Текст книги "Год активного солнца"
Автор книги: Гурам Панджикидзе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 47 страниц)
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
1
Тамаз Яшвили вернулся из института усталый, даже ужинать не было сил. Только он умылся и собирался лечь спать, как позвонил Отар и попросил срочно прийти к нему. Голос друга как-то взбодрил Тамаза, он быстро натянул рубашку и вышел на улицу. Быстро сбежал вниз по узенькой улочке и, едва вышел на Давиташвили, сразу поймал такси. Через пятнадцать минут он был у Отара.
– Браво, мой мальчик! Вовремя поспел, мы уже собирались садиться за стол.
Отар был навеселе. Глаза его блестели, словно беспричинная радость распирала его. Тамаз прошел в комнату. За столом сидела незнакомая девушка.
– Познакомьтесь, мой друг, будущий великий ученый Тамаз Яшвили. А это, – он повернулся к Тамазу, – девушка довольно легкого поведения Магда Брегвадзе.
Слова друга смутили Тамаза, он зарделся, а девушка и бровью не повела.
– Не побрезгуй нашим угощением. Картошкой и рыбой я тебя не могу удивить, зато вино у меня имеретинское, если голоден, поджарим еще колбасу.
– Не хочу, и этого хватит.
– А ты не сиди, как Дюймовочка, поухаживай за нами. – Отар потрепал девушку по подбородку и разлил вино. – Ну, бог в помощь!
Он выпил и чокнулся пустым стаканом с Тамазом. Тамаз молча осушил свой стакан и закусил картошкой. На душе почему-то стало тоскливо. От Отара не укрылось состояние друга.
– Что нос повесил? Не люблю постные физиономии. Да, вот что, в холодильнике есть помидоры. А ну, быстренько встань и приготовь нам салат, – обратился он к Магде.
Та с готовностью встала. Тамаз невольно залюбовался ее красивыми, стройными ногами и гибкой талией.
– Эх, как, оказывается, ничтожна человеческая жизнь! – вздохнул Тамаз.
– Чего это тебя на философию потянуло?
– Так. Человек быстро забывает даже самого дорогого друга.
– С чего ты взял, что забывает? – Отар отставил стакан и посмотрел в глаза Яшвили, – И почему ты вообразил, что опущенный нос и молчание олицетворяют горе и скорбь?
– Нет, я не в этом смысле, но, когда я увидел Важа, я еще раз убедился в ничтожестве человека.
– Ошибаешься, мой мальчик, ох как ошибаешься. Человек – прекрасное творение природы. Он – великолепное инженерное сооружение. Ты математик и в этих вопросах разбираешься лучше меня, но ты когда-нибудь пробовал взглянуть на человека как на инженерное сооружение? Всмотрись, как рационально и мастерски расположены органы коммуникации или, допустим, пищеварения. Они, то есть бог, провидение или материя, поместили органы зрения, слуха и мышления в круглую коробку, которую мы называем головой. Они, те есть бог, провидение или материя, предусмотрели даже то, что в один прекрасный день человек изобретет очки и так мастерски расположили уши, чтобы было за что цеплять дужки. Представь себе, как смешно бы выглядел человек, если бы его уши росли на плечах. Или – один глаз во лбу, как у циклопа, а второй – на спине. Какое зрелище являл бы вырез на спине пиджака, откуда выглядывал бы человеческий глаз. Вглядись в пропорции, как мастерски и технически безукоризненно решено все. Одним словом, человек – величайшее инженерное творение природы! Ты согласен со мной?
– Но… – начал Тамаз.
– Никаких «но», да или нет? Человек многому учится у природы, у собственного устройства.
Магда принесла салат.
– Уксусом приправила? – спросил Отар.
– Я не знаю, где он.
– На полке. – Отар пошел показать ей, где уксус, вернулся обратно и продолжал прерванную беседу: – Никаких «но». Разве автомобиль не построен по принципу человека? У него тоже два глаза, легкие, желудок, сосуды. Ему больше нашего необходимы питание и вода. Кончился бензин – все, отъездился, в ту же минуту у него отнялись ноги, и ни с места. А человек без еды и питья может протянуть гораздо дольше. Знаешь сколько? Целых восемнадцать дней. Ты представляешь, что такое восемнадцать дней для человека, которому осталось жить всего тысяча девяносто суток?
– Тебя не поймешь, кривляешься или говоришь серьезно.
– Какое там кривлянье, у меня ум за разум заходит. Вчера один из моих приятелей сморозил такую глупость, что я до сих пор не могу прийти в себя и, наверное, до смерти не приду.
– Какой приятель?
– Есть один, ты его не знаешь. Выпьем еще раз за наше здоровье.
– Что же он все-таки сделал?
– Сначала выпей.
Тамаз выпил и вопросительно уставился на друга. Отар закурил. В глаз попал дым, и он смешно задергал веком.
– Этот принц, этот умник семи пядей во лбу вчера отказался от пятидесяти тысяч, от пятидесяти тысяч новыми деньгами! Тебе, конечно, известно, что деловые люди давно уже считают на новые деньги.
– Кто же предложил ему такую сумму?
– Один ворюга и сукин сын.
– За что?
– За одно-единственное слово.
– За что? – переспросил Тамаз, думая, что ослышался.
– За од-но сло-во! – по складам повторил Отар. – Ему достаточно было произнести одно слово, и дело сделано, пятьдесят тысяч в кармане.
– Что же это за слово?
– Длинная история, но вкратце расскажу. Однако сначала выпьем. – Отар выпил, отправил в рот дольку помидора и продолжал: – Один делец наехал на человека и задавил его, а потом заявил, что не он сидел за рулем, а кто-то угнал его машину и сбил несчастного. Находит типа, который берет преступление на себя. Тому наверняка была какая-то выгода, из одной благотворительности, согласись, на такой шаг не пойдешь. Мой приятель – единственный свидетель, который знает все. Он должен был просто подтвердить, что за рулем сидел не истинный преступник, а тот, что берет вину на себя. Вот и все. Пятьдесят тысяч в кармане. А он… А он, знаешь, что сделал? Грудью встал за правду и отказался от денег. К тому же поймал их за руку. Остальное ты сам можешь довообразить…
– Будь другом, познакомь меня, какой порядочный человек!
– Век бы его не знать!
– Как, ты бы согласился заработать таким мерзким путем?
– Еще как!
– Будь ты на месте приятеля, ты бы поступил не так?
– Ни в коем случае, да разве мне улыбнется фортуна?!
– Брось, Отар, можно подумать, что ты говоришь правду.
– Я и говорю правду. Хочешь – верь, хочешь – нет, это уже твое дело.
Тамаз засмеялся и наполнил стаканы.
– Напрасно смеешься! Ты математик и лучше меня знаешь цену цифрам. Пятьдесят тысяч! Это же полмиллиона на старые деньги! Положат перед тобой такой куш ни за что, за одно слово! Неужели устоишь, а? Неужели не соблазнишься? Тем более что для погибшего все равно, кто сидит в тюрьме. Скажи: устоял бы ты перед таким соблазном?
– Не будь ты моим другом, я бы оскорбился на сам вопрос.
– Значит, ты бы устоял. А я-то думал, что мой приятель единственный такой!
– Честному человеку легко преодолеть искушение. Мне внушает опасение другое. Кое-что другое заставило меня усомниться в себе. Если не станешь зубоскалить, расскажу.
– Наоборот, говори, говори, это очень интересно.
– Я часто думаю о силе воли тех, кто в войну шел на подвиг, жертвовал собой, стойко переносил ужасные пытки. Думаю, и мне становится страшно. Мне кажется, что я трус, что я никогда бы не смог пожертвовать собой, достойно выдержать пытки. Что бы было со мной, как бы я себя вел, попав в руки врага?
Отар Нижарадзе расхохотался.
– У тебя нет врагов, настоящих врагов. Ты не испытал ненависть к врагу. Тебе еще не знакомо чувство мести. Поэтому тебе и кажется, что ты не смог бы пожертвовать собой. Выбрось эти мысли. О самопожертвовании никто не думает заранее. Придет миг – пожертвуешь, и более того! Выбрось из головы подобные мысли и занимайся математикой. В математике ты сильнее. За здоровье Магды! – Отар поднес стакан ко рту, но передумал, взглянул Тамазу в глаза и поставил стакан. – Может быть, тебе кажется, что ты и человека не способен убить?
Тамаз усмехнулся и, считая лишним даже отвечать на вопрос, поднял стакан и выпил за здоровье Магды. Девушка признательно кивнула ему.
– Ты не увиливай от ответа, Тамаз Яшвили, может быть, тебе кажется, что ты не убьешь человека? Или ты воображаешь, что до сих пор никого не убивал?
Тамаз видел, что друг его не шутит, глаза у него странно блестели, всегдашняя флегматичность исчезла.
– На твоем счету много убитых, как и на моем, – продолжал Отар. – Мне было двенадцать лет, когда я впервые убил человека. Как сейчас помню, смотрел кино «Ромео и Джульетта». Больше всех меня очаровал Меркуцио, я буквально влюбился в него. И когда Ромео, ожесточенный его гибелью, пронзает шпагой Тибальда, вместе с ним эту шпагу держал и я. Я вдыхал запах горячей крови, трепеща от жажды мщения. Вспомни, сколько раз ты подпрыгивал от восторга в кино, когда на экране убивали ненавистного тебе персонажа, когда вместе с благородным героем мстил и ты. И тем большим бывал восторг, чем грациознее убивали негодяя. Что же ты приумолк, разве я не прав?
– К сожалению, прав.
– Вот видишь, а ты думал, что ты безгрешен, как будто на тебе не лежит грех сына Адама.
Отар откинулся на спинку стула. Погас огонь, только что горевший в его красивых карих глазах. Сейчас он был прежним Отаром Нижарадзе, ленивым и беспечным, флегматичным и готовым взорваться в любую минуту. Он поднял стакан и вернулся к прерванному тосту.
– За тебя, Магда! Долгих тебе лет! – и выпил.
Магда взяла со стола пачку сигарет и закурила. Отар усмехнулся.
– Что ты все усмехаешься? – обиделась девушка.
– Эта дуреха вообразила, что без сигарет и коньяка она не будет по-настоящему современной, цивилизованной.
– Прекрати, Отар, хватит цепляться!
– Взгляни-ка, какой у нее вид. Посмотришь, кажется, будто читает белые стихи.
– Отар, что с тобой, чего ты злишься? – не выдержала Магда.
– У меня белокровие, а тебя удивляет, отчего я злюсь!
– Бог с тобой, подержись за железо! – Магда протянула ему вилку.
– Эх, Магда, если бы железо помогало!
– Ты действительно как-то странно разговариваешь сегодня, – недовольно поморщился Тамаз.
– И ты тоже не веришь, что у меня белокровие?
– Хватит!
– Правда, не веришь? Представь себе, и Магда не верит, да и я сам не верю. А вот профессор Джандиери верит. Знаете, сколько мне осталось жить? Тысячу девяносто дней. А ты проживешь еще много, целых пятьдесят лет. А знаете вы, как по-латыни белокровие? Leukos. Вот что о нем пишут. – Отар встал, взял со стола толстый том, раскрыл его на заложенной странице и прочитал: – «Лейкоз – опухолевое системное заболевание кроветворной ткани. При лейкозе происходит нарушение кроветворения, выражающееся в разрастании незрелых патологических клеточных элементов, как в собственно кроветворных органах, так и в других органах». Видите, что такое белокровие? Все просто, красиво и элементарно. А с каким хладнокровием написано, будто умирает не человек, а некая одноклеточная тварь. – Отар швырнул книгу на стол. – Поняли, как легко и просто объяснены сложнейшие вещи? Вообще же существует множество объяснений одной проблемы, например, литературное, философское, социологическое. Но лаконичнее всего язык правосудия: «Преднамеренное убийство! Высшая мера!» Смотрите, картошки уже не осталось. Магда, поджарь колбасы.
Магда пошла жарить.
– Как дела в институте? – неожиданно спросил Отар.
– Ты снова дурачишься или серьезно хочешь знать?
– Совершенно серьезно.
– Хорошо. Так спокойно еще никогда не работалось…
Зазвонил телефон. Отар, не вставая, откинулся назад вместе со стулом и снял трубку.
– Слушаю! Нет, вы не туда попали. – Он положил трубку и вернулся в прежнее положение. – А не выпить ли нам из бокалов?
– Нет. Я и так уже пьян.
– Понравилось вино?
– Очень!
– Один дружок прислал.
Магда внесла алюминиевую сковородку с жареной колбасой и поставила на стол.
Отар разлил остатки вина и протянул Магде пустую бутылку.
– Тебе, наверное, скучно, дорогая? Куда приятнее проводить ночь с каким-нибудь стильным парнем, танцуя в полумраке танго и потягивая коньяк.
– Хватит тебе смеяться. – Магда достала платок и вытерла потный лоб Отара. Потом направилась за вином.
2
Отар вышел провожать Тамаза.
Они быстро поймали машину. На прощанье Отар хлопнул друга по плечу своей могучей дланью.
И пока машина не скрылась за поворотом, он все махал вслед, не видя уже, оборачивается Тамаз или нет. Потом лениво поднялся по лестнице и, только открыв дверь в комнату, вспомнил, что у него Магда. Она убирала со стола. Отар окинул взглядом девушку, сел в кресло и достал сигареты.
– Ты очень много куришь, Отар, – заметила Магда.
– Свари кофе, – до сознания Отара не дошло, что сказала она.
– Какой кофе перед сном!
– Если не лень, свари…
Потом из кухни донеслось жужжание кофемолки. Магда молола кофе. Множество разных мыслей крутилось в голове Отара. Он опустил руку в карман и вытащил конверт. Письмо было от Наты.
Возвращаясь с работы, он увидел в почтовом ящике письмо и, едва взглянув на конверт, узнал почерк Наты. Сердце его сжалось. Он не мог решиться – вскрыть конверт или не вскрывать. Наконец сложил его пополам и отправил в карман. Вот он, нераспечатанный…
– Отар, я не знаю, какой ты любишь! – Голос Магды вывел его из задумчивости.
– Как умеешь, так и вари!
Отар надорвал конверт. Письмо состояло из нескольких предложений. Он быстро пробежал глазами льнущие друг к другу строчки, написанные милой рукой.
«Отар!
Пишу так, как ты любишь, к о р о т к о и н е я с н о. Если начну подробно описывать все, что думаю о тебе, придется забросить занятия. С утра до вечера занимаюсь и думаю о тебе, затем снова думаю о тебе и занимаюсь. Как ты? Напиши п о д р о б н о и я с н о.
Целую, твоя Ната».
Перечитав письмо несколько раз, он продолжал смотреть на убористые строчки, не видя ни одной буквы. Грусть легла на сердце, незнакомая и непривычная грусть.
Магда принесла кофе. Отар вложил письмо в конверт, не вставая, протянул руку, выдвинул ящик письменного стола и бросил туда конверт.
– Где-то должен быть коньяк.
– Не надо, Отар, ты и так пьян.
– Немного можно, с кофе хорошо.
Магда принесла бутылку. Налила себе кофе. Отар выпил рюмку коньяку и снова наполнил ее.
– Отар, это уже лишнее.
Отар усмехнулся:
– Какое это имеет теперь значение?
И снова выпил. Он пристально смотрел на Магду, не видя ее и думая совершенно о другом. Какой чужой была она сейчас и неинтересной, пустой и жалкой.
Магда чувствовала, что она здесь лишняя. У всего в комнате было определенное назначение, у стола, у стула, у кровати, у шкафа. Только она, Магда Брегвадзе, была ненужной. Она ничего не значила для Отара, даже как собеседница. Девушка взглянула на часы – начало третьего.
Она подняла на Отара грустные глаза и нерешительно вымолвила:
– Я пойду.
– Куда? – очнулся Отар.
– Домой.
– Какое время идти домой? Сейчас же стели постель. Ложись на кровати, а я устроюсь на диване.
– Я лучше пойду, провожать не надо.
– Перестань дурить.
Отар стал стелить постель. Магда молча отстранила его и взялась сама.
– Брось на диван простыню, я ею накроюсь, в такую жару больше и не надо.
Магда постелила.
– Я приму душ, можно? – спросила она.
– Как угодно. Полотенце там же.
Магда пошла в ванную. Отар выключил свет. За окном сразу обозначилась улица, озаренная блеклым светом фонарей. Он снова налил коньяку. Едва набралось на рюмку. Выпил. Почувствовал, что пьян. Хотелось не думать о Нате, но ничего не получалось.
«Сейчас Ната спит. Волосы рассыпались по подушке. Губы приоткрыты. Дыхание чисто и безмятежно. Может быть, ее мучает сон, кошмарный сон, и она не знает, что ему суждено сбыться. Она не знает, что все уже предопределено».
Город спал. Тишина изредка нарушалась шуршанием шин проезжающей машины.
Магда осторожно вошла в комнату и скользнула в постель.
– Ты все еще на ногах? Я думала, ты лег, – сказала она.
Вместо ответа он нащупал пачку сигарет. Она оказалась пустой. Встал, выдвинул ящик и достал новую.
– Ложись, Отар. Уже поздно. Скоро рассветет. Вставать надо рано.
Отару вдруг стало жалко Магду, он присел на край кровати и погрузил пальцы в ее прекрасные, влажные еще волосы. Затем, пристально глядя в глаза, провел ладонью по щеке девушки. Магда замерла, как кошка. В слабом сиянии света из окна странно блестели ее глаза. Отар наклонился и прильнул к ее губам. Скоро он почувствовал, что Магда не отвечает на его поцелуи. Он поднял голову. Поглядел на нее. Глаза Магды были открыты и смотрели прямо.
– Не надо, Отар, не стоит утруждать себя из вежливости. Не такая я дурочка, как тебе кажется. Ты сейчас где-то далеко отсюда. Не стоит. Иди спи.
Отар смутился. Затем на лице его появилась такая ласковая улыбка, что Магда, боясь расплакаться, закрыла глаза. Отар наклонился, поцеловал девушку в лоб, осторожно встал и направился к дивану.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
1
Прекрасное настроение не оставляло Тамаза с самого утра, ему не сиделось на месте. Много раз он принимался за свое любимое занятие – пробовал решать в уме дифференциальные уравнения. Но влетавшие в комнату цифры путались и уносились вспять. Он зажмурился – пустота, ни серого неба, ни стаек цифр, и снова размыкал веки…
«Что со мной, не заболел ли я?» – подумывал он. Ничего похожего. Наоборот, все в нем пело, ликовало, никогда он не чувствовал себя так легко и радостно. Он не мог дождаться конца рабочего дня. Кое-как время истекло, но тут академик Боцвадзе собрал производственное совещание. Тамаз сидел отрешенно. Все проносилось мимо него. Наконец совещание закончилось.
Он медленно брел по улице, пристально глядя себе под ноги. Изумительное настроение, владевшее им с утра, не оставляло его. Он не помнил, сколько времени прогулял по городу. Внезапно осознал, что весь день ждал чего-то. Огляделся и поразился – на улице не было ни души. Взглянул на часы – нет восьми. Проверил их, не остановились ли. Солнце только что зашло. Почти сразу опустились сумерки. Стало тихо. На небе ясно вырисовалась полная луна. Она показалась Тамазу чересчур большой и низкой, как тем вечером, когда он в проливной дождь возвращался из Строительного института. Он медленно, очень медленно поднимался вверх по улице, мягко ставя ступни, и неожиданно услышал, как постукивают о камни гвоздики на каблуках. Неужели они всегда так стучат? Он несколько удивился неожиданному открытию.
В начале своей узкой, короткой улочки, освещенной желтоватым светом, он заметил девушку. Редкие фонари едва мерцали. Бог знает сколько раз проходил он здесь, но только теперь заметил, что на ней не растет ни единого дерева. Никогда не обращал внимания и на то, что мостовая выложена камнями. Несмотря на сумерки, что-то знакомое привиделось ему в стройной фигурке девушки. Девушка медленно приближалась. Их шаги звучали в унисон. Она вдруг остановилась, и Тамаз невольно замер на месте. Их разделяло не более двадцати шагов. Некоторое время они смотрели друг на друга. Тамаз ощутил в ногах слабость – перед ним стояла Медея Замбахидзе. Ему хотелось шагнуть вперед – ноги не повиновались, как бывает в сновидениях, когда убийца настигает тебя, а ты не можешь ни убежать, ни сдвинуться с места. «Может, я сплю?» – подумал Тамаз. Но разбираться было некогда – Медея робко двинулась к нему. В двух шагах она снова остановилась. Какое прекрасное, какое измученное лицо было у нее, какие пленительные усталые глаза! Тамазу хотелось кинуться к ней, подхватить на руки и унести ее далеко-далеко, на край земли…
– Медея! – чуть слышно выдохнул он.
– Тамаз! – Медея преодолела эти два шага и уткнулась головой ему в грудь.
– Здравствуй, Медея!
– Здравствуй, Тамаз!
– Я знал, что встречу тебя!
– И я знала, Тамаз!
– Пойдем, пойдем куда-нибудь. Можем подняться ко мне, если не торопишься.
– Мне некуда торопиться, Тамаз!
Они шли молча. Тамаз Яшвили не мог осмыслить, что происходит. Он по-прежнему боялся проснуться и убедиться, что все это сон. Но нет, это не было сном. Рядом с ним была Медея. Он слышал ее дыхание, чувствовал тепло ее тела. Будто не было пролетевших лет, будто ничего не случилось, будто все так и должно было быть.
Тесно прижавшись друг к другу, они поднялись по старой, небольшой лестнице. Тамаз осторожно опустил руку в карман, боясь, как бы Медея не подняла голову с его плеча. Неловко сунул ключ в скважину и тихонько повернул. Послышался мелодичный перезвон. Медленно, словно открывая вход в таинственную пещеру, растворилась тяжелая дубовая дверь. Они бесшумно переступили порог. Тамаз включил настольную лампу. Медея неуверенно прошла вперед и оглядела комнату. Потом положила руку на громоздкий, резной буфет.
Господи, как преобразился этот допотопный, топорной работы, не любимый Тамазом буфет, будто стояла Медея в храме перед величественным органом…
И тут волшебные звуки встрепенулись в комнате, словно где-то далеко ударили в колокол. Тамаз догадался – били часы. Прислушался – девять.
«Как рано, оказывается! Почему же на улице не было ни одного человека?»
Медея распустила подобранные волосы. Нагнулась, сняла туфли и мягко подошла к старинному покойному креслу, точно опасаясь спугнуть чарующий звон колокола.
Тамаз в оцепенении не трогался с места, не в силах ни сделать шаг, ни вымолвить слово.
Медея опустилась в кресло, положила на подлокотники прекрасные, длинные руки. Откинулась на спинку. Длинные волосы упали на плечи. Господи, как хороша и как печальна она была! Тамаз Яшвили не знал, что красота может быть воплощением скорби…
Медея повернулась, прижалась щекой к спинке кресла. И сразу сделалась похожей на маленького, очень маленького ребенка.
Тамаза охватила глубокая жалость. Он не понимал, откуда взялось это сострадание, но жалел ее. Ему хотелось упасть перед ней на колени, покрыть поцелуями ее чудесные пальцы. Он долго стоял, боясь шевельнуться, на одном месте. А вдруг шаги разбудят ее, и все развеется? Неужели он спит? Неужели во сне видит дивные волосы Медеи? Нет, это был не сон. Скоро в окне показалась огромная, низко стоявшая желтая луна.
Он уловил ровное дыхание. Медея спала.
Тамаз неслышно приблизился к ней, заглянул в лицо, не решаясь разбудить. Затем медленно наклонился, взял ее на руки и бережно перенес на кровать. На цыпочках вернулся к буфету, вынул летнее полосатое одеяло и заботливо накрыл Медею. Медея шевельнулась, вытянула одну руку поверх одеяла. Тамаз замер, испугавшись, что разбудил ее. Пятясь на цыпочках, дошел до кресла, в котором минуту назад спала Медея. Обивка спинки еще хранила аромат ее волос.
Часы пробили двенадцать. Как быстро пролетели три часа! Вдруг, вместе с последним ударом, звук могучего колокола подхватили тысячи звонких колокольчиков, из белой церкви высыпали женщины и дети в белом, к паперти подкатили белые экипажи, запряженные белоснежными конями, по церковному двору вместе с детворой запрыгали белые овечки. Все сели в белые экипажи, белые кони тряхнули гривами и унеслись. Медленно растаял звук колокольчиков. Утих стук копыт и звон бубенцов. Все окуталось серым, и далеко, с края земли, поднялись несметные стаи птиц.
Стаи приближались. Но это же не птицы, это цифры! Цифры неслись и неслись со всех сторон. Тамаз Яшвили не помнил, чтобы они слетались в таком количестве. Они, играючи, собирались в группы, и каждая охватывалась взглядом. Он ощутил небывалый прилив сил. Словно удесятерились его возможности, словно разум стал более быстрым и гибким. Цифры плавно сменялись изображениями. Изображения – дифференциальными уравнениями. Потом на горизонте поднялись графические фигуры. Они вытягивались, извивались, скручивались, словно изображение на экране неисправного телевизора. Вдруг как будто чья-то невидимая рука настроила телевизор. Тамаз глазам не поверил – он увидел то, над чем так долго бился, увидел отчетливо и ясно, точно рукой прикоснулся к этим красивым графическим фигурам. Каким простым, понятным и определенным, оказывается, было все. Удивительно, почему до сих пор ему не приходило в голову использовать принцип максимума для доказательства этой теоремы? Неужели и Коши в XIX веке, а позднее и Миндингу, который первым выдвинул гипотезу однозначных определений сферы, было так трудно найти это решение? Неужели никто из ученых, бившихся над этой проблемой, не мог обнаружить, что если две изометричные, выпуклые поверхности однозначно проектируются на плоскость, то разница двух аппликат не может достигать ни строгого минимума, ни строгого максимума во внутренних точках поверхности?
Тамазу хотелось подпрыгнуть, закричать от восторга, но тут же вспомнил о Медее.
«Может быть, разбудить ее? Рассказать о моей находке? Интересно, она обрадуется? Очень обрадуется? Нет, спит, жалко ее, господи, как она устала!»
Тамаз смотрел на девушку. Медея не шевелилась. Дыхание ее было спокойным, очень спокойным.
Он бесшумно выдвинул ящик письменного стола и достал чистую бумагу. Обложил книгами лампу. Сейчас только узкий луч света падал на лист бумаги.
Тамаз строчил, боясь забыть или упустить что-нибудь. Он вычертил график и вывел первое заключение: «Изометрические, выпуклые замкнутые поверхности равны». За ним последовало второе: «Бесконечные изометрические выпуклые поверхности, кривизна которых 2π – равны». «Боже мой, до чего все просто! Неужели никто до сих пор не видел этого и не мог решить?»
Тамаз любовался цифрами и графиками, запечатленными на листе бумаги. Вот они, здесь, теперь не ускользнут. Сейчас они выглядели так просто, как заурядные интегралы, которые нудно выводят на досках преподаватели математики.
Тамаз поискал сигареты. Пачка была пуста, зато пепельница полна окурков.
«Когда я только умудрился выкурить?» – Он выключил лампу и устало откинулся на спинку кресла.
Послышался таинственный перезвон, и дверь медленно отворилась. Тамаз едва сдержал крик. В полуоткрытой двери стоял мужчина. Черный силуэт его едва выделялся на фоне бледнеющего неба. Он как будто насмешливо улыбался. Тамаз узнал его. Это был тот, редкозубый, с багровыми пятнами на лице… Тамаза окатило холодным потом, он не знал, что делать. Но пришелец вдруг исчез. Только дверь покачивалась на сквозняке. Тамаз затаив дыхание поднялся, прикрыл дверь и запер ее на замок. И тут вспомнил, что, войдя в дом, оставил ее открытой.
Приближался рассвет. Горы заметно отделились от неба.
2
Чуть свет Тамаз помчался к Отару Нижарадзе. Отар еще спал. Открыв глаза, он сразу догадался, что Тамаза привело что-то необычайное. Одолеваемый любопытством, Отар тем не менее лениво потянулся, не торопясь вставать. Потом медленно опустил ноги на пол, потянулся еще раз, помахал руками и направился в ванную.
На кухне Тамаз заметил банки с мацони.
– Ты же не любил мацони! Откуда столько банок?
– В последнее время я переключился на мацони. Если хочешь – ешь.
– Нет, не хочу.
– Уже позавтракал?
– Нет, просто не хочу.
– Что-то у тебя глаза странно блестят, а?
Тамаз смутился, покраснел, снял очки и принялся протирать их платком. Отар застыл от изумления – перед ним стоял щуплый, невзрачный незнакомец, совершенно не похожий на его друга.
Тамаз протер очки и снова надел их. Невзрачный незнакомец исчез. Перед Отаром снова находился всегдашний Тамаз Яшвили, обаятельный и умный.
Тамаз ерзал на стуле, ему явно не сиделось на месте. Отар давно не видел его таким оживленным. Он понял, что другу не терпится поделиться с ним чем-то.
– Отар, я женюсь! – выпалил наконец Тамаз.
– Женишься?! Что ты говоришь, когда?
– Сегодня, точнее, завтра, мы решили расписаться завтра.
– Поздравляю! – искренно обрадовался Отар. Ему давно хотелось, чтобы Тамаз обзавелся семьей. Он понимал, что его застенчивому, житейски беспомощному и честному другу нужна верная подруга и помощница. – Кто она, я ее знаю?
– Прекрасно знаешь, – смутился вдруг Тамаз.
Смущение его не понравилось Отару.
– Кто же все-таки?
– Медея, Медея Замбахидзе! – Тамаз поглядел на друга.
Отар оторопел. Помолчал. Потом достал сигарету, закурил, глубоко затянулся и пустил дым в потолок. Положив ногу на ногу, он держал в пальцах спичку до тех пор, пока она не сгорела совсем, затем бросил ее в пепельницу.
– Когда ты решил это? – спросил он.
– Вчера, – тут же ответил Тамаз.
Его подмывало рассказать все подробно, как он встретил Медею на улице, как прекрасна и беспомощна была она, как несчастна. Но он сдержался и нервно повторил:
– Вчера, вчера вечером.
– Чего ты нервничаешь? Успокойся! Окончательно решил?
– Окончательно. Дай сигарету.
Отар протянул ему сигарету. Тамаз закурил. Молчали. Отар, не обращая внимания на друга, сосредоточенно думал, упорно глядя на стену. У Тамаза колотилось сердце, он, как приговора, ждал, что скажет друг.
– Ты не женишься на Медее, Тамаз!
– Отар, ты понимаешь, что говоришь?
– Если-бы не понимал, не говорил. Ты не женишься на Медее. Она недостойна тебя. Знаю, ты любишь ее. Любишь очень давно. Но если ты мужчина, возьмешь себя в руки. С чем-то ты обязан считаться.
– Под «чем-то» ты, вероятно, подразумеваешь людей, не так ли?
– Прежде всего я подразумеваю твое самолюбие! А затем – и людей!
– О моем самолюбии не беспокойся. Что же касается людей, я ни перед кем не обязан отчитываться в личных делах.
– Не кричи! – спокойно одернул его Отар. – Напрасно ты думаешь, что крик придаст твоим словам большую убедительность. Но знай, на Замбахидзе ты все-таки не женишься. Не будем касаться ее биографии, оставим в покое ее прошлое, изобилующее не очень похвальными эпизодами. Можешь закрыть на все глаза. И все-таки она тебе не пара, Тамаз. Тебе нужна подруга, верная подруга. Ты не из тех, кто может настоять на своем. Ты талантливый человек, перед тобой большое будущее. Тебе нужна подруга, которая станет опорой и поддержкой; нужна преданная жена, которая будет боготворить тебя. Медея Замбахидзе тебе не подходит.
– Отар! – вскочил Тамаз.
– Ты не исключение, всем неприятно слышать правду.
– Не в этом дело, меня бесит твой менторский, бесстрастный тон. Ты рассуждаешь так, будто я собираюсь купить отрез на пальто.
– Нет, тебя правда колет. Ты сам много раз испытал, как неприятно людям, когда им говорят правду в глаза. Если бы я одобрил твой выбор, ты бы облобызал меня, считая лучшим из людей. И все бы потому, что я опустился до лжи, которую ты так ненавидишь. Но я не стану кривить душой. Где она сейчас?
– У меня.
– Ах, уже у тебя! – Отар на мгновение задумался. – Сама пришла?
– Нет, я ее встретил на улице и привел. В конце концов, какое имеет значение, сама пришла или я привел?
– Для дела – никакого. Я только считал своим долгом сказать, что Медея тебе не пара. У нее мозги набекрень, она никогда не поймет, кто ты. В ее глазах Тамаз Яшвили будет самым никчемным из тех, с кем она до сих пор имела дело.
– Отар! – вскричал Тамаз, хватая друга за грудь. Оторвавшаяся пуговица покатилась по полу.
Отар и бровью не повел. Тамаз опомнился и с мольбой поглядел на него:
– Отар, прости меня, как брат, прости, я виноват, обидел тебя…
Отар горько усмехнулся:
– Наоборот, мой Тамаз, наоборот. Я очень рад. Безгранично рад, что наконец-то ты оказал сопротивление, а не ретировался по старинке. Это величайший прогресс. Правда, на сей раз ты ополчился против истины, но я не могу не отметить этой приятной перемены в тебе.
