Текст книги "Год активного солнца"
Автор книги: Гурам Панджикидзе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 47 страниц)
– Десять дней ни капли в рот не брал.
Тренер удрученно покачал головой:
– Иди в душ. Без меня не уходи, дождись внизу.
Отар долго стоял под душем. Было жарко, но горячая вода доставляла удовольствие. Когда он оделся и вышел, тренировка уже закончилась. Боксеры спешили в душевую.
Дядя Миша и тренер ватерполистов Владимир, которого все звали Вовой, уже собрались. Отар пригласил их на пиво. Тут же, на набережной, они свернули к уставленной бочками пивной и сели за уединенный столик.
– Ты по-прежнему работаешь на студии? – спросил Вова.
– Да.
Вова засмеялся.
– Чего ты смеешься?
– Я удивляюсь, как тебе не надоело тренироваться. Пятнадцать лет вожусь я с ватерполистами, хочешь – верь, хочешь – нет, но последние семь лет я не спускался в воду. Если кто-нибудь предложит, я ему, кажется, шею сверну.
Отар расхохотался.
– Ты врачу не показывался? – неожиданно спросил дядя Миша.
– Врачу? – вздрогнул Отар.
– Да, врачу. Сходи на всякий случай, проверься. Что тебе стоит? Не нравится мне твоя бледность. Я уже в третий раз замечаю…
Отар незаметно положил на тарелку поднесенный ко рту кусок.
3
В приемной профессора на стульях вдоль стены сидели больные. Отар, прислонясь к косяку окна, рассматривал их изможденные пожелтевшие лица. Как он отличался от них!
Он не испытывал ни страха, ни волнения, не представлял себе, что у него могут найти что-то серьезное. Просто ему был неприятен тяжелый, пропахший запахом лекарств воздух и понурый вид больных. Цветущему атлету было почти совестно находиться здесь. В стекле шкафа он увидел собственное отражение – на него смотрел красивый, здоровый молодой человек, непохожий на этих худых, с запавшими глазами людей. Больше всех разговаривала молодая женщина, сопровождавшая одну из больных. В разговоре она все время старалась подчеркнуть, что больна не она, а та седая, что сидит с ней рядом.
Отворилась дверь. Заметив Отара, старый профессор направился к нему, поздоровался за руку и сказал:
– Вас я приму последним.
Он вышел в другую дверь и через некоторое время снова вернулся в кабинет.
Отару надоело созерцать больных, он уставился в окно, задумался и не заметил, как опустела приемная… Профессор выглянул в дверь:
– Прошу вас!
Отар живо повернулся, вошел в кабинет и сел у стола на указанное место.
Его внимание привлек больной старик. Совершенно голый, он сидел на покрытой белой простыней кушетке и собирался одеваться. Старик поражал худобой. На впалом животе выделялся торчащий пупок. Отару показалось, что пупок похож на кнопку, накрепко пришпилившую к позвоночнику кожу ввалившегося живота.
Профессор, не произнося ни слова, дожидался, когда больной оденется и уйдет.
Отару Нижарадзе не поправилось его молчание.
Наконец они остались одни.
Отар взглянул профессору в глаза, пытаясь вычитать в них все, что тот мог сказать. Чувствовалось, профессор затруднялся начать разговор.
– Где вы работаете? – неожиданно спросил профессор.
Отар понял, что профессор не знает, как перейти к главному.
– В экспериментальной киностудии.
– Чем вы там занимаетесь?
– Я редактор сценарного отдела. – Отар опустил слово «старший». Ему всегда казалось, что в разговоре оно оставляет впечатление хвастовства.
Профессор встал, прошелся по кабинету, остановился у окна и посмотрел во двор.
– Вы женаты? – спросил он, не отрывая глаз от окна.
– Нет. Но у меня есть невеста, которая скоро станет моей женой. Имею ли я право жениться?
Напряженный голос молодого человека заставил профессора вздрогнуть. Он круто повернулся и, пряча глаза, сел за стол. Все стало ясно.
– Что со мной? Я должен знать все, так будет лучше. – Отар старался сохранять спокойствие.
Профессор продолжал молчать. Когда он ознакомился с анализом крови Отара Нижарадзе, то ужаснулся до глубины души.
– Не скрывайте ничего, профессор. Я готов к самому неприятному.
– Скажу, все скажу! – заволновался профессор. – У вас обнаружены признаки белокровия.
Будто кто-то невидимый вонзил когтистую лапу в грудь Отара и вырвал сердце, а в образовавшуюся пустоту хлынул леденящий холод.
– Я не говорю, что окончательный диагноз – лейкемия, но симптомы явные. Вам, вероятно, придется поехать в Москву. У меня там есть большой друг, видный специалист как раз в этой области. Я попрошу, чтобы он отнесся к вам с особым вниманием. Возможно, что я ошибаюсь.
– Вероятность ошибки почти исключена, профессор, не так ли?
– В общем-то да… Но, как вам сказать, непогрешимых людей нет…
– Все понятно. – Отар поднялся.
– Приходите в понедельник, точно в это время, я вам назначу курс лечения.
– Всего доброго, профессор.
– Мне еще кое-что нужно сказать вам! – задержал его профессор.
Отар обернулся. Профессор явно не находил слов, но в конце концов выдавил:
– Если вы хотите, мы можем перевести вас на инвалидность…
Отар тряхнул головой, не обманывает ли его слух, и вдруг на него напал смех. Профессор оторопело глядел на хохочущего пациента.
– На инвалидность, говорите? Весьма признателен вам, профессор. – Отар твердым шагом направился к двери. На пороге будто заколебался, закрыл приотворенную дверь и вернулся к столу.
– Сколько лет я еще проживу?
– Молодой человек, вы не должны терять надежду…
– Я должен быть готов к самому худшему. Год? Два? Три?
– Может быть, и три… Вполне возможно. Болезнь началась совсем недавно, и поверьте, у вас нет оснований терять надежду.
– Всего доброго, профессор.
4
Отар Нижарадзе лежал на постели, уставясь в одну точку. Было жарко. Он встал, включил вентилятор и распахнул окно.
Комнату заполняли книги. На письменном столе в беспорядке валялись рукописи, ручки, чистые листы бумаги, карандаши, резинки.
Отар думал, и под низкое гудение вентилятора, казалось, что мысли спешат к нему, глухо и ровно гудя.
«Максимум – три года, минимум – год! Может быть, через год меня не будет в живых…»
Отар растянулся на кровати и зарылся лицом в подушку. Никогда не думал, что так безболезненно свыкнется с мыслью о смерти.
«Неужели это все? Неужели страх смерти не проймет меня больше этого?»
Отар был удивлен. После того, как профессор вынес ему смертный приговор, прошло целых два часа, а он не ощущал ни особого страха, ни содрогания. Может, он вообще лишен чувства страха?
Случилось то, чего он всегда опасался. Неизбежность смерти его никогда не беспокоила, хотелось лишь, чтобы не случилось ничего такого, что точно определит срок его жизни.
Внезапно на память пришли слова профессора об инвалидности. Он поднялся и в одних трусах подошел к зеркалу. Оттуда на Отара смотрел мускулистый, статный молодой человек, полный сил и здоровья.
Неужели в этом сильном, рослом теле поселилась смерть?
«Инвалидность», – снова вспомнил Отар и горько усмехнулся. Ему невольно представился инвалид Нижарадзе, коротающий жизнь в ожидании скорого конца.
Он подошел к книжному шкафу, раздвинул книги и достал спрятанный за ними «вальтер». Сдул с пистолета пыль, протер бумагой и подсел к столу. Разглядывая оружие, он механически вынул обойму. В ней было всего три патрона. Отар подкинул их на ладони, как камешки, и снова заложил в обойму.
Этот «вальтер» ему подарил один студент в Алвани. Дал и три патрона, все, что у него было. Отар обожал оружие, но никогда не носил его при себе. Он привез подарок домой и спрятал за книги. С той поры прошло несколько лет.
Отар решил, что застрелится, если будет прикован к постели. Он не станет покорно дожидаться, когда смерть соизволит навестить его. Один из трех патронов сослужит ему последнюю службу. Который, в частности… Предполагал ли студент, что он дарит новому знакомому?
Да, многое неведомо человеку. Невольно он вспомнил дядю, брата отца, Володю Нижарадзе, неугомонного весельчака. И сейчас перед глазами возникло полное, живое лицо. Дяде было сорок пять лет, когда его призвали в армию. Недолго пришлось ему воевать. Его убил зеленый юнец, немецкий солдат лет восемнадцати. Когда их рота ворвалась на военную базу немцев, этот солдат, спрятавшись среди ящиков, выстрелил дяде в спину. Наши солдаты, определив по звуку, где прячется немец, прошили ящики автоматными очередями. Потом из завала вытащили труп немца. Кто-то перевернул его на спину. Восемнадцатилетний юнец бессмысленно уставился голубыми глазами в облачное небо. Он был на двадцать семь лет моложе своей жертвы.
«Двадцать семь лет! Может быть, мой дядя беспечно веселился с друзьями в тот час, когда в каком-то немецком городишке родился мальчик, застреливший его через восемнадцать лет! Неужели дядя ничего не почувствовал в то мгновение? Неужели предчувствие не кольнуло его?»
Случилось то, чего Отар опасался. Жизнь его отмерена. Не совсем точно, но приблизительно он все-таки знал, когда наступит конец.
Как счастливы старики, достигшие того возраста, когда каждый день может стать последним, а они, не подозревая об этом, с надеждой глядят в будущее. Даже солдаты на переднем крае уповают на милость судьбы, которая, возможно, пощадит их.
А его судьба не пощадит.
Но кто поручится, что ему суждена смерть от белокровия? Возможно, какой-нибудь несчастный случай – автокатастрофа или шальная пуля – опередит смертельный недуг? Все возможно, все может случиться, но нет ничего ужаснее знать, когда ты умрешь.
– Три года!
Три года – тысяча девяносто пять дней. Немало! Главное, успеть сказать то, что ты должен сказать. Три года – мизерный срок, но все-таки целых три года лучше, чем совсем ничего…
На память пришел документальный фильм 1910 года, который запечатлел эпизоды берлинского восстания. Мелькали люди, кто-то произносил речь, кто-то размахивал знаменем. На улицах возводили баррикады. Стреляли. Скакали полицейские… Сегодня же в живых наверняка не осталось ни одного из снятых в этом старом фильме. Человечество полностью обновляется в четырех поколениях, и пятое совершенно не помнит первое.
Отар Нижарадзе взглянул на стол. Там, в папке, лежат неоконченный роман и несколько рассказов. Завтра же надо садиться за работу, завершить все, пока болезнь не свалила с ног. Он машинально перевел взгляд на пистолет, неприязненно покосился на его хромированный ствол и засунул «вальтер» в ящик письменного стола. Потом опустился на стул, положил длинные ноги на подоконник, закурил. Сигарета напомнила ему сейчас о похоронах отца. Ему было шестнадцать лет, когда скончался отец. К папиросам Отар пристрастился с тринадцати. Домашние не знали, что Отар курит. Однажды, когда он с папиросой в зубах шествовал по улице, его увидел дядя, мамин брат, и отодрал за уши. Отар пообещал ему бросить курить, если тот ничего не расскажет отцу… Отар не мог войти в комнату, где лежал отец. Он стоял в прихожей, прислонившись к стене, а мужчины обсуждали что-то связанное с похоронами. Тогда-то дядя достал из кармана папиросы и предложил всем. Как был удивлен Отар, увидев протянутую ему пачку «Казбека». Он растерялся, но тут же понял, что означает дядин жест – отныне в родне Отара считали взрослым.
Память Отара почему-то обращалась к тем, о ком ему не хотелось сегодня думать, он очень боялся, что им овладеет чувство отчаянья. Но перед глазами встали мать и Ната. Мать, на долю которой выпало столько невзгод. Бедная, так и не смогла оправиться после смерти мужа. Но сейчас, когда у сестры Отара появился ребенок, мать немного воспрянула, словно забыла муки и страдания. С утра до вечера только и крутится около малыша. Знает ли несчастная, какая новая беда стоит у порога?
Ната! Отар обязан порвать с ней. Все остальное не в счет. Сейчас она сидит в деревне и занимается. Готовится в аспирантуру. Чтобы лучше подготовиться, даже в деревню уехала. Как видно, не судьба им быть друг с другом. Неужели и она ничего не чувствует? Еще хорошо, что болезнь обнаружили сегодня, а не спустя несколько месяцев, когда бы они расписались. Тогда бы одной несчастной стало больше. А, кто знает, возможно, и двумя…
Нате он коротко напишет, что их встреча была ошибкой, что он любит другую. Поверит ли Ната? Легко ли поверит? Неужели она не догадается обо всем? Ведь потом, когда откроется болезнь Отара, все станет ясно. Но тогда наверняка уже будет поздно.
Он сегодня же напишет ей письмо, короткое, холодное и резкое. Как можно холоднее. Лучше вызвать в ней активную реакцию, уколоть побольнее, посильнее ударить по самолюбию. Тогда она гораздо легче забудет Отара, безболезненней выбросит его из сердца.
Отар скинул, ноги с подоконника. Небрежно выбросил окурок и присел к столу. Он решил сейчас же написать Нате. Взял чистый лист бумаги, авторучку и стал обдумывать первые слова. Долго он думал, не зная, с чего начать. Слова не шли. Он отшвырнул ручку, встал, заходил по комнате.
Нет, пока Ната не сдала в аспирантуру, он не должен писать! И облегченно вздохнул – впереди еще три месяца.
Сейчас он был совершенно спокоен и сам удивлялся своему спокойствию.
«Разве арестанту, которого приговорили к смерти, приходится не хуже моего? У него ведь не остается ни малейшей надежды, когда его ведут на расстрел. А у меня в душе еще теплится искра надежды. Мне отпущено три года жизни. А там, возможно, и медицина скажет свое слово…»
Отара потянуло на улицу. Он уже мысленно составил для себя особый календарь. В нем было тысяча девяносто пять дней. Завтра он сорвет первый листок. А сейчас – на улицу, скорей на улицу!
Он достал из гардероба рубашку с погончиками и металлическими пуговицами. Оделся, по обыкновению, неторопливо. Тщательно зачесал светло-каштановые волосы. Провел ладонью по щеке, недовольно покачал головой. Достал из ящика электробритву и побрился.
«Неужели человек так легко свыкается с мыслью о смерти? И может быть, я оттого спокоен, что надежда во мне пересиливает чувство обреченности?»
Он положил электробритву в ящик, задвинул его коленом и вышел из дому.
Был жаркий летний вечер.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
1
Тамаза Яшвили разбудил настойчивый звонок телефона. Он взглянул на часы – кому это приспичило в такую рань – и удивился, было одиннадцать. Поспешно вскочил и схватил трубку.
Звонил Отар Нижарадзе.
Он сказал всего несколько слов. Тамаз окаменел. Рука его продолжала сжимать трубку, в которой звучали прерывистые гудки отбоя. Позже, вновь и вновь переживая ужасные слова, сказанные ему Отаром, он никак не мог восстановить в памяти чувства, вызванные в нем внезапной вестью о гибели Важа Лагидзе. Отчетливо запомнилось одно – он ощутил скорее физическую, нежели душевную боль, но и эта боль не поддавалась определению. Только одно и сохранилось в памяти – будто ледяная волна окатила его с головы до ног в тот миг.
«Важа Лагидзе погиб», – Тамаз положил трубку и поплелся к постели. Он не лег, а надел очки и опустился на край кровати.
«Как погиб? Где погиб?..»
Тамаз оделся и помчался в больницу. Отар сказал, чтобы он приходил к моргу Первой больницы.
«Может быть, не погиб, может быть, выжил, а Отар толком не разобрал?.. Может быть, выжил, может быть, выжил…»
Тамаз сначала злился на себя, что не расспросил Отара подробнее. Но сейчас он даже чувствовал некоторое облегчение, что ничего не знал наверняка. Все-таки оставалась какая-то надежда. Он не знал, где и как погиб Важа, но в одном был уверен – несчастный случай связан с машиной.
«Наверняка врезался во что-то или занесло…»
Тамаз Яшвили приблизился к огромным железным воротам больницы. У него был такой вид, что привратник сразу догадался, куда он идет, и молча пропустил его.
Огромный двор больницы Тамаз пересек почти бегом. Расспрашивая встречных, нашел морг. Издали увидел группу понуро стоящих людей, отыскал глазами Отара и поспешил к нему. Засунув в карманы длинные руки, Отар перекатывал сигарету из одного угла губ в другой. Внешне он казался спокойным, чересчур спокойным, будто ничего не случилось.
Сразу пропала надежда, которой тешил себя по дороге Тамаз, но все же спросил:
– Погиб?
Отар махнул рукой.
– Где, как?
– Перед своим домом. Только выехал – врезался в автобус.
– И сразу умер?
– Вероятно. Иначе и быть не может. Машина так искорежена, не узнать…
– Почему я не крикнул ему еще раз, никогда себе этого не прощу! – в который раз повторял невысокий, седоватый мужчина лет сорока. Несмотря на седину, он выглядел довольно моложаво.
Тамаз не знал его. Постепенно из разговоров он понял, что седоватый был соседом Важа Лагидзе. Каждому вновь пришедшему он начинал рассказывать, как, собираясь на службу, крикнул Важа, чтобы тот подождал его, но Важа не услышал, вырулил на проспект Чавчавадзе, и в ту же минуту автобус переехал его «Москвич». «Переехал», – именно так говорил он. Это слово седоватый повторял каждый раз, пересказывая случившееся, будто оно помогло более наглядно нарисовать картину гибели Важа. И с искренним сожалением неизменно добавлял: «Услышь он мой крик и повремени секундочку, тот бы никак не столкнулся с ним».
Эта «секундочка» почему-то раздражала Тамаза. Кто сосчитает, сколько таких «секундочек» выпадает в жизни на долю каждого, а человек и не подозревает об опасности, которую отвела от него «секундочка». Она становится очевидной только после гибели человека. Поэтому разговоры о «секундочке», которая могла избавить человека от смертельной опасности, от смерти, казались Тамазу бессмысленными.
Все ждали. Разговаривали почему-то вполголоса, почти шепотом. Время летело незаметно. Пошел четвертый час, как они толклись здесь. Некоторые жалели семью погибшего, другие только детей, оставшихся без отца, после чего следовало избитое, банальное философское заключение – «дети вырастут, а умершего не воротишь».
Парни вспоминали множество случаев и историй, связанных с Важа Лагидзе. Упрямство и неуступчивость, свойственные Важа, они называли теперь спортивным азартом. В том, что прежде считали дерзостью, видели прямоту и темперамент. Друзья все простили погибшему. Сейчас они находили оправдание самым большим его недостаткам и вспоминали о нем с искренней любовью. Каждый считал своим долгом припомнить какой-нибудь эпизод, старый, забытый случай, героем которого был Важа Лагидзе.
Все истории и случаи повторяли друг друга и были связаны с характерными чертами погибшего.
Тамазу наскучило выслушивать одно и то же, и он отошел в сторону. В голове его никак не укладывалось, что Важа скончался, даже не скончался, а погиб. Погиб самый веселый из друзей, самый упрямый, самый энергичный и жизнерадостный.
Тамаз оглянулся. Отар куда-то исчез. Тамаз только сейчас сообразил, что Отар был единственным человеком, который ничего не вспоминал и вообще не произнес ни одного слова.
Отар скоро появился и, подойдя к Тамазу, тихо сказал: «Пошли со мной». Тамаз покорно последовал за другом. Они вошли в старое кирпичное здание, миновали широкий коридор и оказались в просторной, выложенной кафелем комнате.
Тамаз едва не вскрикнул. Напротив, на бетонном столе лежал Важа, устремив, казалось, на Тамаза полузакрытые голубые глаза. Один из врачей, просунув руку под затылок Важа, протирал ватой окровавленный висок. Голова покачивалась на ладони. Длинные, белокурые волосы слегка шевелились, щеки еще сохраняли естественный, живой цвет. Трудно было поверить, что он мертв. Тамазу казалось, что Важа вот-вот закричит, как бывало: «Погодите, ребята, и я с вами».
Но нет, Важа был мертв. Представлявшееся невозможным стало очевидным.
Второй врач спокойно завершал то, что на языке медиков называется обработкой трупа. Тамаз невольно оглянулся на Отара. Отар Нижарадзе, по обыкновению засунув руки в карманы, пристально смотрел на труп погибшего друга. На губах его обозначалась едва заметная ироническая улыбка.
Больше всего Тамаза ужаснуло, что ни на него, ни на Отара труп не произвел должного впечатления. Оба они были совершенно спокойны. Гораздо спокойнее, чем во дворе, когда смерть Важа казалась невероятной.
Тамаз оглядел морг. Там находились еще два трупа. Один, как он узнал потом, попавшего под трамвай, второй – человека, убитого в собственной машине. Рассказывая о последнем, все почему-то подчеркивали, что убийца ничего не взял, ничего не украл.
Врачи заметили остановившихся у порога друзей, но продолжали заниматься своим делом, не обращая на них внимания. Внезапно Отар Нижарадзе повернулся и вышел. Тамаз поспешил за ним. Вернувшись во двор, Отар никому не сказал, где они были и что видели. А здесь уже всем распоряжался высокий инженер, институтский приятель Важа. Собрав молодых людей, он с таким видом давал каждому поручение, словно главным была не сама трагедия, а дела, которые необходимо уладить. Отару и Тамазу он поручил заказать гроб.
– Представляете, там еще два трупа! – неожиданно для себя сказал Тамаз инженеру. Ему казалось, что он должен что-то сказать.
– Вы удивлены? – рассмеялся инженер. – Тбилиси – огромный город. В больших городах скоро естественную смерть станут считать неестественной.
Отар по-прежнему стоял, заложив руки в карманы и не произнося ни слова. Тамаз заметил, что они с Отаром держались гораздо спокойнее всех остальных, еще не видевших трупа погибшего Важа Лагидзе.
2
Машина остановилась у мастерской похоронных принадлежностей на задах Кукийского кладбища. Первое, что услышал Тамаз Яшвили, был вальс Штрауса, доносящийся из мастерской.
Тамазу не хотелось заходить туда, но, чувствуя неловкость перед Отаром, вылез из машины.
Мастерская была заставлена гробами. Тамаз по привычке тут же пересчитал их – шестьдесят семь. На некоторых указаны имена и фамилии.
Танцевальную мелодию сменила спортивная передача. Прибитый к стене уличный репродуктор ревел во всю мощь.
Отар побежал искать директора. Тамаз остался один.
Вдруг гробовщики захлопали в ладоши, крики радости огласили помещение.
– Что случилось? – растерянно спросил Тамаз.
– Нона выиграла! – ответил ему один, высоко поднимая большой палец.
На похоронах Тамазу обычно бывало не по себе. Его бросало в дрожь от одного вида гробовой крышки, выставленной в подъезде. А тут, среди шестидесяти семи гробов, он был поразительно спокоен. Более того, внезапное веселье в мастерской вызвало у него улыбку.
За пять минут до их прихода в мастерской начался обеденный перерыв. Часть рабочих куда-то ушли, но большинство оставались на местах. Гробовщики, покрутив в ладонях и встряхнув бутылки с кефиром, садились на гробы и с аппетитом приступали к еде. Уплетая хлеб с колбасой, они играли в шашки на куске фанеры, расчерченной углем.
Гробы, равно как и могилы, существенно отличаются друг от друга. Одним предназначались капитальные домовины, вытесанные из дубового ствола, другим – гробы попроще, буковые, обитые черной тканью, третьим – совсем простые, сосновые и еловые, выкрашенные краской. Все это имеет важное значение для близких покойного, для родственников, соседей, доброжелателей и врагов, и никакого – для самого усопшего.
Большая часть гробов была изготовлена впрок, без заказа. Сколачивали их, исходя из среднего роста граждан. Некоторый лишек не имеет никакого значения для будущего вечного их обитателя. Да, люди ходят по улицам и на службу, планируют что-то, строят дачи, готовятся к путешествиям, грозятся стереть кого-то с лица земли, кому-то сулят золотые горы, им и в голову не приходит, что гробы для них уже сколочены и прислонены к стене или на них верхом сидят мастеровые и с аппетитом уплетают за обе щеки.
Тамаза охватило отвратительное чувство бренности человеческой жизни. Он повернулся и вышел. Не дожидаясь Отара, сел в машину. Шофера не было, видимо, отдыхал где-то в тени. Кузов машины раскалился на солнце, сидеть в ней было невозможно. Тамаз вылез, заметил неподалеку дерево и направился к нему. Около дерева он увидел мальчика с духовым ружьем, который, присев, караулил птиц. Напряжение мальчика невольно передалось и Тамазу. Боясь испортить «охоту», он замер на месте, не чувствуя, что остановился на самом солнцепеке.
– Уже целый час вот так подстерегает! – донесся до Тамаза знакомый, хриплый голос. Тамаз обернулся – перед ним стоял грязный, приземистый мужчина, тот самый, что повстречался ему жуткой ночью на безлюдной улице. Гнилые редкие зубы. Злой блеск глаз. Старые ботинки. Тамаз сразу услышал ровное поцокивание железных подковок.
«Он, в самом деле он!»
– Я только что видел вас в мастерской. Вам стало не по себе, по лицу заметно. – Незнакомец отвратительно ухмыльнулся.
– Наоборот, в мастерской я успокоился, наглядно убедившись, что цена жизни – копейка! – растерянно ответил Тамаз и тут же рассердился на свою болтливость.
– Ах, значит, вы убедились, что цена жизни – копейка? – В глазах незнакомца вспыхнула злая искра. – Вот, понаблюдайте за этим молокососом, битый час торчит на солнцепеке, ждет, когда птичка прилетит. Не знает, что в это пекло тут ни одна птаха не появится. Ну и что, он готов еще час проторчать в засаде, а если домой не загонят, и до ночи просидит. Вы думаете, ему интересно стрелять в цель? Нет, он бы поставил себе коробок да палил по нему, сколько влезет. А он поджидает птиц. Стрельба, молодой человек, тогда доставляет удовольствие, когда влечет за собою смерть, смерть!
Тамаз снова услышал знакомый дребезжащий смех. Мальчик с ружьем в руках по-прежнему караулил птиц.
– Тамаз! – долетел крик Отара.
Тамаз Яшвили очнулся, огляделся – незнакомца и след простыл. Отар стоял у машины и махал рукой. Только сейчас Тамаз осознал, что стоит на самом солнцепеке. Он достал платок, вытер пот и пошел к машине.
3
Буфет гостиницы «Тбилиси» был пуст. Покинув стойку, Гриша дремал за столиком. За другим сидели Отар с Тамазом и молча ужинали. Временами Тамаз застывал с вилкой на весу, взгляд цепенел, потом он встряхивал головой и продолжал есть.
– Гриша, дорогой! – Отар постучал ножом по пустой коньячной бутылке и показал, неси, мол, вторую.
Гриша открыл покрасневшие глаза, тяжело поднялся, зашел за стойку и откупорил новую бутылку.
– Когда я увидел глаза Важа, мне почудилось, что он вот-вот окликнет меня! – неожиданно произнес Тамаз.
Отар ничего не ответил, молча опрокинул рюмку.
– Какой он все-таки несчастный! Можно ли было представить, что он погибнет! Какой он был веселый, жизнерадостный. Я никогда не видел его грустным. Всегда завидовал ему, считал его самым счастливым на свете…
– «Самым счастливым»! – усмехнулся Отар Нижарадзе. – К нам во двор приходит один мальчик, мацони приносит. Ему девять лет. Он из Цхнети. В семь утра он уже в Тбилиси. Простой подсчет показывает, что его будят не позднее шести, чтобы к семи он поспел в город. Понял, в шесть часов утра. Потом этот мальчик взваливает на себя тяжелую ношу и ходит по дворам. У матери больное сердце, и она не может подниматься по лестницам. В то же время его ровесник, сынок моих соседей, краснощекий и гладкий, как тюлень, досматривает сны, а едва проснется, его сразу, как индюшонка, начинают кормить, оберегают от сквозняков. Ничего не скажешь, забота. Поставь этих двоих рядом и невольно подумаешь, почему одному такое счастье, а второй – обездоленный. Но как только в твоей голове появится эта мысль, начинается твое заблуждение. Никто не скажет, который из двоих счастливее.
Отар Нижарадзе отставил тарелку, отодвинул стул и закинул ногу за ногу.
– Однажды я был в школе, киноочерк готовил. Выстроили третьеклассников. Нарядные ребятишки в белых рубашках с сияющими лицами уставились на нас. Я видел их наивные детские взгляды. Между тем среди этих ребят было много таких, чьи желания исполняются мгновенно, а для других велосипед, например, – несбыточная мечта. Но трудно сказать, кто из этих ребят счастливее. Жизнь похожа на минное поле. Человек не знает, пересечет ли его: некоторые рано осиротеют, на полпути лишатся родительской поддержки, другие… кто знает, где им жизнь подставит ножку, где их подстерегут несчастья. Одних скосит болезнь, других – автомобильная катастрофа, третьим семейные неурядицы отравят жизнь, и они потеряют гордость и достоинство. Так что не стоит удивляться ничему на свете, никто не знает, кто перейдет поле до конца.
Тамаз Яшвили сидел отрешенно, словно не слушая разглагольствований друга, на самом же деле не пропуская ни одного его слова.
– Гриша, убери со стола и закажи кофе, – повернулся к буфетчику Отар Нижарадзе.
Гриша заказал по телефону кофе и принялся убирать со стола. На столе остались только бутылка коньяку и две рюмки.
– Одно поражает меня, – задумчиво начал Тамаз. – Когда я увидел в морге труп Важа, у меня и слезинки не выкатилось из глаз. Я немного растерялся, мне стало стыдно за себя. Хотел заплакать – ничего не вышло. Зато когда привел к тетке его малыша, вот тут-то и хлынули слезы.
– Вдруг, без причины?
– Нет, по дороге я не плакал. Когда привел мальчика, то не сразу ушел, а присел на диван. В это время – звонок. «Папочка пришел», – закричал малыш, бросаясь к двери. Тут я уже не сдержался…
– В том-то и все дело, – засмеялся Отар.
– Чего ты смеешься? – удивился Тамаз.
– Я много думал об этом, и знаешь, к какому выводу пришел? Чтобы ощутить трагедию, недостаточно одного, пусть самого ужасного, факта. Помимо ужаса, необходимы еще какие-то эмоции, художественное воплощение трагедии. Мы с тобой много раз бывали на панихидах. Видели покойников – главных и часто незнакомых нам героев трагедии, мужественно пожимали руку родственникам, – и никакой душевной боли, никаких слез. Но вот перед выносом тела из общего причитания вырывается одна фраза, и у тебя ком подкатывает к горлу. Ты видел мертвого друга на бетонном столе. Разве мыслимо что-нибудь трагичнее этого момента? Если гибель Важа Лагидзе способна была ужаснуть, то именно в тот миг, когда ты увидел его исковерканный труп. Ты же не проронил ни слезинки. А я, знаешь, когда заплакал? Когда жена его прижала к груди окровавленную рубашку мужа. Ну так вот, что больше ужаснуло нас, сама трагедия или эмоции? Выходит, в человеке есть нечто такое, что заставляет его воспринимать трагедию по-разному. Разумом мы глубоко постигаем главное содержание трагедии, но переживаем ее не слишком глубоко. И знаешь почему? Потому что переживания не зависят от нашего разума и рассуждений. Человека порой трогает и заставляет лить слезы не главная, основная, а какая-то третьестепенная сторона дела. Однако такие мысли заведут нас слишком далеко. Допьем и пойдем отсюда, душно мне, больше не могу.
Отар вытер платком потный лоб, выпил кофе и перевернул чашечку.
– Но в то же время, мой Тамаз, хорошо умереть молодым. Хоть кто-то пожалеет тебя. По старикам часто даже родные дети не печалятся.
