Текст книги "Год активного солнца"
Автор книги: Гурам Панджикидзе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 47 страниц)
– Какое сегодня число?
– Девятое сентября.
«Девятое сентября, значит, я здесь второй день».
– Не впустить ли его, сынок?
– Впустите. – Тамаз закрыл глаза.
Женщина вышла. Скоро дверь распахнулась. Тамаз узнал широкие спокойные шаги. Отар придвинул к кровати стоявший у стены стул и сел. Он ждал, когда Тамаз откроет глаза. Тамаз сгорал со стыда. Он уже раскаивался, что разрешил впустить друга, и старался оттянуть время. Не знал, с чего начать разговор. Боялся, а вдруг Отар станет читать ему нотации. Сердце сжималось в ожидании неприятных слов. Наконец он пересилил себя и открыл глаза. Отар смотрел на него с улыбкой.
У Тамаза перехватило дыхание, по щеке скатилась слеза.
– Что говорят, долго еще собираешься торчать здесь? – спросил Отар и как бы между прочим вытер платком слезу со щеки Тамаза.
– Если бы от меня зависело, сейчас бы ушел, – улыбнулся Тамаз. У него отлегло от сердца.
– Врагу не пожелаю попасть в руки врачей. Если даже ты совершенно здоров, все равно что-нибудь найдут. Будь другом, надень очки, а то мне кажется, что я разговариваю с посторонним человеком. – Отар протянул другу очки, лежавшие на тумбочке.
Тамаз осторожно повернулся на бок.
– Можно подумать, что ты после операции! Смелее двигайся. Ты же не болен. – Отар сильными руками встряхнул друга. – Поднимайся быстрее, пока на тебя общественную нагрузку не взвалили.
– Какую еще общественную нагрузку?
– Такую. Вот назначат редактором стенной газеты. А уж членом редколлегии наверняка станешь.
Тамаз засмеялся.
– Напрасно смеешься. Однажды, когда я лежал в больнице со сломанной ногой, меня заставили писать статью о передовых больных. Тебе известно, кто из больных считается передовым?
– Наверное, тот, кто слушается врачей, не нарушает режим, исправно пьет лекарство и не отказывается от еды.
– Нет, дорогой мой. Это лишь некоторые качества передового больного. Передовой больной тот, кого мучают сразу несколько болезней. Например, язва желудка, цирроз печени, расширение вен. Если к этому добавляется еще и стенокардия, то перед нами типичный образец передового больного.
Тамаз закрылся одеялом, чтобы Отар не видел, как он смеется.
– Да, знаешь, что я решил? Как только ты выйдешь отсюда, отправимся в горы, в деревню к моим родственникам. Полетим на самолете. Я все равно не работаю, да и ты нуждаешься в отдыхе. Сегодня же напишу дяде. В субботу и полетим. Полетим, а?
– Полетим! – кивнул Тамаз. Ему очень понравилось предложение друга. Сейчас он не мог оставаться в Тбилиси. Он должен уехать на некоторое время, пока не утихнут сплетни и пересуды.
– Я беру билеты на субботу, сегодня – среда, до тех пор тебя, наверное, выпишут?
– Сегодня бы ушел отсюда!
Неожиданная мысль осенила Отара, глаза его заблестели.
– В конце концов, ты же не настоящий больной, что тебе тут надо?
– Я и говорю, как отпустят, сразу уйду.
– Знаешь, что я скажу? – прищурился Отар. – Хочешь улизнуть?
– Как?
– Очень просто. Часов в десять – одиннадцать я подгоню машину. Ты спустишься вниз. В это время врачей не будет. Садимся в машину и едем ко мне. Ты думаешь, я хуже их буду ухаживать за тобой?
Тамаз засмеялся.
– Чего ты смеешься?
– А если врачи перепугаются?
– Конечно, дорогой, от разрыва сердца умрут. Вот ручка, кажется, и бумага есть.
Отар достал из кармана ручку и клочок, бумаги.
– Пиши записку, чтобы не волновать врачей. Итак, приступим, что ли, разработаем точный план?
Тамаз снова радостно засмеялся.
– Чего ты все смеешься, согласен или нет?
– Согласен.
– Тогда будь готов к одиннадцати. Мы трижды посигналим снизу. Ты идешь к туалету справа по коридору. Оттуда спускаешься по лестнице на первый этаж. Привратника я беру на себя. Одежда будет в машине. Усыпи бдительность дежурного врача и добейся полного доверия. В твоем распоряжении целый день. Ты же знаешь, за тобой особый надзор.
– Об этом не беспокойся!
– Я доволен тобой, мой мальчик! – Отар запустил пятерню в волосы друга, взъерошил их, подмигнул и встал.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Отар проснулся на рассвете, взглянул на кровать, где спал Тамаз. Уже третий день Тамаз живет у него. Отар осторожно встал, нашел кеды и на цыпочках прокрался в ванную. Еле слышно, чтобы не разбудить друга, пустил воду, умылся, оделся, бесшумно отпер дверь и вышел на улицу.
Тбилиси еще спал. Прохожие были редки. Перед гастрономом стояло несколько женщин с молочными бутылками в руках и как будто дремали стоя.
Настроение у Отара было прекрасное. Он с какой-то любовью смотрел на женщин, ожидавших открытия магазина, на дворников, на изнуренных бессонной ночью сторожей, на нескольких пассажиров, сидящих в пустом троллейбусе. Фонари еще не потушили, хотя свет их уже растворялся в утреннем, и они едва мерцали. Отар наблюдал, как рождается тбилисское утро.
Позади зашумела машина, он оглянулся – шло свободное такси. Помахал рукой. Машина притормозила. Шофер высунул голову и извинился:
– Не сердись, брат, не могу подвезти, всю ночь дежурил, глаза слипаются.
Отар улыбнулся, ничего, мол, не поделаешь, и, прощаясь, поднял руку.
Машина медленно тронулась, шофер еще раз обернулся – не обижайся, и поехал. Не пройдя и пятидесяти метров, машина затормозила и дала задний ход.
– Иди, садись! – открыв переднюю дверцу, крикнул шофер. – Не хочется, чтобы твой день начинался с неудачи, кто знает, по какому делу едешь.
Отар сел в машину. Не зная, как выразить благодарность, он достал из кармана пачку сигарет и протянул водителю.
– Куда поедем? – закуривая, спросил тот.
– На улицу Пушкина.
– На улицу Пушкина, – повторил шофер, трогая машину.
– Трудно работать ночью? – спросил Отар после недолгого молчания.
– Еще бы. Дело не в том, что не спишь, ночью кто только не садится к тебе, и пьяные, и всякие…
Утреннюю тишину нарушил вдруг гул, словно где-то в центре города, постепенно набирая силу, заработал невидимый мотор. Улицы наполнились пешеходами, машинами, автобусами и троллейбусами. Казалось, сам город встал на невидимые колеса и покатил куда-то. Гул пестрых железных рек поглотил утреннюю тишину.
Они выехали на улицу Пушкина. Отар попросил шофера остановить у гастронома и полез в карман за деньгами.
– Если тебе еще куда надо, говори, не стесняйся.
– Нет, дорогой, ты и так измучен, найду другую.
– Видишь, час пик, сейчас такси не поймаешь. Не теряй времени, беги.
Отар положил деньги в карман и помчался к складу гастронома. Скоро он показался с ящиком чешского пива. Шофера в машине не было. Отар огляделся и увидел, что тот стоит возле уличного фонтанчика, подставив лицо под струю. Отар бросил ящик на сиденье и поспешил назад. Когда он притащил второй ящик, шофер уже сидел за рулем и мокрым платком вытирал шею.
– Поехали, вернемся на ту же улицу, – сказал Отар.
Отар ощущал удивительную легкость и свободу. Пропала усталость, не оставлявшая его в последнее время. Почему ему было так хорошо? Может, потому, что Тамаз Яшвили преодолел душевный кризис? Слов нет, спасение друга и возвращение его к жизни радовало Отара, но главным все-таки был недавний разговор с профессором. «Возможно, вы проживете в три раза дольше», – сказал он. Не три года, как предполагал Отар неделю назад, а в два или три раза больше. Разумеется, необходимы лечение, режим, что так непривычно Отару, но ничего, он возьмет себя в руки. Главное, он проживет шесть, семь или еще больше лет! Смерть, которая витала совсем рядом, теперь маячила где-то далеко. А за это время, возможно, ученые окончательно победят лейкемию. Прошли считанные дни, а какой скачок сделала наука. Отар прекрасно понимал, что такие скачки не следуют один за другим, не растут, как спортивные рекорды, каждый год, но впереди шесть-семь лет. Какими заветными стали для него эти цифры, прибавилось сил, нахлынула былая энергия, и это было самым главным. Отар Нижарадзе не так боялся смерти, как боялся уйти из жизни, не оставив после себя следа.
«Ната!» – пронеслось в голове, но он тут же попробовал думать о чем-нибудь другом, о незавершенном романе, о задуманных рассказах, но тщетно.
«Как поступит Ната, когда узнает о моей болезни?»
Нет, до этого он должен уйти от нее, приложить все силы, чтобы она возненавидела его. Он не имеет права отравлять жизнь любимому человеку. Пусть их разрыв будет для Отара величайшим несчастьем, иного выхода нет. Отар пытался переключиться на иное, но перед глазами снова и снова возникала Ната. В Тбилиси ничего не утаишь, Ната наверняка скоро узнает о его болезни. И тогда… Что будет тогда?
Отара страшил этот вопрос, он собрал всю волю и стал думать о других вещах, беседовал с героями своего неоконченного романа. Надо поскорее приняться за роман. Сначала он отвезет Тамаза в деревню, пусть тот успокоится и отойдет, а потом надо ехать в Москву и браться за лечение. Шесть, семь или больше лет! Заветные цифры!
Весь день он носился по городу, не чувствуя усталости, уладил множество дел, достал билеты на самолет, а вечером принялся укладывать вещи. На столе и на стульях были разложены рубашки, брюки, майки, носовые платки, писчая бумага. На полу лежали две спортивные сумки. Лениво двигаясь по комнате, Отар успевал укладывать вещи и занимать Тамаза разговором. Тамаз понимал, что друг нарочно обходит молчанием случившееся. Он смеялся и шутил как ни в чем не бывало. Три последних дня, живя у Отара, Тамаз много раз пытался начать разговор о своей «дурости», как мысленно окрестил попытку самоубийства. Но, увы, ничего не получалось. У него тут же перехватывало горло, и он решал отложить разговор на потом. Так прошли три дня. Завтра утром они с Отаром улетают. Надо набраться решимости и сейчас же поговорить по душам. Тамаз посмотрел на Отара. Держа в руках брюки, тот сидел на корточках перед сумкой. Тамаз поднялся, подошел к кровати, лег, зажмурился, думая, с чего бы начать, затем отвернулся к стене и стал разглядывать разводы на обоях.
– Отар! – сказал он вдруг срывающимся голосом.
Отар по тону догадался, что Тамаз собирается сказать что-то серьезное, и поглядел на него.
Тамаз медлил. Оба они растерялись, а пауза только усугубляла напряжение. Отар решил перевести разговор на шутливые рельсы, встал, отряхнул брюки и как бы между прочим сказал:
– Выкладывай.
Тамаз снова уставился на голубые разводы обоев, не видя ни их, ни самой стены.
– Отар, мне надо серьезно поговорить с тобой. Очень прошу, не обращай разговор в шутку. Я хочу прямо сказать о своей боли, и ты должен отвечать прямо, без скидок.
– С превеликим удовольствием! – Отар повесил брюки и сел на диван.
– Я совершил большую глупость, да? – У Тамаза снова осекся голос.
Отар видел только затылок отвернувшегося к стене друга, но догадывался, что у того дрожат губы.
– Как тебе ответить, ведь не поверишь, если скажу, что нет? Да, ты совершил страшную глупость, хуже некуда! – Отар неожиданно решил высказать все прямо. Он интуитивно понял, что всяческие успокаивания и попытки облегчить дело еще больше растравят рану Тамаза. – Да, ты пошел на такую глупость, – продолжал Отар, – которая недостойна мужчины, тем более такого интеллектуального и образованного человека. Была ли у тебя уважительная причина, чтобы накладывать на себя руки? Может быть, природа не одарила тебя талантом? Может быть, в институте тебе не создали условий? Да в математическом институте тебя на руках носили, и даже мысль о самоубийстве была неблагодарностью, более того, предательством. Вспомни-ка обожаемых тобой Абеля, Галуа и других математиков, чьих фамилий я уже не помню. Разве кто-нибудь из них мог мечтать о таких условиях, как у тебя? Я не учил их формулы и вообще знаю о них от тебя. Ты бы лучше брал пример с них, преодолевал все препятствия, как преодолевали они! А ты при первой житейской неурядице, совершенно ничтожной, смехотворной, покорился, сложил оружие, разве это достойно мужчины?
Отар остановился и закурил. Он явно волновался. Куда-то исчезла его обычная флегматичность, он говорил горячо и страстно. Тамаз не произносил ни звука. Не отводил глаз от голубых разводов на обоях. В другое время слова Отара наверняка бы возмутили его, но сейчас приносили облегчение.
Отар затянулся и сдержанно продолжал:
– Стоило ли из-за этой дряни совать голову в петлю? Мне кажется, ты сам сейчас горько смеешься над своим поступком. Но он – хороший урок для тебя, если ты задумаешься, разумеется, и проанализируешь его, а способности анализировать, насколько я знаю, у тебя больше, чем нужно.
Слова Отара звучали спокойно и невозмутимо:
– Мы, дружище, еще не совершили ничего такого, чтобы упрекать общество, людей в неблагодарности, в непризнании наших заслуг и роптать на жизнь, да еще совать голову в петлю хотя бы даже из самого лучшего нейлона. Прошу извинить, что я говорю плакатно, словно лектор с трибуны сельского клуба, но я должен вдолбить тебе, что каждый человек обязан сделать для своего народа и своей страны все, что в его силах. Разберись, отвлекись от своих цифр, формул и подумай…
– А что говорят обо мне? – вопросом ответил Тамаз.
– О-о, это мне уже нравится, это огромный прогресс. Тебя уже интересует мнение людей, ты понял, что у тебя есть враги и друзья, что каждому из них следует давать достойный ответ. Ты только что признался, что совершил глупость. Раз тебе повезло и ты остался в живых, скажу откровенно, я только рад случившемуся. В твоей голове одно колесико вертелось не в ту сторону, теперь оно пошло нормально. Мы сейчас уезжаем, на две недели отключимся от всего, отдохнем, придем в себя, успокоимся, а затем начнем новую жизнь. Нам предстоит многое сделать, очень многое, время не ждет. Если у нас что-то есть за душой, мы обязаны отдать это людям…
ЭПИЛОГ
Маленький самолет еле выбрался из облаков и повис над горами. В ущельях еще не рассеялся молочный утренний туман.
Отар с Тамазом сидели в середине самолета, сразу же за крылом. Тамаз в темных очках глядел в иллюминатор. Отар беспечно вытянулся в расшатанном кресле старенького самолета. Эта трасса была знакома ему до мелочей. Изредка он называл Тамазу ту или иную гору или реку.
Носовую часть самолета оккупировали альпинисты в штормовках. Багажник в хвосте был забит их рюкзаками и ящиками. Альпинисты играли в карты, громко хохотали. Некоторые спали, надвинув на глаза пестрые жокейские кепочки. Изредка они оглядывались на иллюминатор – горы с самолета их не интересовали.
Остальные кресла занимали деревенские женщины в пестрых платках и тепло одетые, несмотря на жару, мужчины. Они держались молча, степенно и не сводили глаз с кабины летчика.
Перед Тамазом и Отаром сидели рыжий бородач и белокурый, веснушчатый, непоседливый мальчуган, тараторивший без умолку.
– Папочка, а почему самолет не падает? – кажется, в сотый раз спрашивал непоседа мальчуган бородача.
– Ты же видишь, у него два крыла, то на одно обопрется, то на другое.
Отар засмеялся, не открывая глаз. Тамаз тоже улыбнулся и, наклонясь к другу, шепнул:
– Лучшего объяснения не придумаешь!
Он снова повернулся к иллюминатору – внизу между хребтами виднелась небольшая станция. Рельсы и железные столбы электропередачи напоминали сверху ноты.
Скоро станция осталась позади. На вершине чуть тронутого желтизной леса Тамаз увидел тень самолета. Внезапно она скакнула в ущелье и понеслась по белому, каменистому берегу.
Отар открыл глаза, вытянул ноги из-под переднего сиденья и согнул их. Деревенские по-прежнему сидели не шевелясь, не произнося ни слова. Альпинисты громко смеялись.
Внизу показалась церковь. Белая церквушка с красной черепичной кровлей, выстроенная на склоне, походила на нахохлившуюся наседку. А белые, надгробные камни, разбросанные по поляне, – на разбежавшийся выводок цыплят.
Отар обнял друга и прижался лбом к иллюминатору.
– Церковь пролетели? Через десять минут приземлимся.
В иллюминаторе уже виднелись покрытые снегом горы. Скоро самолет начал покачиваться и снижаться. Показался аэродром и маленький, кирпичный домик на краю его.
Самолет покатился по полю. Альпинисты шумно поднялись. Деревенские продолжали пребывать в неподвижности, пока самолет не остановился совсем и не заглушил моторы.
Сразу стало жарко. Альпинисты устремились к выходу. Вскинули на плечи ящики и рюкзаки.
Отар не двигался.
– Куда спешить, пусть выходят, – сказал он Тамазу и сладко потянулся.
Самолет опустел. Отар встал, взял обе спортивные сумки, шагнул на невысокий трап. И в ту же минуту увидел своих двоюродных братьев. Высокие, могучего телосложения, они стояли неподалеку от самолета и похлопывали плетью по сапогам. Отар в знак приветствия высоко вскинул сумки, по привычке лениво, не спеша, подошел к братьям, небрежно бросил ношу на землю и нежно обнял их. Затем представил Тамаза.
– Ты что, кроме этих сумок, ничего не привез?
– В багажном отсеке стоят два ящика чешского пива, поднимитесь и вытащите.
– О-о, вижу, что из тебя понемногу выходит человек! – могучей ручищей одобрительно хлопнул Отара по плечу один из братьев.
Второй, на вид помоложе, поднялся в самолет и вынес оба ящика.
– Где лошади? – спросил Отар.
– Там, – махнул рукой старший. Он подхватил сумки, и все направились к кирпичному домику.
Лошади были привязаны к осине на обочине дороги.
– Ого, твоя кляча еще жива? – Отар хлопнул по крупу низкорослую, каурую лошадку.
– На своей кляче я сам поеду. А ты выбирай ту, что тебе по душе.
На одну лошадь навьючили вещи.
– А этот чей? – не узнал Отар.
– Это тот самый жеребенок, которого ты не позволил дяде продать.
– Что ты говоришь? На него-то я и сяду.
– Твоя воля. Только поостерегись, он такой же взбалмошный, как и ты.
– А твой друг умеет ездить верхом? – спросил Отара старший из братьев, с сомнением поглядывая на очки Тамаза.
– Не беспокойся, Ростом, он старый джигит.
«Ростом», – повторил про себя Тамаз. Младшего, он уже знал, звали Амираном.
Однако Ростом выбрал для гостя самую смирную лошадь.
– Ну, с богом! – скомандовал он, когда все оказались в седлах, взмахнул плетью, и всадники тронулись.
Солнце уже поднялось высоко. Припекало. Совершенно не заметно, что середина сентября.
Они свернули с шоссе и начали подниматься по невысокому склону. Впереди ехал Ростом, за ним – Отар с Тамазом, позади всех – Амиран, держащий в левой руке повод навьюченной лошади. Одолев склон, выехали на плато. Отар нагнал брата. Ростом повернулся к нему:
– Ты что такой бледный, не переносишь самолет?
– Белокровие у меня, от него не разрумянишься.
– Тьфу, перекрестись! В городе научился так шутить?
Отар засмеялся и потрепал жеребца по холке.
– Какой прекрасный конь!
– Хорошо, что ты приехал! – громко крикнул сзади Амиран. – Ты, старый боксер, может быть, научишь меня новым приемам?
– А те, чему учил, пригодились? – с улыбкой обернулся Отар.
– Не очень. Две недели назад схватились с одним, пока по-нашему головой не двинул, ничего не получилось, не помогали твои апперкоты.
Тамаз слушал братьев, и настроение его улучшалось. Иногда он оглядывал Ростома и Амирана – деревенские богатыри на низкорослых лошадях выглядели довольно потешно.
– Когда на охоту пойдем? – обратился Отар к Ростому.
– Хоть завтра. А ты в городе не разучился стрелять?
– Может быть, посоревнуемся, кто лучше стреляет?
– Из того ружья, что ты мне подаришь? – насмешливо спросил Ростом.
– Не беспокойся, если заслужишь, подарю. В одной из сумок лежит превосходный «зимсон».
– Теперь я не сомневаюсь, что ты станешь человеком! – засмеялся Ростом, оглядывая продолговатую кожаную сумку, в которой, по его предположению, могло находиться ружье.
Ущелье медленно сужалось. Тамаз взглянул на гору. Заснеженная вершина была совсем рядом, рукой подать.
– Нравится? – спросил Отар.
Тамаз кивнул и поднял большой палец. Затем снова поглядел на гору. Вершина сверкала белизной. Снег клином врезался в зеленую альпийскую зону, словно на белую рубашку вершины надели зеленый джемпер с вырезом на груди.
Скоро показались крытые черепицей домики. Тамазу бросился в глаза красный цвет здешней черепицы.
– Взгляни на этот дом! – Отар протянул руку.
По ту сторону дороги, утопая в зелени, стоял голубой, видимо недавно выкрашенный дом. На балконе в черных рамках висели портреты трех молодых людей.
– Сиротами выросли, без отца. Втроем ушли на войну и не вернулись. Мать не вынесла горя. Теперь за этим домом все село присматривает, – скорбно рассказал Ростом и с сожалением покачал головой.
– Старшему было двадцать два… – добавил Амиран, – младшему – девятнадцать…
– Какое это имеет значение! – оборвал его Отар. – Главное, что они успели сделать. Эти ребята сказали свое, оставили свой след…
У Тамаза что-то застряло в горле. Он вгляделся в портреты – на него смотрели полные сил и здоровья парни.
Отар молча смотрел туда же. Кто сосчитает, сколько раз он проходил мимо этого дома, но всегда хоть на минутку да останавливался и смотрел на знакомые лица. Ему казалось, будто они были знакомы давно, будто вместе провели детство.
Всадники собирались двинуться дальше, как вдруг послышалась бравая солдатская песня. Все оглянулись. Из-за поворота, скрытого огромной скалой, как поезд из туннеля, выходила рота солдат. Вот вся она растянулась по ровной дороге. Бравая песня катилась за хребты и где-то там глохла.
– Отставить песню! – раздался голос офицера. – Смирно!
Песня сразу оборвалась. Теперь только было слышно, как солдаты чеканят шаг по кремнистой дороге.
– Равнение направо! – скомандовал офицер, когда рота поравнялась с голубым домом.
Рота строевым шагом прошла мимо дома трех братьев, отдавая честь погибшим на войне.
Тамаз не почувствовал, как по щеке его скатилась слеза. Отар прикусил нижнюю губу. Сжимая поводья, застыли в седлах Ростом и Амиран.
Тамаз смотрел то на портреты, то на солдат, шагающих строевым шагом. В серых шинелях проходили молодые парни, ровесники погибших, совсем еще юные ребята. Они благоговейно отдавали честь своим сверстникам, которые грудью встретили пулю и унесли в могилу чистое и непорочное чувство первой любви.
Перевод А. Федорова-Циклаури.
