе.

Ему не хотелось, чтобы старый металлург совсем оставил завод.

Директор в знак согласия закивал головой.

Элизбар горько улыбнулся. Нет, он не считал унизительным быть начальником центральной лаборатории, эта должность ничем не уступала его прежней, но его душа никогда не лежала к лаборатории. Для Элизбара Хундадзе переход из мартеновского цеха в лабораторию означал то же самое, что для солдата отправка с передовой в обоз.

– Я все взвесил и окончательно решил уйти с завода, я уже свыкся с этой мыслью. И теперь не хочу снова думать об этом и ломать себе голову; очень прошу вас оформить приказ.

Иорам Рухадзе сидел тихо, не говоря ни слова. Молчал и главный инженер.

– Кого советуешь назначить начальником цеха? – наконец нарушил молчание директор завода.

– Левана Хидашели, – коротко ответил Элизбар.

Главный инженер одобрительно улыбнулся, и тогда Иорам Рухадзе протянул ему газету. Михаил прочитал объявление, обведенное красным карандашом. С удивлением посмотрел на директора.

– Как? Хидашели защищает диссертацию?

– Выходит, что да.

Элизбар Хундадзе взял газету у главного инженера и с досадой пожал плечами.

– Интересно, останется ли он на заводе после защиты? – спросил директор.

– Ничего не могу сказать!

Михаил Георгадзе вытер лоб и неприятно поморщился.

«Неужели он сбежит с завода?»

– Поговори с ним, раз Элизбар окончательно решил уйти. Медлить с этим делом не стоит, – обратился директор завода к Михаилу Георгадзе.

Главный инженер вернулся к себе и вызвал Хидашели.

– Ты, оказывается, диссертацию защищаешь? Поздравляю!

Тонкий слух Левана Хидашели четко уловил в тоне главного инженера и насмешку, и гнев.

– Благодарю, Михаил Владимирович, – тихо ответил Леван.

– Наверное, перейдешь в институт, не так ли? – Главный инженер прищурил один глаз и испытующе посмотрел на Левана.

– Нет, я не думаю уходить с завода, и в мыслях у меня такого не было.

– Тогда к чему тебе эта диссертация?

– Теоретики смотрят на нас, людей производства, сверху вниз. Я хочу доказать, что защита диссертации и для нас вполне возможное дело. О переходе в институт и не думал. Это не мое дело. Если бы я хотел остаться на кафедре, я мог бы сделать это намного раньше.

Угрюмое лицо Георгадзе просияло. Он ласково оглядел начальника смены и перешел прямо к делу:

– Элизбар Хундадзе уходит на пенсию. Хотим начальником мартеновского цеха назначить тебя.

– Большое спасибо за доверие! – спокойно сказал Леван, но внутри у него все дрогнуло от волнения.

– Надеемся, что ты хорошо поведешь работу. Цех нуждается в таком огневом парне, как ты. Не торопись, впереди еще пять-шесть дней. Все продумай, приготовься и прими цех. А теперь ты свободен.

Леван Хидашели еще раз поблагодарил и вышел. После временных неприятностей он снова оказался на коне. К нему опять возвращалась вера в свои силы. Он знал, что рано или поздно станет начальником мартеновского цеха, но не думал, что это произойдет сейчас, перед защитой диссертации. Герой Социалистического Труда и начальник мартеновского цеха – эти два титула могли дать основание приравнять его диссертацию к докторской. Заранее представил, какую сенсацию вызовет эта весть, и уже радовался. Леван вернулся в цех, улыбаясь, не скрывая своего торжества.

3

В день прощания с заводом Элизбар Хундадзе выглядел совершенно спокойным. Леван понял, что начальник мартеновского цеха давно все продумал и пережил. Завод тепло проводил Элизбара. Его благодарили, представили к ордену. Но никто не мог понять, радовался всему этому Элизбар или нет. Он не собирался оставаться в Рустави. Он просто не мог каждый день видеть завод, двери которого навсегда закрылись для него. Он решил уехать в деревню.

Леван пристально поглядел на Хундадзе.

– Элизбар Иванович! – начал он спокойно. – Вы так любите металлургию, почему не посоветовали своим сыновьям идти вашей дорогой?

– Посоветовать человеку можно разное, кроме одного – быть металлургом. Если человек не любит металлургию, завод для него станет адом… Кажется, я все тебе передал? Хотя… – Он достал из сейфа блестящий слиток, долго на него смотрел, на лице заиграла слабая улыбка. – Это отлито из первой стали, сваренной нашим цехом. Тогда я был мастером у этой печи. Если не обидишься, я возьму это себе! – сказал он Левану.

– Что вы, Элизбар Иванович, конечно, берите!

Элизбар приложил к стальному слитку еще две папки, взял их под мышку и постарался уйти из цеха незаметно.

Хидашели предложил машину, но Элизбар отказался наотрез.

Секретарша проводила своего бывшего начальника до лестницы. Элизбар и с ней попрощался сдержанно. Медленно спустился по ступенькам.

Леван остался в кабинете один. Подошел к окну. Внизу показался Элизбар. Он, не оглядываясь, уходил по асфальтированной дороге.

Леван стоял у окна до тех пор, пока согнутая фигура Элизбара не скрылась из глаз.

– Нет, я так не уйду с завода! – тихо сказал он. Подошел к столу и нажал кнопку. Дверь открыла секретарша. На ее глазах блестели слезы.

4

Миндадзе никому не говорили о неприятностях между Маринэ и Леваном. Знакомым и друзьям объяснили, что их зять по горло занят диссертацией и не имеет ни минуты свободного времени – день защиты и вправду приближался. У Платона в глубине души еще теплилась надежда. Может быть, думал он, все еще обойдется. Он уже собирался съездить в Рустави и в последний раз поговорить с зятем, но в один прекрасный день Леван Хидашели сам открыл дверь дома Миндадзе.

– Где Маринэ? – холодно спросил Леван после приветствий.

– Маринэ? – растерялась Тинатин. – Кажется, она в мастерской художника Джумбера Лекишвили. Он очень просил Маринэ позировать, хочет написать ее портрет для выставки.

– Ах вот как? – иронически сказал Леван. – Дайте-ка мне адрес. Я должен с ней повидаться по одному срочному делу.

Мастерскую он нашел легко. «Все это очень кстати», – усмехнулся он, взбежал по лестнице и резко нажал кнопку звонка. Вышел Джумбер Лекишвили.

– Кого вам? – удивился он.

Леван еще раз посмотрел на номер, не ошибается ли он. Потом оттолкнул Джумбера и вошел в мастерскую.

– Леван! – Маринэ испуганно вскочила, уронив чашечку с кофе на низенький столик.

Леван увидел почти законченный портрет Маринэ и убедился, что его жена была частой гостьей в этой мастерской.

– Джумбер, познакомьтесь, это мой муж! – произнесла Маринэ неестественно высоким голосом.

Джумбер Лекишвили и без того все понял. На лбу у него выступил холодный пот. Он нерешительно протянул руку Левану.

– Хидашели! – отчетливо сказал Леван и сжал его ладонь.

– Прошу вас, садитесь! – Художник немножко пришел в себя, краска снова прилила к его лицу.

– Нет, садиться мне некогда. Я только хочу поблагодарить вас за то, что вы так внимательны к моей жене.

Неожиданно Леван левым кулаком ударил Лекишвили в живот, а правым – в челюсть. Джумбер рухнул на пол.

– Леван! – закричала Маринэ, но его уже не было в мастерской. – Леван! Я ни в чем не виновата!

Маринэ выбежала вслед за мужем, однако знакомая серая «Волга» была уже далеко.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

Еще не было шести, а город весь был окутан темнотой. Короткий предвесенний день ускользнул незаметно. Прошел небольшой дождь, потом внезапно распогодилось, и пустые улицы наполнились народом. Был теплый, тихий вечер.

Леван Хидашели медленно шагал по улице и рассматривал встречных. Знакомые попадались редко, и в конце концов его внимание привлекли афиши. Невольно он остановился у рекламной тумбы – простые черные буквы на зеленоватой бумаге.

«Отчетный концерт Натии Кипиани», – в десятый раз перечитывал он. Не помнил, как свернул к консерватории, купил билет и, только положив его в карман, понял, что не забыл Натию. Он просто старался не вспоминать о ней, а сейчас вся душевная боль всколыхнулась разом. Он снова вышел на проспект Руставели и у Оперы встретился с Гочей Саришвили.

– Сколько лет, сколько зим! Если не спешишь, зайдем в кафе, – предложил Гоча.

Обнявшись, они вошли в кафе «Метро», поднялись на второй этаж, сели на открытой веранде. Гоча был навеселе, глаза у него блестели.

– Какой теплый вечер! – сказал Гоча и подозвал официанта.

Леван и Гоча Саришвили познакомились давно. Это было в Гори, где они вместе тренировались в спортивном лагере. Гоча учился в Тбилисском университете, на факультете журналистики. Их лагерь находился недалеко от лагеря Политехнического института.

Однажды на Уплисцихском склоне они устроили совместный кросс. Стояла невыносимая жара. На засохшем поле было полным-полно саранчи. У ребят от жажды глотки пересохли, все с трудом держались на ногах. Наконец кое-как достигли они вершины горы, где было кладбище.

На выжженном хребте не было ни одного дерева. Только на могилах росли кустарники и цветы. Объявили отдых. Усталые парни легли прямо на могилы и старались хоть как-нибудь укрыться от полуденного зноя.

Леван увидел свежевырытую могилу и спрыгнул туда. Там он очутился нос к носу с тощим парнем в черных роговых очках. Тот лежал на спине и курил сигарету. Увидев Левана, отодвинулся в угол и уступил место незнакомцу. Леван устроился в другом углу, положил альпеншток между коленями и прислонился к прохладной сырой земляной стенке могилы.

Леван опустил руку в карман, достал коробку сигарет. Она была пуста. Леван смял ее и выбросил наверх. Очкастый, в свою очередь, достал сигареты и бросил одну Левану, а следом за ней и спички. Так они сидели некоторое время, попыхивая сигаретами. Ни один из них не произнес ни слова. У очкастого ворот был распахнут. Леван тоже расстегнулся, на него глядя. Докурил сигарету и щелчком подбросил вверх окурок. В небе он увидел парящего ястреба. Леван жестом показал парню, чтобы тот взглянул на птицу. Наконец раздался приказ: кончай отдых! Леван узнал голос своего тренера. Правой рукой оперся на альпеншток, а левой на стену и выпрыгнул.

– Как тебя зовут? – крикнул Леван вниз очкастому.

– Гоча! – лениво отозвался тот и снова вытащил из нагрудного кармана сигарету и спички.

– А меня – Леван Хидашели! – крикнул Леван.

Через пять дней они вновь встретились. Пошли и улеглись на берегу Куры.

– В воскресенье я снова поднимался на кладбище, мне было интересно, кого похоронили в той могиле, – сказал Гоча.

Удивленный, Леван привстал. Такая мысль не могла бы прийти ему в голову. Теперь и его охватило любопытство, и он с интересом посмотрел на Гочу.

– Оказывается, молодого парня, Гелу Гордашвили. Он на собственной машине угодил в пропасть.

Леван ничего не сказал; некоторое время он молча смотрел на Гочу, потом прилег и закинул руки за голову.

С тех пор они подружились. Часто встречались.

Гоча мало изменился, только еще похудел, пожалуй. На нем были все те же знакомые роговые очки, и он так же без конца поправлял их.

Официант безо всякого энтузиазма выслушал Гочу и ушел. Некоторое время они сидели молча. Гоча курил сигарету за сигаретой.

Леван заметил какого-то парня за соседним столиком и, улыбаясь, приветствовал его. Гоча тоже взглянул в ту сторону и, увидав юношу в пестром свитере, в знак приветствия поднял свой бокал.

– Откуда ты знаешь это сокровище? – обратился Гоча к Левану.

– Представления не имею, кто он.

– Счастливый человек, должно быть…

Официант принес коньяк и кофе.

– Давно я ничего твоего не читал, нового не пишешь? – спросил Леван и вдруг испугался: «Уже два года я вообще ничего не читаю, кто знает, может быть, за это время он что-нибудь и опубликовал».

– Что там писать, кажется, я и читать разучился, – махнул рукой Гоча и погасил сигарету.

Леван улыбнулся, пригубил коньяк.

– Я уже отстал от литературы. Не знаю даже, есть ли кто-нибудь интересный среди молодых.

– Как тебе сказать. Вообще Грузия делится на две части – одни читают, другие пишут. Ты, конечно, принадлежишь к лучшей, которая не пишет.

– Нет, я принадлежу к той, очень малочисленной, которая и не пишет и не читает.

– Тогда за твое здоровье!

– Благодарю.

Они чокнулись и выпили молча. Леван принялся за кофе. Гоча опять достал сигарету.

– Очень много куришь! – сказал Леван.

Гоча махнул рукой.

– Из-за этих сопляков я возненавидел и кофе и коньяк, – сказал он и показал Левану на крайний столик.

Там сидели парни и девушки восемнадцати – двадцати лет.

– Посмотри, как держат бокалы. Всему этому научились по кинофильмам. Перед преподавателями за тройки на брюхе ползают, выпрашивают, вымаливают. А если на улице случайно толкнешь его, берегись!

Гоча плеснул себе коньяку, выпил его и глотнул кофе.

– Тьфу, остыл! – Он оглянулся, поискал глазами официанта.

Некоторое время сидели молча. На улице народу было мало. «Как рано засыпает Тбилиси», – подумал Леван.

Оркестр играл какую-то мексиканскую мелодию.

– Уйдем отсюда! – неожиданно сказал Гоча.

Леван с удивлением посмотрел на него. Он никуда не спешил. Ему было приятно сидеть в кафе. Хотелось выпить еще.

– Здесь все фальшиво: и этот оркестр, и этот несчастный Алавидзе, и эти мальчишки! – Гоча рассвирепел. От коньяка у него испортилось настроение.

Они вышли на улицу. Медленно зашагали по проспекту..

– Хочешь, поднимемся ко мне, у меня есть бутылка чачи.

– Благодарю, – сказал Леван. – Но я должен ехать в Рустави.

– Плюнь на Рустави. Лучшего сегодня вечером ничего не сделаешь, – сказал Гоча.

– Завтра мне рано вставать, право, не могу.

– Хорошо, тогда я пошел. Да, если тебе действительно интересно, то я написал новый рассказ и когда-нибудь прочитаю его тебе, – прощаясь, сказал Гоча.

Леван проводил его глазами. Потом подошел к афишам и разыскал ту, зеленоватую, с черными буквами. Он уставился на огромные литеры, из которых складывалось имя Натии…

В Рустави Леван добрался поздно и долго не мог заснуть.

Он чувствовал страшное одиночество. Это даже испугало его.

Вот уже много лет он жил так, но никогда не чувствовал потребности в том, чтобы кто-нибудь был рядом с ним.

А сейчас очень захотелось увидеть рядом кого-нибудь, но кого? Родных или Маринэ? Брата или друзей?

Сел на постели. Согнулся, оперся локтями о колени и закрыл лицо ладонями…

Трудный он прошел путь. Достиг своей цели, но какой ценой! Оттолкнул друзей, предал Натию.

Леван снова прилег, оглядел комнату. Это была пустая темная комната, ее никогда не согревала любовь.

При бледном свете, который падал из окна, он увидел висящее на стуле платье. На полу заметил и туфли Маринэ. В ушах раздался ее холодный, пустой голос. Слава богу, от нее он избавился!

Леван повернулся на другой бок, зарылся головой в подушку и накрылся одеялом. Задремал и резко вздрогнул во сне. Открыл глаза. Нащупал пустую пачку из-под сигарет и вспомнил, что последнюю сигарету отдал водителю такси. Встал, из ящика письменного стола достал новую пачку, закурил и подошел к окну.

Небо над заводом ало светилось.

2

В Малый зал консерватории Леван Хидашели нарочно опоздал, боясь встретиться с Натией. Осторожно вошел в фойе. Все уже были в зале. И тут Леван заметил Натию. Она стояла с какой-то пожилой женщиной. Леван сделал движение к выходу, но было уже поздно. Их глаза встретились. Натия резко отвернулась и пошла прочь. Пожилая женщина, видимо, что-то поняла, сердито посмотрела на Левана и поспешила вслед за Натией.

Пока Леван разыскивал свое место в последнем ряду и усаживался, перед его глазами стояло испуганное и возмущенное лицо девушки.

Через несколько минут он снова увидел ее, уже на сцене, и вздрогнул от раздавшихся аплодисментов. Натия вышла к рампе, поклонилась публике. Глаза ее были опущены, она ни разу даже не посмотрела в зрительный зал, спокойно повернулась и села к роялю.

Раздались первые аккорды.

Леван не знал, что играла Натия, хотя музыка была знакомая. На фоне черного задника он видел усталое, грустное и прелестное ее лицо. Оно казалось очень далеким. Далеким и недосягаемым.

Леван понял, что больше не может сидеть здесь, в этом зале. Резким движением он поднялся с места и вышел.

Леван бежал по лестнице торопливо, точно из горящего дома. Сел в машину и со страшной скоростью пролетел весь проспект Руставели. Ему казалось, будто он задыхается. Он не мог дождаться, когда выедет за город. В голове была только одна мысль – скорее из Тбилиси, в открытое поле. Он не сторонился ни машин, ни людей, не обращал внимания на повороты, на свистки милицейских инспекторов. Только одно – скорее, скорее выехать в открытое поле и свободно вздохнуть.

Город остался позади. «Волга» мчалась с бешеной скоростью. Впереди виднелось несколько машин.

Леван дал протяжный сигнал.

Шофер передней машины испугался, остановился и уступил Левану дорогу. Впереди была еще одна «Волга». Скоро и она останется позади. Леван дал длинный сигнал, поравнялся с ней. Обогнал, но впереди вдруг оказался поворот. Леван не видел его прежде, не сумел сбавить скорость и со всей силой врезался в огромный железный столб…

Глухая боль в груди, потом какой-то протяжный звук, звон колоколов. Под ним исчезла земля, он почувствовал, что падает в пропасть.

Протяжный звук по-прежнему стоял в ушах. Но по шее и по груди разливалась теплая-теплая вода. Ему казалось, что прошло очень много времени. Потом боль прекратилась, тяжесть на сердце исчезла.

…Ему почудился чей-то голос. Это был Резо Кавтарадзе. Потом вдруг громко прозвучал голос Нодара. Левану кажется, что и Важа здесь, Важа Двалишвили. Все трое здесь.

Леван особенно обрадовался Важе. Даже самый строгий и обиженный им друг пришел к нему. Он не знал, как их благодарить. Хотел что-то сказать, но не мог. Давило в горле, чувствовал, от волнения вот-вот заплачет.

– А где Натия, почему она не пришла? – спросил он тихо.

В ответ молчание.

– Где Натия, почему она не пришла? – закричал во весь голос.

– Леван, она придет, обязательно придет! – Он узнал голос Важи.

И вот идет Натия. В фиолетовой спортивной блузке и в юбке стального цвета. Той самой, что была надета в день их первой встречи. Волосы рассыпались по плечам… Она похожа на рисунок какого-то художника. Леван опять никак не может вспомнить фамилию того художника.

– Здравствуй, Натия!

– Здравствуй, Леван!

– Ты совсем не изменилась, Натия. Все такая же красивая.

– Зато ты изменился, Леван, очень изменился. Даже не могу тебя узнать, как ты изменился.

– Нет, я не изменился, не изменился! Я все так же люблю тебя. Вот ребята подтвердят. Резо, Нодар, Важа! Где вы, ребята? Где вы… Важа! – закричал Леван.

Друзья как в воду канули. Леван в отчаянии посмотрел на Натию. Она стояла молча, сложив на груди руки. Потом неожиданно повернулась и медленно пошла.

– Натия-я-а! – во весь голос закричал Леван.

– Натия-я-а! – повторили горы.

Леван понял – Натия не вернется, и зарыдал.

– Губами шевелит, что-то говорит. Кажется, жив! – сказал высокий человек.

– Да, действительно жив! – согласился с ним рябой мужчина средних лет.

– Отойди, что уставилась! – разозлилась жена рябого на девушку, видимо, свою дочь.

Левана осторожно вытащили из машины. В это время к ним подъехала «Волга», которую он обогнал на дороге. Шофер сказал:

– Как он летел! Будто судьба его гнала!

– Куда его везти?

– В Тбилиси, чего тут спрашивать.

– А довезем до Тбилиси живым? – спросил рябой.

Никто не ответил ему.

От свежего воздуха Леван как будто пришел в себя, открыл глаза и увидел темное огромное небо и сверкающие звезды. Ему показалось, что он плывет куда-то далеко, в бесконечность.

– Он жив, жив, надо спешить! – услышал Леван чужой, радостный голос.

Перевод Е. Чайки и Н. Микавы.