Текст книги "Год активного солнца"

Автор книги: Гурам Панджикидзе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 47 страниц)

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

Зазвонил телефон. Тамаз не поднял головы. Ему никто не звонил, и он решил, что это снова приятели референта. Они звонили часто, и каждый раз он долго объяснял, что референт здесь уже не работает. Со временем телефонные звонки раздавались все реже, а последние два дня телефон вообще молчал. Снова раздался звонок. Углубленный в вычисления, Тамаз машинально снял трубку. Хотел было произнести заученную фразу о референте, но что-то недоброе почудилось ему в женском хихиканье.

– Да, да, – сказал он.

– Вы Тамаз Яшвили?

– Да, кто это?

– Ваша доброжелательница.

– Слушаю вас.

– Идите скорее в гостиницу «Колхида». Там в четыреста втором номере вы найдете вашу супругу в обществе одного молодого человека.

Долго раздавались в трубке прерывистые гудки. Прижимая ее к уху и не меняя позы, Тамаз в оцепенении смотрел на старую мраморную пепельницу. Потом, придя в себя, медленно опустил трубку и уткнулся головой в ладони, ощущая в груди тупую боль, – казалось, там что-то оборвалось. Он ни о чем не думал, ничего не соображал. Затем перед глазами возникла Медея. Как она улыбалась, провожая его на службу, как нежно погладила по щеке. Неужели притворялась, неужели ее ласковая улыбка была обманом? Неужели зло может быть таким красивым?

Тамаз уже шел к гостинице, шел машинально, как будто кто-то тащил его насильно, иначе бы запомнил, как прошел столько улиц, как пересек площадь Героев, как сел в такси, как очутился на четвертом этаже гостиницы «Колхида». Лишь когда дежурная спросила, кто ему нужен, осознал, где он.

Тамаз пришел в себя и, растерявшись, еле придумал, что ответить. Соврал, будто должен встретиться здесь с другом. К счастью, неподалеку он заметил полукруглую нишу с диванчиком в глубине.

Тамаз не знал, в какой стороне находится четыреста второй номер, но из ниши можно было незаметно наблюдать за всеми, выходящими из обоих коридоров. Если специально не заглядывать в нишу, обнаружить его было трудно. Как медленно тянулось время! Тамаз то и дело поглядывал на часы. Всего пять минут сидит он на этом диванчике, а кажется, что находится здесь с самого утра. При каждом звуке шагов его обдавала ледяная волна.

«Может быть, меня разыграли, разве мало на свете завистников? Может быть, какая-либо из ее прежних приятельниц решила посмеяться надо мной? Боже, пусть бы так, пусть бы все это оказалось злым, идиотским розыгрышем. Какое это будет счастье!.. А вдруг она в самом деле здесь, в четыреста втором, в нескольких шагах от меня?»

Он боялся думать дальше, чтобы даже на миг не представить то, что происходит сейчас в нескольких шагах от него.

Ужасно медленно тянулось время.

Потом все произошло мгновенно. Тамаз услышал знакомый смех. За ним последовал стук захлопнувшейся двери. В коридоре показалась Медея с незнакомым русым парнем на голову выше ее. Обняв Медею, он с улыбкой заглядывал ей в глаза. На нем был тренировочный костюм, он, видно, не собирался выходить из гостиницы. Они спустились по лестнице. Теперь Тамаз видел их со спины. Вернее, мощные плечи парня и прильнувшую к его боку Медею.

Остального Тамаз не помнил. Когда он пришел в себя, не сразу разобрался, где он. Над ним склонился врач в белом халате. Тамаз удивленно огляделся. Вот – дежурная, вот еще один человек в белом халате, вот… И он сразу вспомнил все – на него глядел тот самый русоволосый красивый молодой человек. Вид у него был озабоченный, в глазах сквозила тревога.

Увидев, что Тамаз открыл глаза, он спросил:

– Не сообщить ли кому-нибудь?

Тамаз промолчал, не сводя с молодого человека пристального взгляда.

– Может быть, позвонить кому нибудь? – снова спросил русоволосый.

Вместо ответа Тамаз повернулся к врачу:

– Помогите мне встать.

Молодой человек опередил врача. Сильной мускулистой рукой обхватил Тамаза за спину, вторую руку просунул под мышку и приподнял. Словно электрический ток пробежал по телу Тамаза от его прикосновения.

– Убери руки! – резко сказал он.

Молодой человек холодно отстранился. Некоторое время Тамаз стоял неподвижно – кружилась голова. Боясь упасть, он держался из последних сил.

– Если хотите, отвезем вас домой, – предложил врач.

– Спасибо, не нужно. – Тамаз доплелся до стола дежурной и присел.

Врачи собрали инструменты и ушли. Русоволосый молодой человек не знал, что ему делать, то ли остаться и помочь Тамазу, то ли вернуться в номер.

Тамаз снял трубку телефона.

Молодой человек счел, что он уже не нужен, и удалился.

Тамаз медленно набирал номер, словно с трудом припоминая каждую цифру.

Отар Нижарадзе взял трубку. Тамаз сразу узнал голос друга, сердце его сжалось, на глазах выступили слезы.

– Слушаю, слушаю! – который раз повторял Отар.

Тамаз не мог произнести ни звука, он сидел, сжав зубы, и слезы текли по его лицу.

2

По вечерам буфет на четвертом этаже гостиницы «Тбилиси» почти всегда пустует. В это время все предпочитают ужинать в ресторане. Поэтому друзья любили приходить сюда. Они всегда занимали давно облюбованный столик в углу.

Тамаз Яшвили выглядел очень спокойным. Невозможно было представить, что каких-нибудь три часа назад он пережил страшное потрясение. Отар нежно поглядывал на друга. Они не виделись около трех недель. Все это время Отар твердо верил, что рано или поздно Тамаз придет мириться, и не скрывал радости, что этот день настал так быстро. Тамаз радовался, что друг ничего не заметил, и удивился своему спокойствию.

– Сколько мы не виделись, Тамаз, я соскучился по тебе, – сказал Отар и положил руку ему на плечо.

– И я соскучился, очень. Ты не поверишь, как я соскучился! – с грустной улыбкой признался Тамаз. Он почувствовал угрызение совести, в горле встал ком. Какой приветливой и ласковой была улыбка Отара. Сколько тепла и нежности было в его умных карих глазах. Тамазу вспомнилась Медея. Разве утром и ее улыбка не была такой же теплой и непорочной, полной ласки, нежности и застенчивости? Разве не должна как-то отличаться улыбка доброго и злого человека, улыбка честного и негодяя?

– Ты не представляешь, как я обрадовался, когда услышал твой голос. Что же все-таки случилось, почему ты сразу повесил трубку?

– Я звонил из автомата, там выстроилась длинная очередь, а ты ведь знаешь наши автоматы, больше двух минут прорывался к тебе, – соврал Тамаз и печально улыбнулся собственной лжи. «Видимо, мы не можем прожить без того, чтобы не соврать хоть однажды. Безобидная ложь…» – Тамазу невольно пришла на ум Отарова классификация лжи.

Отар разлил шампанское и чокнулся с Тамазом:

– Будем здоровы!

– Как продвигается твой роман?

– Понемножку.

– Как дела на студии?

– Нашел о чем вспоминать, позавчера получил расчет.

– Как? Какие-нибудь неприятности?

– Больше чем неприятности. Короче говоря, неделю назад вынудили меня оставить работу. Сегодня случайно заглянул туда, и в это время ты позвонил.

– И ты с твоим характером так легко сдался?

– Ты прекрасно знаешь, что я легко не сдаюсь. Но сейчас я впутался в другое дело. Одним словом, не стоило поднимать шума. Ну, выпьем!

Выпивая вдвоем, они не провозглашали тостов. Снова наполнили бокалы. Отар отставил пустую бутылку на край стола и показал буфетчику – принеси еще. Буфетчик поднялся и принес шампанское. Отар потрогал бутылку, холодная или нет. Не понравилось. Он взглянул на буфетчика и покачал головой:

– Эх, Гриша, Гриша, где твоя совесть?

– Детьми клянусь, только что получил. Не успел охладить.

– Хотя бы ледку принес.

– Сию минуточку!

Буфетчик принес лед. Отар положил один кусок в бокал Тамаза, другой – в свой.

– А как ты? Как твои дела? – спросил он.

– Ничего, все по-старому, – сразу помрачнел Тамаз, испугавшись, как бы разговор не перешел на него, и поспешил сменить тему: – Да, действительно…

Он не успел закончить фразу, как в буфет вошли двое мужчин. Один из них, высокий, загорелый, кудрявый, кинулся прямо к Отару.

– Привет, Отар! – закричал он и, подбежав, обнял Нижарадзе. – Как твои дела, где ты, как ты? Сколько лет, сколько зим! Знакомьтесь, мой друг.

Кудрявый пожал руку Тамазу и представил своего спутника, маленького горбуна.

Тамазу не хотелось никого видеть, ему было неприятно вторжение посторонних. Он не преминул подчеркнуть это, насупился и налег на колбасу. Кудрявый, которого Отар называл Гиви, даже не заметил обиженной мины Тамаза. Он принес два стула, один занял сам, по второму хлопнул ладонью, приглашая горбуна.

– Гриша, тарелки! – крикнул Отар буфетчику.

– Не надо тарелок, пусть только бокалы принесет, мы на минутку, – сказал кудрявый и повернулся к горбуну. – Миша, дело за тобой, шампанское и прочее…

Горбун направился к стойке.

– Мой пациент, – понизив голос, кивнул на горбуна кудрявый, – на пару минут забежали, я тут Грише остался должен, вчера угощал гостя из Москвы..

Горбун рассчитался с буфетчиком, и тот принес четыре бутылки шампанского.

– Чего ты все сразу притащил, нагреются ведь. По одной надо было! – сказал Гиви буфетчику, пригладил волосы и обратился к Отару. – А ты чего торчишь в городе, на море сейчас девочек на любой вкус… – Затем снова повернулся к буфетчику: – Хозяин, бокалы забыл!

Буфетчик, извиняясь, принес бокалы. Гиви налил всем и подмигнул Отару.

– И этот был моим пациентом. Да, что я тебе говорил, почему ты не на море? Вся тбилисская шантрапа в Гаграх. Хорош цыган, небось бархатного сезона дожидаешься? Будем здоровы, всего нам доброго, да здравствует наша хлеб-соль! Миша, твой тост! – Кудрявый поднес к губам бокал.

Горбун пробурчал что-то и слегка пригубил вино.

– Этой зимой я поеду в Москву. Хочешь, поедем вместе. Зимой легче всего знакомиться с москвичками.

– А летом чем труднее? – насмешливо спросил Отар.

– Скажешь тоже! Зимой – другое дело. – Кудрявый не обратил внимания на насмешку. – Приходишь на каток, садишься, как заправский охотник в засаде. Только какая-нибудь споткнется и упадет, быстренько подскочишь, поднимешь, отряхнешь снег со свитера, проявишь внимание, вот и знакомы. Ну, не буду надоедать. Надумаешь, звони, я работаю там же. Еще раз всего вам хорошего: счастливо нам уйти, а вам остаться! – Гиви чокнулся с горбуном.

– Подожди! Мы с тобой холостяки. Давай выпьем за благополучие твоего друга, пожелаем счастья его жене и детям!

Горбун смутился, сначала что-то вроде удовольствия промелькнуло на его лице, но он тут же неловко сморщился.

– У меня нет жены, – смущенно произнес он и залился краской.

Удивленный Отар бросил взгляд на его обручальное кольцо.

– Это просто так, – догадался Миша.

– Тогда и ты будешь членом нашего «клуба»! – моментально выкрутился Отар из неловкого положения.

Выпили. Гиви со своим горбатым приятелем удалились. Стало тихо. Буфетчик унес лишние бокалы и пустые бутылки.

– В Тбилиси негде спрятаться, чтобы поговорить с глазу на глаз, – недовольно проговорил Тамаз.

– Ты все еще не смирился с этим! – засмеялся Отар и протянул другу сигареты.

– Жалко мне горбатого.

– Убедился, как люди живут? Вчера угощал здесь гостя, а сегодня привел пациента и заставил за все расплатиться.

– Нет, не поэтому.

– Знаю, за что жалеешь. За то, что он надел обручальное кольцо. Тоже хочется всем показать, что и он, дескать, не хуже других.

– Ты слишком жесток, Отар.

Тамаз не пил. Время от времени он поправлял очки да жадно затягивался сигаретой.

– Что такое жизнь? Для чего люди соперничают с кем-то, злобствуют, завидуют? Не лучше ли спокойно идти своей дорогой, прожить свою жизнь мирно?

– Чем рассуждать о жизни, лучше выпить да поговорить на более легкую тему. Но ничего не поделаешь. И сам много думал над этим и пришел к одному мудрому заключению. – Отар помешал в бокале стебельком петрушки. Шампанское в бокале наполнилось пузырьками газа.

– Из-за них не люблю шампанское. – Он указал на пузырьки. – Итак, тебя интересует, что такое жизнь? Сложный вопрос. Значительно сложнее, чем математика. Я знаю, ты проштудировал множество философских книг, но и я могу высказать свое мнение по этому вопросу. Не так ли, Гриша?

– Чего изволите? – встрепенулся буфетчик.

– Подойди, посиди с нами минуточку да прихвати с собой бокал.

– Неудобно, дорогой, вдруг кто-нибудь придет.

– Сядь рядом, говорю.

Гриша принес бокал и, отдуваясь, опустился на стул. Отар налил ему шампанского.

– Дядя Гриша, сколько тебе лет?

– Шестьдесят семь скоро.

– Сколько лет работаешь в буфете?

– Сколько себя помню, дорогой. Мальчишкой был, когда отец взял меня помогать ему.

– Сколько раз ты был в отпуске?

Буфетчик осклабился.

– Чего ты смеешься?

– Эх, сынок, отпуск не для меня выдуман. Ноги вон как распухли. Неделю пролежал в больнице, не выдержал, сбежал. Делу не могу изменить.

– А что, буфет без тебя пропадет?

– Пропасть не пропадет, а семья?

– Тогда уточни и скажи, семью, мол, содержать надо.

– Это ты верно.

– Дядя Гриша, ты бываешь в театре или кино?

– Я и дороги в театр не знаю, где она.

– Судя по твоему слуху, ты, должно быть, в опере частый гость?

Толстый буфетчик поперхнулся со смеху и отпил шампанского.

– Тоже нет. Книги хоть читаешь?

– Книги не про нас писаны.

– Все ясно! – Отар повернулся к другу: – Как ты думаешь, мой Тамаз, мог бы этот человек ежегодно пользоваться отпуском? Отдохнуть, поправить здоровье? Мог бы, но ему и в голову не приходит такое. Восемнадцать часов в сутки торчит он в этом проклятом буфете. Восемнадцать часов в сутки наблюдает, как пьют и едят, и так – на протяжении десятков лет. Но и в его профессии есть своя романтика. Для Гриши она заключается в том, как бы обсчитать клиента и набить свой карман.

– Кого это я обсчитал? – обиделся буфетчик.

– Гриша, минуточку внимания. Мы тут обсуждаем один философский вопрос. Ты знаешь, что такое философия? Не думай, что вся философия состоит в том, чтобы нарезать сулгуни как можно тоньше. – Отар повертел перед носом буфетчика прозрачным ломтиком сулгуни. – Ты не ради зарплаты корпишь здесь, а деньги делаешь. Если бы ты сидел на одной зарплате, ты бы и отпуском пользовался. Но ты делаешь деньги, и чем больше их у тебя, тем ненасытнее становится твоя душа, тебе уже не хочется терять ни одного дня. Деньги – это магнит, мой Гриша. А сейчас не мешай, а то знаешь! – погрозил пальцем Отар и повернулся к Тамазу. – Все его умственные и физические потребности сводятся к одному, – как можно больше заработать. Кроме денег, его ничто не волнует. Затем он строит себе великолепный дом, обставляет его дорогой мебелью. В семье никто не интересуется музыкой, но непременно покупается инструмент. Рояль уставляется хрустальными вазами. Меняется мода – он набивает книгами резные шкафы. Одним словом, дом процветает. Приходят в гости то брат, то сват, то односельчанин, то друзья и знакомые. Полное благополучие – всех гложет зависть. Ползет слух, что Гриша сказочно живет, что дом у него – полная чаша. Теперь слушай внимательно, я перехожу к философскому обобщению моих наблюдений. Но, прежде чем я ознакомлю тебя с ними, давай, пожелаем долгих лет жизни нашему Грише, послужившему наглядным примером моей теории.

Отар чокнулся с Тамазом, затем с буфетчиком.

– Будь здоров, дядя Гриша! Всего тебе хорошего! И перестань гробить себя ради этих проклятых денег, немного поживи по-человечески, хоть на старости лет оглянись вокруг!

Тамаз сказал три слова: «Будьте здоровы, батоно!» – ради приличия поднес бокал к губам и снова поставил на стол.

В буфет вошел мужчина в тренировочном костюме, видимо, проживающий в гостинице.

– Дядя Гриша, скажи спасибо и займись клиентом.

– Будьте здоровы, дети, всего вам доброго! – Гриша встал, унес полный бокал шампанского, спрятал его в шкафчик и вежливо обернулся к посетителю.

– Гриша нам пока не нужен. – Отар снова наполнил свой бокал, – На чем я остановился? Да, приходят братья, родственники, односельчане, друзья-приятели, смотрят на его великолепие и проникаются почтением. И Гриша испытывает тогда чувство превосходства – как награду за все мучения. Он и дальше будет гробить себя, укорачивать свою жизнь, чуть ли не сутками торча в этом буфете, лишь бы и впредь чувствовать, что он выше кого-то, лишь бы и впредь наслаждаться своим преимуществом перед близкими, знакомыми.

Отар взял лежащую на столе пачку сигарет, закурил и спросил друга:

– Не скучаешь?

– Наоборот, – улыбнулся Тамаз.

– В прошлое воскресенье мы ездили охотиться на перепелок. В компании со мной было еще четверо. У троих, как и у меня, простые «тулки». А у одного, хозяина машины, как выяснилось позже, – «голанд-голанд». Он за это ружье отвалил две тысячи, двадцать тысяч на старые. Скажи, не все ли равно, из какого ружья стрелять по перепелке? Но нет, он не пожалел таких огромных денег, чтобы наслаждаться чувством превосходства. Вся соль тут не в том, что у него «голанд-голанд», а в том, что ни у одного из нас нет такого. Если бы и у остальных были «голанды», чего бы стоило его ружье! Понятно?

– Понятно! – усмехнулся Тамаз.

– Почему ты улыбаешься?

– Меня удивляет твоя способность, вернее, я завидую тебе. Я никогда не могу судить обо всем с таким юмором.

– Какой уж тут юмор, я отлично помню время, когда во всем Тбилиси насчитывалось сто семь квартирных телефонов. Ты должен хорошо помнить, что означало тогда иметь собственный телефон.

– Помню, – кивнул Тамаз.

– Для тебя не секрет, что телефон необходим только тогда, когда он есть у всех, когда ты можешь в любое время позвонить кому захочешь. Но, когда в Тбилиси было сто семь квартирных телефонов, владельцы их яростно выступали против строительства новой телефонной станции. Телефоны ставили на лакированные столики, словно те были драгоценными китайскими вазами. Счастливым обладателям их было наплевать на назначение телефона, главным являлось чувство превосходства, а блестящие аппараты становились символом этого превосходства. Может быть, тебя не занимает мой разговор?

– Во многом ты прав, но…

– Никаких «но»! Я иду дальше. Допустим, ты живешь на необитаемом острове, у тебя есть дома, машина. Одним словом, ты обеспечен всеми житейскими благами. И все они приедаются тебе за две недели, если на острове нет другого человека, перед которым ты можешь проявить свое превосходство. Превосходство, которое ослепляет тебя, наполняет блаженством, возвышает в собственных глазах.

– Отар, будет тебе!

– Что, дружок, тяжело слушать правду?

– Нет, я совсем о другом. Все это мелочи, которым не стоит уделять столько внимания.

– Э, мой Тамаз, именно такие мелочи каждый день отравляют нам жизнь.

– Погоди.

Тамаз Яшвили вдруг побледнел, губы его дрожали. Отар только сейчас заметил, как потемнели у него глаза. Сердце у Отара дрогнуло. Он никогда не видел Тамаза таким несчастным. И словно понял что-то. С самого начала он был убежден, что Тамаз не уживется с Медеей, что рано или поздно наступит кризис. Неужели он уже начался? Может быть, поэтому Тамаз пришел сюда? А если он просто соскучился по другу? Впервые за свою жизнь Отар стал в тупик. Он догадывался, что Тамазу тяжело, очень тяжело, но спросить ни о чем не решался. Боялся растравить и без того, видимо, больную рану. Тамаз поднес к губам бокал. Зубы стучали о край стекла. Отар отвел глаза, словно не замечая состояния друга.

– Откупорим еще бутылочку? – беззаботно предложил он.

– Нет, не хочу.

– Что такое, тебе плохо?

– Да, голова кружится. – Тамаз попытался улыбнуться.

– Давай выйдем на воздух.

– Хорошо бы, если ты не против.

– Гриша, счет!

3

Они расстались в конце улицы Кирова. Глядя в глаза Отару, Тамаз долго жал его сильную руку, словно навсегда прощался с единственным другом, которого по-настоящему любил и который всегда понимал его. Но он боялся сказать что-нибудь, боялся не выдержать и расплакаться. Как хотелось рассказать Отару все, рассказать подробно. И о том, что произошло сегодня, и о жутком незнакомце с гнилыми зубами, и об остановившихся часах. Хотелось признаться, что у него нет больше ни стремлений, ни цели и он намерен свести счеты с жизнью. Нет, не потому, что изменила жена. Просто лишний раз убедился, что на свете нет ничего святого, что жизнь его бессмысленна и он ни на что уже не способен. И как хотелось заглянуть сейчас в душу Медеи. Она так ласково улыбалась, провожая его на работу. Неужели в ней нет ничего, кроме похоти? Неужели ее улыбающиеся невинные глаза скрывают низменную сущность, неужели она способна только на зло и обман?

Отар ясно видел, что творится с Тамазом, но не решался нарушить молчание. Одна неловкая фраза могла испортить все.

Тамаз овладел собой, улыбнулся:

– Всего хорошего, Отар. Надеюсь, не держишь на меня зла за ту вспыльчивость?

– Ты стал сентиментальным, молодой человек.

– Ну, спокойной ночи!

– Позвони мне завтра, весь день буду дома.

«Завтра», – горько усмехнулся Тамаз.

Он медленно одолел подъем. Перед гастрономом вспомнил, что у него нет сигарет.

– Будьте добры, «Иверию», – протянул он продавщице три рубля.

– Сколько? – спросила та, взяв деньги.

Тамаз посмотрел на неестественно толстые руки продавщицы.

– Сколько пачек? – повторила та.

– Три, пожалуйста, – очнулся он.

– И спичек?

– Да, и спичек.

Продавщица подала ему сигареты, потом – спички и сдачу.

Тамаз долго разглядывал пачки, грустно улыбаясь в душе. Ему и одной за глаза хватит, он только по привычке взял три. Продавщица удивленно глянула на замечтавшегося покупателя.

– Я неправильно дала сдачу? – растерянно спросила она.

– Нет, нет, все правильно, – смутился Тамаз и торопливо засунул в карман сигареты и спички.

Продавщица недоуменно пожала плечами и насмешливым взглядом проводила худощавого молодого человека.

Выйдя из магазина, Тамаз свернул в тихую улочку. На углу, перед магазином «Овощи – фрукты», он увидел грузчика, согнувшегося под тяжестью ящиков с яблоками. С верхнего ящика соскользнула веревка, грузчик еле удерживал его на спине. Тамаз подскочил к грузчику и с трудом снял верхний ящик.

– Дай тебе бог счастья! – услышал он неприятно знакомый голос.

Тяжело переводя дыхание, грузчик приблизился к дверям магазина, осторожно повернулся и присел так, чтобы ящики встали на площадку невысокой лестницы у входа. Затем скинул веревку и с трудом разогнулся.

Тамаз обомлел. Перед ним стоял тот самый незнакомец. Неприятно поблескивали желто-черные зубы.

– А, это вы, сосед? Помоги вам бог, вовремя поспели! – Грузчик обтер потное лицо полой халата и достал из кармана пустую пачку сигарет.

Тамаз протянул ему свою.

Грузчик вытащил одну сигарету.

– Берите всю пачку, у меня есть еще.

– Большое спасибо! – Грузчик сунул пачку в карман и сел на ступеньку.

Тамаз удивился, сейчас его совершенно не раздражало неприятное лицо этого человека. Наоборот, он жалел его, запыхавшегося, вспотевшего от тяжелой ноши. Тамаз присмотрелся к нему – больше сорока не дашь, но тяжелая жизнь или болезнь до времени изнурили и состарили человека. Из распахнутого ворота рубахи выглядывала впалая костлявая грудь.

– Спички у вас есть? И спички могу дать.

– Спасибо, сосед.

– Вы что, живете здесь поблизости?

– Да, в полусотне шагов от вас, – грузчик жадно затянулся и таинственно прибавил: – Дом, который вы купили, принадлежал моему отцу. Матери у меня не было, я воспитывался у бабушки. Потом мой отец повесился. Случилось это лет тридцать назад. Бабушка сказала, что над этим домом тяготеет проклятье.

Тамазу стало не по себе.

– Спокойной ночи! – внезапно сказал он и пошел прочь.

– Не скажете, сколько времени? – крикнул вслед грузчик.

Тамаз посмотрел на часы – они стояли…

4

Тамаз медленно открыл глаза. Из белизны постепенно выделилось расплывчатое темное пятно. Затем как будто кто-то выправил фокус, и он увидел смуглое лицо врача в белой шапочке. Врачу было лет шестьдесят. Он смотрел на Тамаза и улыбался. Сначала Тамазу показалось, что над ним склонился один врач. Потом он увидел и других, молодого человека и двух женщин. Они тоже улыбались.

Тамаз поспешил зажмуриться – разом вспомнил все и не знал, куда деться от стыда. То, что роковым вечером представлялось необходимым и неизбежным, сейчас казалось смешным фарсом. Невыносимой была мысль, что вся больница смеется над ним – и врачи, и больные. Стоит ли упрекать других, когда он сам считал теперь собственный поступок нелепым, жалким протестом, хотя искрение сожалел, что остался жив. Какое было бы счастье, если бы он попал под машину: ни шоферу, ни судье и в голову не пришло бы, каким облегчением явилась смерть для человека, значившегося по паспорту Тамазом Яшвили.

Сколько часов или дней прошло после того? Может, все случилось минувшей ночью?

Тамаз вспомнил, как он приблизился к своему дому. Окна ярко мерцали под лучами луны, он сначала решил, что в комнате горит свет, и по лестнице поднялся осторожно. Огляделся вокруг. Никого не видно. Не слышно ни звука. Во всем городе замерла жизнь. Он тихонько дотронулся до ручки и так же тихо повернул ключ. Таинственно прозвенел старинный замок, и тяжелая дубовая дверь медленно отворилась. Тамаз, ничего не видя перед собой, тайком пробрался в дом, машинально потянулся к выключателю, но тут же опомнился и отдернул руку. Глаза постепенно привыкали к мраку. Он уже видел, что в комнате не так темно, как показалось вначале. Потом вдруг прибавилось свету. Он догадался, что луна снова выплыла из облаков. Продвинулся на два шага. Дверь медленно прикрылась сама собой. Звякнул старинный замок, и в доме воцарилась тишина. До него донеслось ровное дыхание. Это была Медея.

Она лежала совсем рядом, у окна. Тамаз застыл, боясь сделать шаг. Поразительное безмолвие сковывало и угнетало его. Наконец он набрался решимости, на цыпочках подошел к постели, посмотрел на жену, и сердце его сжалось. Медея спала спокойно, так спокойно, будто не дышала. Прекрасные темно-каштановые волосы, разметавшиеся по подушке, отливали в свете луны красноватым цветом. Щека ее покоилась на правой ладони. Рот слегка приоткрыт. Внезапно она нахмурилась, словно почувствовала пристальный взгляд. Тамаз отпрянул, опасаясь разбудить ее. Осторожно прошел на кухню. В окне он увидел луну. Она то бежала по небу мимо облака, то застывала на месте, едва облако исчезало.

Тамаз опустился на стул. Он больше не волновался. Наоборот, был совершенно спокоен, даже ощущал некоторое облегчение. Теперь уж ни за что не изменит своего решения. Он тихо встал, вытащил из шкафа моток бельевой веревки. Горько усмехнулся – она была первым приобретением после того, как он привел в дом Медею. Медея сама послала его в хозяйственный магазин за веревкой для белья. С какой радостью покупал он ее! Впервые в жизни он с удовольствием пошел в магазин – эта веревка представлялась ему чуть ли не символом благополучной семейной жизни. Тамаз едва не рассмеялся. В этот момент он чем-то напомнил Отара Нижарадзе.

«Неужели надо было решиться на самоубийство, чтобы обрести чувство юмора?» – невольно мелькнуло в голове.

Он подергал веревку, испытывая ее прочность. Сделал петлю, поставил стул на стол, взобрался на него, привязал веревку к поперечной балке высокого потолка. Так же тихо спустился на пол. Он устал, сердце учащенно билось в груди. Присел на табуретку и посмотрел вверх. Петля медленно раскачивалась. Потом остановилась.

«Неужели это все, что человек ощущает перед смертью?» – удивился Тамаз. Когда-то он был убежден, что не способен на самоубийство, страх смерти казался ему в тысячу, в десятки тысяч раз ужаснее. А сейчас он спокойно сидел на табуретке, равнодушно взирая на белеющую в темноте петлю. Затем медленно поднялся, подошел к двери и посмотрел на Медею. Легкое одеяло наполовину сползло с нее, обнажив темные от загара ноги. Он ощутил пронзительную жалость. Как никогда, понимал он сейчас, до чего был беспомощным. Может быть, он убивает себя из-за Медеи? Может быть, это только реакция самолюбивого человека, оскорбленного изменой жены? Послушайся он Отара и не свяжись с Медеей, возможно, ему бы в голову не пришло накладывать на себя руки… А не было ли желание покончить с собой результатом его беспомощности? Он всегда чувствовал, что ему недостает жизненных сил, а Медея еще больше убедила его в собственном бессилии, она лишь ускорила, значительно ускорила этот шаг. Вот и все.

В комнате снова стало темно. Тамаз глянул в окно. Луна неслась к небольшому облачку. Миновав его, поспешила к огромной, хмурой туче. Туча скрыла луну, и стало темно.

Тамаз Яшвили снял очки, положил их на край стола, ощупью взобрался на стул, выпрямился и поймал петлю… Как в тумане вспоминается дикий крик женщины. Наверное, это была Медея. Когда она проснулась? Видимо, когда загремел упавший стул. Смутно помнил он бой часов. Они пробили три раза. Он вроде даже прислушался, часы больше не били. Верно, умолкли, отбив три удара. Больше он ничего не помнил.

Тамаз почувствовал, как взяли его руку, и снова открыл глаза. Врач сидел на стуле и держал его за запястье.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

«Наверное, думает, что я не в своем уме, или воображает, что совершил благое дело, вернув меня к жизни», – подумал Тамаз.

– Как вы себя чувствуете? – повторил врач.

– Мои родители ничего не знают? – вопросом на вопрос ответил Тамаз.

– Ни родители, ни сослуживцы. Ваш друг не позволил никому сообщать.

Тамаз немного успокоился. Он понял, что этим «его другом» был Отар Нижарадзе.

– Очень прошу, не расспрашивайте меня ни о чем и не пускайте ко мне никого.

– Даже вашу супругу?

«Мою супругу», – невольно зажмурился Тамаз.

– Да, и ее тоже.

Врач встал и отодвинул в сторону стул.

– Когда меня выпишут? – не открывая глаз, спросил Яшвили.

– Вероятно, дня через два, у вас пока температура. Кроме того, мы должны обследовать вас.

Врач ушел. За ним последовали остальные. Как только захлопнулась дверь, Тамаз открыл глаза и оглядел палату. Под потолком – простой матовый плафон. Окно забрано железной решеткой.

«Эта палата, видимо, для таких, как я, чтобы из окна не выбрасывались». – Он горько усмехнулся, попробовал повернуться на бок. Ему почему-то казалось, что это будет очень трудно, и удивился, как легко удалось осуществить свое намерение, только в горле отдалась боль, и настроение было отравлено. Горло стягивали бинты. Повернувшись к стене, он снова закрыл глаза. И не заметил, как уснул. Проснулся он утром. Неужели после всего случившегося он еще мог спать? Какое же нынче число?

В палату вошла пожилая медсестра и заставила его принять лекарство.

– Как ты себя чувствуешь, сынок? – заботливо спросила она.

– Спасибо, хорошо.

– Поправляйся, сынок, пожалей себя и своих родных.

Тамаза тронул сердечный, заботливый голос женщины, пришедшей удивительно вовремя, и ему вдруг страшно захотелось поговорить с Отаром.

– Ко мне никто не приходил? – спросил он.

– Один высокий красивый парень. Как привезли тебя, так с тех пор и не уходит.