Текст книги "Год активного солнца"

Автор книги: Гурам Панджикидзе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 47 страниц)

Женщины взяли Нану в полукольцо, чтобы не сидеть к нам спиной. Огонь от очага едва освещает их лица, лампочка под потолком моргает, но я тем не менее отчетливо вижу чеканный профиль Наны, ее густые, подчерненные мглой волосы, гибкую фигуру, туго обтянутую джинсами. Меня радуют восторженные лица женщин. Нана им явно пришлась по душе, и они не скрывают этого. Мне показалось, что женщины придирчиво осматривают ее всю от волос до кончиков пальцев на ногах и, удовлетворенные увиденным, покачивают головами.

Элгуджа попытался было пошутить, но шутка не удалась. Тогда он вспомнил какой-то забавный эпизод.

– Неужели тебе не надоело мусолить одно и то же, бедолага ты безродный! – съязвил Амиран.

Элгуджа умолк. Шутить ему явно расхотелось. Он понял: до тех пор, пока Нана не вернется к столу, всякая его попытка развеселить сотрапезников обречена на неудачу. Я смотрю на Нану Она стоит, прислонившись спиной к прокопченной стене.

– Я озябла, – виновато улыбаясь женщинам, говорит Нана и возвращается к столу.

Застолье вновь оживилось. И тамада с прежней лихостью хлопнул в ладоши:

– Эй, там, вина!

А я, уже никого не стесняясь, открыто смотрю на Нану. Я горд, что такая девушка, как Нана, со мной, здесь, в этом глухом селении. Мне хочется, чтобы Нана подсела ко мне поближе, чтоб я мог дотронуться до нее, прижать ее к своей груди. Пусть видят все мои близкие и соседи, какая девушка любит меня. Но любит ли? Конечно, любит. Иначе зачем ей было ехать со мной? И отчего у нее так блестят глаза? Конечно же она любит меня. Двух мнений быть не может – любит, и все тут. И я ее люблю! Люблю до безумия. Я готов выскочить во двор и сообщить звездам, что я люблю Нану Джандиери и никого больше на целом свете. Мне до чертиков обидно, что мои двоюродные братья не видели, как легко и грациозно несет она свое гибкое тело по улицам Тбилиси, как мягок и грациозен ее шаг, как выразительны движения рук. Впрочем, я и сам этого не видел, но убежден, что все именно так и есть. Да что убежден, я и сейчас, сию минуту, вижу, с каким чувством собственного достоинства плывет она по улице Ленина.

– Что-то мы топчемся на месте. А ну-ка, Сандро, равнение в рядах!

– Всегда готов, дорогой ты мой! – оживился Сандро.

– Можно, и я скажу пару слов? – попросил я Элгуджу, дождавшись окончания тоста Сандро.

– Воля твоя! – развел лопатообразными ручищами Элгуджа.

Я привстал и подхватил рог.

– Не надо из рога, родненький, – налетела на меня бабушка.

– Повремени минуточку, бабуля, – мягко отстранил я бабушку и протянул рог Элгудже.

Элгуджа как перышко поднял штоф одной рукой. Ничего себе, поработали на славу!

– Ты на Элгуджу не равняйся, он хоть кого перепьет, бык эдакий! – не отстает от меня бабушка.

– Ну, это мы еще посмотрим! – успокаиваю ее я.

Я чувствую, что улыбка просто прилипла к моим губам.

– Да брось ты этот рог! – говорит Сандро и умоляюще смотрит на меня, чтобы я перешел к нему алаверды.

– Пересядь ко мне! – прошу я Нану.

Девушка без лишних слов подсаживается ко мне. Лишь положив ей руку на плечо, я догадался, что стою. Никак не мог припомнить, когда и зачем я встал. Мне вовсе не хочется придать тосту излишнюю торжественность и приподнятость. Не убирая руки с плеча Наны и одновременно стараясь не обеспокоить ее, я опять сажусь. Не успел я сесть, как мой треногий стул накренился вперед и вправо. Значит, я порядком пьян, хотя совершенно этого не ощущаю. Во всем теле – поразительная легкость, настроение безудержно поднимается все выше и выше, чуть ли не до самых звезд. И рот до ушей. Помнится, я приготовился сказать значительный тост, и улыбка до ушей к нему не подходит, но что я хотел сказать, хоть убей, не помню. Ладонью я пытаюсь стереть улыбку с лица, но не тут-то было.

– Так мы тебя слушаем, говори же! – подбадривает меня Элгуджа.

Наконец-то мне удалось содрать улыбку с лица. Я облегченно вздохнул и оглядел сотрапезников.

– Два рога – это уж слишком! – напоминает мне про алаверды Сандро.

– Перехожу алаверды к Сандро!

– Да я же умру, Нодар, – расплывается в довольной улыбке Сандро.

Я радуюсь, что верно угадал его намек.

– Этим рогом я хочу выпить знаете за что? – тщетно силюсь припомнить я задуманный тост.

Тишина.

Я грустно смотрю в тарелку. Нет, положительно все начисто вылетело из головы.

– Ну говори, говори же, мы тебя слушаем!

Это Жорин голос.

От Жоры ничего не укроется. Я энергично мотнул головой и посмотрел на Жору. И он уже хорош.

– Дорогой мой Жора, знаешь, за что мы выпьем? Ах, да, алаверды я перехожу к Сандро, – во избежание недоразумений напомнил я, ибо Жора встрепенулся и приготовился подхватить мой тост. – Выпьем за то, что мы вместе. Не дай нам бог лишиться веселья и радости, которыми полна сейчас эта прокопченная дымом очага комната. – Я стоя осушаю рог.

– Не пей хоть до дна, родненький, – теребит меня за плечо бабушка.

– Да не мешай ты ему, бабуся. Будто не знаешь, что вино улучшает состав крови! – басит Элгуджа.

Перевернув пустой рог, я подбросил его и тут же поймал на лету. В предвкушении алаверды Сандро умильно щурится, но лицо его выражает тревогу, как бы я не позабыл, что должен перейти алаверды именно к нему.

– Садись, сыночек, – тянут меня худые бабушкины пальцы.

Нану я не вижу, но чувствую, как она смотрит на меня снизу вверх.

– Бабушка Нино, – ухмыляется Элгуджа, – ты знаешь, как играют в футбол без мяча? Все снуют и суетятся – туда-сюда, туда-сюда. Сделай хоть вид, что собираешься подбросить нам на стол кое-что. Я вот свою благоверную никак не обучу без мяча играть. Да и ты, я вижу, не мастак в такой игре.

– Индюк скоро поспеет. Не нести же мне его на стол недожаренным. Наберись терпения, – разгадала маневр Элгуджи бабушка.

Между тем Жора наполнил рог и протянул его Сандро.

– Ох, вот где моя погибель, – улыбается Сандро, предвкушая тост.

– «Мравалжамиеееер…» – затягивает Жора, прикрыв глаза.

Песня сладилась. Во всяком случае, так мне кажется.

Я посмотрел на Нану. Она улыбается, значит, и вправду у нас получается неплохо.

Только мы закончили петь, а Сандро уже опрокинул пустой рог.

– А теперь черед Амирана. Вина нашему Амирану!

Я посмотрел на Амирана. Не считая Владимира и Сандро, он самый старший за нашим столом. Он прекрасно знает, что настал его черед, но все же заметно волнуется. А может, мне просто показалось? Нет, он действительно волнуется и не сводит глаз с Сандро. Но стоило Сандро протянуть ему рог, как лицо его тут же разгладилось.

Я, вне всякого сомнения, пьян. У Сандро заплетается язык – он явно вышел из игры.

– Я пойду уже, молодежь! – провозглашает Владимир, с трудом поднимаясь со стула.

Его уход нарушает течение застолья.

– Я его провожу, – опираясь на плечо Жоры, чтобы не упасть, лепечет Сандро.

– На что это похоже, друзья! – кипятится Амиран, вручая Сандро пустой рог. – Пить так пить.

Сосо сидит не двигаясь и бессмысленно улыбается в ожидании рога.

– Ты что же, совсем онемел? – допытывается у него Элгуджа.

– Дорогой мой Нодар! – торжественно лепечет Сандро. – Не забывай, сынок, своего родного села! – и тянется поцеловать меня.

Слово «сынок» он произносит с особой теплотой, подчеркивая тем самым не только разницу в возрасте, но и свое расположение ко мне.

Сандро целует меня, на глазах у него появляются слезы.

– Садитесь, уважаемый Сандро!

– Вот только провожу Владимира и тотчас вернусь.

Владимир, наверное, уже давно дома. Слезы текут по щекам Сандро.

– Не забывай своего родного села. Жаль твою бабку. Ты ведь знаешь, какая женщина наша Нино…

– Пойдем домой, горемыка, не утомляй гостя. Может, хоть сейчас догадаешься, что пить тебе уже не по плечу, – с улыбкой выговаривает ему жена.

– Не забывай своих дедов и прадедов… – всхлипывает Сандро.

Жора стоит с рогом в руке и терпеливо ждет, когда угомонятся сотрапезники. Он прищурясь смотрит на плачущего Сандро, не зная, как его унять.

– Погоди уводить муженька, индюк уже поджарился, – всполошилась бабушка.

– И завтра успеется, – отвечает Мариам, подталкивая мужа к двери.

«Моя теща завещалааа…» – слышится со двора голос удаляющегося Сандро.

– Я пойду, Нодар, – улыбаясь говорит Элене.

– Дорогая Элене, это Нана, моя Нана! – говорю я.

– Хорошая девушка твоя Нана! – улыбается Элене.

В уголках ее глаз я замечаю созревающие слезы.

Элене целует Нану в лоб и уходит.

Я опускаюсь на свой треногий стул. Комната вновь покачнулась. Я изо всех сил держусь руками за свой стул, не давая возможности опрокинуться стенам. Я исподтишка смотрю на Жору. Впервые вижу, чтобы спящий человек пил вино из рога. Потом он вдруг сел, положил пустой рог на стол и свесил голову набок.

– Готов! – говорит Элгуджа, знаками показывая Сосо, что настал его черед пить из рога.

Сосо, по обыкновению, безмолвно осушает его. Он бодрится, пытается сидеть прямо, но стоит заглянуть ему в глаза, как все становится на свои места – и этот готов.

– Хоть бы война началась, что ли, – наполняет рог Элгуджа, на этот раз для себя. – Не то осоловели ребята от безделья!

– Чтоб у тебя язык отсох! – всерьез сердится на него жена.

– Прощай, трезвость! – Он пьет вино мелкими глоточками. Посередине делает передышку, но рога от губ не отнимает. Кадык на мгновение останавливается, но тут же вновь начинает сновать вверх и вниз. Рог осушен. Тыльной стороной ладони Элгуджа с довольным видом вытирает губы и вызывающе спрашивает Амирана: – Что ты на меня уставился, или я тебе задолжал что?

– Выпей за всех святых, если можешь, и дай отдохнуть гостям! – говорит Амиран, желая подчеркнуть тем самым, что он все еще трезв.

Но Элгуджа уже не слушает его.

– «Мравалжамиееер…» – затягивает Элгуджа.

Затуманенное сознание Жоры, видно, уловило мелодию песни, и он без перехода подтянул хриплым голосом. Голова его свесилась набок, оба глаза закрыты, но он поет и во сне. И, представьте, верно поет.

Широко раскинув руки, я вступаю басом. Я уверен, что пою здорово.

Неожиданно я почувствовал, что Нанины губы приблизились к моему уху.

– Какие вы все смешные-е-е! – шепчет она.

Какая музыка может сравниться с ее мелодичным голосом, полным радости и счастья.

«Какие вы все смешные!» – слышу я, и блаженное тепло разливается по всему моему телу.

Я просыпаюсь далеко за полночь.

Со сна я не сразу догадываюсь, где нахожусь.

Над головой небо, густо усеянное звездами.

Бабушка постелила мне на балконе.

Проснулся я от холода. Одеяло сползло. С головой накрываюсь одеялом, чтобы чуть-чуть отогреться. Сон как рукой сняло, и, увы, надолго.

– Что такое, сынок? – послышалось из маленькой комнаты, и вскоре показалась бабушка.

– Ты что же, не спишь? – изумленно спрашиваю я.

– Как же я засну, когда ты каждую минуту сбрасываешь одеяло. Что с тобой сделал этот ирод. Можно пить столько вина, я тебя спрашиваю? Нашел, с кем тягаться, да он за один присест пуд вина в себя вольет!

– Да и он тоже был хорош!

– Так-то оно так, но ты ведь с дороги, устал.

Ага, значит, Элгуджа был в норме.

– Голова не болит?

– Нет, все в порядке. А где Нана?

– Она в зале спит.

Я смутно вспоминаю, что бабушка увела Нану спать, когда мы куролесили во дворе.

– Присядь, пожалуйста! – прошу я бабушку. Потом я обнимаю ее и прижимаю к груди.

Я чувствую, что в ее иссохшем теле жизни осталось не больше, чем влаги в давно опорожненном кувшине. Еще немного, и кувшин совсем высохнет. Сердце мое болезненно сжимается.

– Какая замечательная девушка Нана! Кто она, сынок?

– Просто подруга! – тихо отвечаю я и на всякий случай натягиваю одеяло на голову – а что, если Нана тоже не спит? Мне не хочется, чтобы она слышала наш разговор.

Бабушка тихо смеется.

– Ну признайся, невеста она тебе, да?

– Что, понравилась?

– Мое слово ничего не решает.

– Ну скажи, понравилась, да?

Бабушка опять смеется вполголоса.

– Чего ты смеешься?

– Сказать по совести, не по душе мне, когда женщина в брюках ходит. Но кто меня спрашивает?

Молчание.

Потом бабушка наклоняется ко мне и едва слышно шепчет:

– Пока она не разделась, я ни шагу из комнаты. Ну и фигура же у нее, не сглазить бы, красавица, да и только.

Я довольно ухмыляюсь.

– Впрочем, чего это я, старая, тебе рассказываю. Ты, поди, получше меня про то знаешь.

Не говоря ни слова, я отрицательно мотаю головой. Ведь я и вправду еще не успел увидеть ее в платье.

– У нее такие длинные и нежные пальцы, что я ума не приложу, как она мчади месить станет, – продолжает бабушка шепотом.

Я смеюсь во весь голос.

– Да потише ты, как бы не проснулась она. Ну и молодец, хорошую девушку ты себе нашел.

– Да не находил я ее. Просто подруга она мне.

– Лги, да знай меру!

Бабушка помолчала.

– Чуток поправиться ей не помешает. Да разве ж можно так, за весь вечер и куска в рот не взяла.

И опять пауза.

– Она, надеюсь, беленькая? В темноте глаза мои плохо видеть стали. Мне она смуглянкой показалась.

– Это она на море загорела. А так она белая как снег, – успокаиваю я бабушку, зная, как высоко ценятся в деревне белокожие женщины.

– А какого цвета у нее глаза? – никак не может успокоиться бабушка.

– Глаза? Медовые.

– Медовые – это славно. Значит, и волосы у нее каштановые. Не по нраву мне, когда у белолицей женщины волосы черные.

– Да каштановые они, каштановые, только чуть-чуть подкрашены.

– Эх, это уж никуда не годится, сынок. Ты ей накажи, чтобы она больше не красилась. Краска волосы ей попортит.

– Я-то скажу, если она послушается.

– Что значит не послушается! Да разве ж может жена мужу перечить?!

«Жена», – теплая волна захлестнула меня.

– Сколько раз повторять тебе, бабушка, Нана мне подруга. Она никогда не бывала в наших краях. Вот я и привез ее сюда.

– А институт она кончила? – ловко пропустила она мимо ушей мои слова.

– Еще бы! Она теперь в аспирантуру поступать собирается.

– Дай тебе бог радости, сынок. Может, тебе еще одно одеяло принести?

– Нет. Вполне обойдусь и одним.

– Ну тогда спи.

– А я уже сплю.

– Если понадобится что, кликни, слышишь?

Я закрываю глаза и молчу. Бабушка уходит. И вскоре до меня доносится скрип тахты. Потом – тишина.

Мои мысли заняты Наной.

Нана.

Нана Джандиери.

Она здесь, рядышком, в каких-нибудь пяти-шести шагах. И окна и двери ее комнаты распахнуты настежь.

Интересно, спит ли она?

«Какие вы все смешныеее!» – слышу я Нанин голос.

Наверное, мы и вправду были смешные.

Но с какой нежностью произнесла она это!

Не натворил ли я чего? Помню лишь, как я, Элгуджа, Сосо и Амиран, обнявшись, плясали «перхули». А вот Жору поднять из-за стола не удалось. Вспоминается еще, как Элгуджа и Сосо, подхватив Жору, с песней направились по домам. Нет, кажется, все было чин чином.

Элене.

Как она поседела, как сдала! Я чувствую, как заливает мне щеки краска стыда.

«Какие вы все смешныеее!»

Неужели она спит?

Неужели она любит меня?

О чем она сейчас думает, если не спит, конечно?

Все окрест освещено мерцающим светом звезд. Одна-единственная лампочка мигает на приземистом электрическом столбе. А лежать нет никакой мочи. Встать бы, но малейший шорох разбудит бабушку. А спит ли она? Стариковский сон чуток, но и валяться в постели я уже не в силах. Я утыкаюсь лицом в подушку и, пытаясь заснуть, закрываю глаза. Ни о чем не думать, ни о чем. Заснуть, заснуть, заснуть.

А вокруг ни шороха. Не слышно ни собачьего лая, ни заполошного крика петухов. Но заснуть все же не удается. Я осторожно сажусь в постели. Вдали мерцает белое пятно церквушки.

А может, и не мерцает? Просто я знаю, что там должна быть белая церквушка, потому и кажется, что я ее вижу.

Гляжу в небо.

Кто знает, сколько космических частиц пронизывают пространство, наш дом, мое тело…

Что теперь делается в нашей лаборатории? Я опять ложусь и упрямо зажмуриваюсь.

Может, все, что мы пытаемся делать, – глупость? Стоит ли вообще вмешиваться в дела природы?

Видно, ночью напряжение в сети возрастает. Свет лампочки на столбе заметно усилился. Почему мне кажется неестественным свет этой жалкой лампочки, освещающий девственную природу моего села?

И так ли уж нужно взрывать динамитом горы? И вообще, нужна ли шоссейная дорога, постепенно, но неодолимо наступающая на родную деревушку?

Я теперь далеко отсюда, очень далеко. И я вижу, как вращается во мраке громадное тело нашей земли, завернутое в смертельный туман.

Я даже слышу со стон.

Нет, это не стон. Земля мычит, нет, не мычит, скрипит зубами, как несломленный мужчина во время пытки.

…Стонет земля, и я чувствую, как покалывают мне сердце тысячи электрических игл.

Я вижу, как четыре миллиарда человек терзают ее обессилевшее, утомленное, опустошенное тело. Режут, кромсают, рвут, потрошат. Сравнивают горы, сводят леса, вгрызаются в сердце. И вокруг остаются лишь траншей и развалины.

Я вижу землю с прокопченными легкими и перерезанными венами, истекающими кровью. Я вижу, как из превратившихся в сплошную рану, изъязвленных ущелий гноем вытекают отравленные реки.

Я слышу ужасающий скрежет. Потом земля покачнулась. Скрежет усилился. И вдруг оглушительный, леденящий душу треск. Земная ось переломилась надвое. Планета вздрогнула, потом резко опрокинулась. Моря и реки прорезали воздух и рухнули в черноту разверзшейся пропасти.

«Нодар», – слышу я издали знакомый голос.

«Нодар, Нодар!»

Нет, нет, это зовут не меня.

«Что с тобой, Нодар?»

Это Нана. Да, да, Нана, это ее голос окликает меня.

Я открываю глаза.

– Нодар, опомнись, это я – Нана!

Наверное, ее испугали мои бессмысленные, остекленевшие глаза.

Я окончательно прихожу в себя и улыбаюсь, жалко, через силу. Но Нана успокаивается.

– Не надо было мне столько пить.

Только сейчас я замечаю, что Нана выбежала ко мне босиком, наспех накинув одежду.

– Бабушка спит?

– Да, наверное, заснула. Иначе она услышала бы твои крики. Молчание.

Я не знаю, что сказать. И разве можно выразить словами чувства, обуревающие меня? И разве можно измерить и вычислить то состояние счастья, которое сейчас захлестнуло меня? Мне приятна заботливость Наны. Как привлекательны ее лицо, ее встревоженный и нежный взгляд! Постепенно она успокоилась, и я чувствую, как холод сводит ее тело.

– Я пойду.

– Да, да, иди, не простудись! – неискренне говорю я, страшась, что она и вправду уйдет.

Нана встает, медленно наклоняется ко мне, целует в лоб и уходит.

Скрип кровати.

Она здесь, рядышком. В каких-нибудь трех-четырех шагах. Под белоснежным одеялом пульсирует ее упругое тело.

Еще раз скрипнула кровать.

А потом тишина. Непривычная, мертвая тишина.

Может, она уснула?

Нет, не думаю.

Она еще даже не успела как следует согреться.

Интересно, о чем она думает?

Любит ли она меня?

А я? Люблю ли ее я?

Как легко было об этом думать, когда я был пьян. И как неловко сейчас, когда небо просветлело и земная твердь постепенно, но уже отчетливо отделилась от неба.

Люблю ли я ее? Не заблуждаюсь ли я? Неужели я влюблен? Неужели я еще в состоянии любить?

И опять в сердце мое вонзились тоненькие иглы.

Я закрываю глаза. Так лучше думается. И не так стыдно, когда вокруг темнота.

Если я и сегодня счастлив, если все это не кануло в небытие вместе с бурным вчерашним днем, значит, я действительно влюблен.

Эка?

Что скажет Эка?

Как она перенесет такой удар?

Я пытаюсь не думать об Эке. От стыда на лбу появилась испарина. Не я ли еще каких-нибудь полтора месяца тому назад твердил ей, что опустошен, что уже не в состоянии любить и влюбляться? И не говорила ли Эка, что стоит появиться на моем пути какой-нибудь девушке, и я тут же позабуду о своих словах?

«Не оглядывайся назад!», «Не оглядывайся назад!» – слышу я издали чей-то предупреждающий возглас.

Единственное спасение – не оглядываться назад, идти и не оглядываться.

Боже мой, разве не был я безмерно счастлив целых пять лет вместе с Экой? А потом, потом любовь выстудилась и ушла, исчезла, испарилась.

Может…

А может, и любовь к Нане испарится в один прекрасный день?

Нельзя оглядываться назад. Параллели всегда опасны. Параллели сходятся только в душе человека!

Не оглядывайся, ни в коем случае не оглядывайся!

Но…

Но можно ли отмахнуться от дней, полных счастья? Можно ли навсегда отсечь от себя и позабыть женщину, которую ты так любил, которая так любила тебя и которая подарила тебе столько счастливых мгновений? Можно ли начисто вытравить из сердца и из памяти женщину, которая придала смысл твоему существованию и оправдала твое рождение в этом грешном мире?

Нет, назад оглядываться нельзя. Единственное спасение – ни за что не оглядываться назад. Иначе… Иначе… Иначе шаг, сделанный Леваном Гзиришвили, станет неминуемым…

Эка!

Что я наделал!

И вновь скрипнула кровать. Под белоснежным одеялом заворочалось упругое тело Наны. До нее всего лишь несколько шагов… Я отчетливо слышу, как бьется Нанино сердце, как пульсирует ее тело.

И сладостное ожидание счастья захлестывает меня.

Крик петуха.

Хриплый, уверенный крик.

Я открываю глаза. Звезд на небе уже не видно. Чья-то невидимая рука стерла их и выкрасила небо в светло-голубой цвет.

Крик петуха повторился.

Это Амиранов петух. Хриплый, надсадный крик прорезает тишину.

И наш петух во весь голос вторит ему.

Перекличка петухов прокатилась по всей деревне, и на балконе появилась бабушка. Я закрываю глаза, притворяясь спящим. Она посмотрела на меня и крадучись направилась к лестнице.

А петухи не унимаются. На востоке сверкнуло солнце, и тут же раздалось глухое мычание коров.

Я осторожно встаю, боясь разбудить Нану. Быстро одеваюсь и на цыпочках иду к лестнице. Взгляд невольно скользит к окну, возле которого стоит Нанина кровать. И я вижу каштановые волосы, разметавшиеся по белоснежной подушке. Нана спит.

Я спускаюсь во двор.

Внезапно раздался взрыв динамита, и воздушная волна полоснула по рамам. И еще взрыв, потом третий, четвертый.

Грохот сначала распластался в воздухе и, чуть помедлив, хлопнулся о скалу. Это прокладывают дорогу к баритовым рудникам. На далекой скале оголился лесной склон, словно кто-то содрал с него квадратный лоскут кожи.

Во дворе под ореховым деревом я заметил колоду, присел на нее и закурил.

Желтый ленивый яд вползает в легкие.

Из хлева раздается мычание коровы. Я слышу, как бьется о стенки ведра пенистая струя молока.

Взрывы динамита сменились лязгом бульдозеров.

Из хлева показалась бабушка с беловерхим ведром в руках.

– Ты уже встал, сынок? – шепотом спрашивает она, видно боясь разбудить Нану.

– Да.

– Куда торопиться, поспал бы еще.

– Не спится.

– Голова не болит?

– Отчего бы ей болеть?

– И какое только чудовище сидит в брюхе у твоего братца? Как в бочку льет! Вино не то что человека, и квеври ломит.

Я улыбаюсь.

– Нана спит?

– Еще как!

– Не буди ее сынок, пусть отоспится.

Меня переполняет радость. Мне удивительно приятно, что бабушка с такой заботливостью говорит о Нане, печется о ее покое.

Бабушка осторожно устанавливает ведро на деревянном настиле и направляется ко мне.

– Что это ты спозаранку травишь себя этой гадостью? – говорит она и гладит меня по лицу своими сморщенными руками. И печально улыбается.

Я бросил сигарету, встал и крепко обнял бабушку за плечи.

Сердце у меня болезненно сжалось, в горле застыл комок. Я физически ощутил, что жизни в этом теле осталось не больше, чем влаги на стенках давно опустевшего кувшина. Еще немного, и она навсегда высохнет, испарится.