Текст книги "Год активного солнца"

Автор книги: Гурам Панджикидзе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц)

– Нет, сослуживец.

Врач снова просмотрела историю болезни:

– Был ранен на фронте, после чего три года лечился в психиатрическом госпитале. Вы давно с ним работаете?

– Порядочно.

– И ничего не замечали?

– Нет, абсолютно ничего, – соврал Тамаз.

– Как он попал к вам в институт? – спросил Отар Тамаза, когда они оказались на улице.

– Пришел после окончания войны. Директор пожалел его и устроил в лабораторию.

– Он математик?

– До войны преподавал в школе физику.

– Семья есть?

– Нет, только вдовая сестра. И та в деревне.

Некоторое время шли молча.

– Кто знает, на фронте… – Тамаз не докончил, ему не хотелось называть болезнь Кобидзе, и он достал сигареты.

– Кто знает! – пожал плечами Отар. – А действительно, отчего он мог помешаться?

– Закуришь? – Тамаз протянул ему сигареты.

– Только что выкурил.

– Разве? Я не заметил… Действительно, отчего он мог помешаться? – повторил Тамаз вопрос друга.

– Говоришь, он кричал: «Почему вы решили, что я вам не доверяю», да?

– Да, только это и твердил. Мои слова почему-то взбесили его. Как у меня сорвалось с языка?

– Не переживай, не ты, так кто-нибудь другой когда-нибудь мог сказать их.

– Ты думаешь, что все дело в словах? – Тамаз испытующе посмотрел на друга.

– Убежден.

– Почему?

– Не нравятся мне эти слова.

– Какие?

– «Не доверяю».

– Неужели они что-то значат?

– Очень многое. Хотя, возможно, мои предположения звучат как обвинение.

Тамаз остановился и с любопытством уставился на друга.

– На фронте он мог лишиться рассудка по двум причинам – от страха или… – Отар заколебался.

– Или? – нетерпеливо спросил Тамаз.

– Или от угрызений совести. Однако это уже обвинение. Не зная человека, не стоит говорить о нем такие вещи.

– Об угрызениях совести?

– Да. Ты, наверное, уже догадался, как возникло такое предположение. Ты уверяешь, что Кобидзе вывели из равновесия твои слова – «не доверяете». Он только их и выкрикивал, не так ли?

– Да. Возможно, ты прав, – задумчиво проговорил Тамаз и, помолчав, добавил: – Если с ним что-то случится, я уйду из института.

– Не говори глупостей. При чем тут ты? Рано или поздно это должно было случиться.

Рассказ второй

Стрельба оборвалась, но еще долго не смолкал страшный гул самолетов. Бежан Абуладзе боялся поднять голову. Он лежал в канаве, прижимаясь лицом к земле.

Наконец затих и гул самолетов. Наступила жуткая тишина. Воздух был неподвижен. После канонады и взрывов тишина была нестерпимой. Все вокруг будто застыло и оцепенело в ожидании опасности.

От этой необычайной тишины Бежану Абуладзе стало еще страшнее. Он не решался поднять головы, зная, что его глазам предстанет нечто ужасное. Он только чувствовал, как болит лицо. Обезумев от страха во время налета, Бежан изо всех сил вдавливал голову в землю, словно хотел зарыться в нее, как крот. Потом он ощутил тяжесть на спине и понял, что наполовину засыпан землей. Наконец набрался решимости, поднял голову и поразился, увидев за искореженными стволами деревьев огромный красный диск заходящего солнца. Солнце поразило его, страх несколько улегся. Осторожно огляделся и не узнал окрестностей. Зеленое поле было перепахано снарядами. Местами что-то дымилось.

Бежан не мог решить – подняться ему или нет. Страшная тишина наводила ужас.

«Неужели никто не уцелел?» – спросил он себя. Потом слегка пошевелился, стараясь стряхнуть землю. Это оказалось непросто. Тогда он набрался духу и пополз. Медленно вытянул руки, уперся локтями и немного подался вперед. Так, помогая себе локтями, он выполз из-под завала. И сразу почувствовал что-то мокрое на левом боку.

«Кровь», – подумал он.

Осторожно притронулся к боку и долго глядел на окровавленную ладонь. Он не мог припомнить, когда его ранило. Между ребрами кололо. Скоро он убедился, что легко ранен осколком, и немного успокоился. Достал из кармана платок, осторожно поднял гимнастерку, перевалился на правый бок и увидел рану. Сковырнул запекшуюся кровь – рана была маленькая, из нее выглядывал острый краешек осколка. Бежан двумя пальцами выдернул его и крепко прижал к ране платок. Боль была не такая сильная, как он ожидал.

Он лежал на правом боку. Правая щека его покоилась на земле, левой рукой он крепко прижимал к ране платок. Глаза его были открыты, но он не видел ничего, кроме черных глыб земли.

Тишина становилась невыносимой. Бежана снова охватил дикий страх, стало ясно, что из всего полка уцелел он один. Широкое поле было устлано трупами.

«Может быть, еще кто-нибудь спасся?» – Бежав приподнял голову и осторожно свистнул. Никто не отозвался. Он свистнул смелее. Ни звука. Отчаянье охватило его. Он решил пробраться в тыл. Но не отважился встать в рост и пополз туда, где, по его предположению, находился тыл. Он прислушался к себе – рана не мешала. Она бы не мешала, если бы он встал и пошел, но он не решался подняться. Красный шар солнца медленно опускался. Скоро скроется совсем. Бежану стало жутко, и он пополз быстрее. Потом поднялся на четвереньки.

А солнце приблизилось к земле. Бежан уже не помнил, когда встал на ноги. Он бежал, пот катился по его лицу, на бегу обогнул воронку и чуть не закричал – он увидел сержанта, наполовину засыпанного землей. Сержант лежал на спине. Рот его был полон запекшейся крови.

Бежан застыл на месте. Глаза сержанта уставились прямо на него. Казалось, что этот полузасыпанный человек вот-вот заговорит. Бежан заколебался, не зная, жив сержант или мертв. «Он живой!» – подумал Абуладзе, шагнул к нему, но взгляд сержанта теперь устремлен был мимо него – глаза безжизненно глядели в сторону.

Бежан отступил назад и повернулся к солнцу. Солнце медленно уходило на покой. Бежан понесся к нему. Он бежал изо всех сил, перепрыгивая через ямы, спотыкался о трупы, стараясь не глядеть на них и не узнавать своих однополчан. Ему не хватало воздуха. Рана горела, но он продолжал бежать за солнцем.

А красное солнце спускалось за горизонт.

Бежан припустил быстрее. Он не заметил, как оказался на краю воронки, и, не в силах остановиться, прыгнул вперед. Воронка была широка, а прыжок слишком слаб. Падая вниз, он сумел ухватиться руками за край и повис над ямой. Еще немного, и он свалится на дно. Испуганный, он подтянулся и наполовину вылез. Теперь он не упадет. Передохнув немного, уперся руками в край, вылез и встал на ноги. Он мчался по полю, обливаясь потом, с трудом ловил воздух ртом, но не замедлял бега.

Огромное красное солнце кануло вдруг в туман над горизонтом, и последние лучи его обагрили небо.

Бежан споткнулся о камень и распластался на земле. Он не пытался встать, будто после захода солнца ему стало все равно, что будет. Он тяжело переводил дыхание, рана горела еще сильнее. И тут он почувствовал, как с виска к губам стекает струнка пота. Он слизнул пот языком. Пот струился, и Бежан все слизывал его. Кое-как отдышался.

«Скоро наступит ночь», – подумал он и только сейчас обнаружил, что где-то потерял автомат. То ли забыл его в канаве, то ли выронил из рук, когда наткнулся на сержанта? При нем был только нож, единственное теперь оружие.

Бежан присел, потом тяжело поднялся на ноги и пошел дальше. Бежать не было сил, и он шел, вернее, плелся куда глаза глядят, потеряв направление.

«Туда ли я иду?» – думал он, стараясь забыть холодные глаза сержанта. Солнце давно уже погасло, когда он достиг опушки леса. На глаза попался маленький, дощатый сарай. Бежан обрадовался и осторожно двинулся к нему, сжимая в руке нож.

Тропинка заросла травой – по ней явно давно никто не ходил. На цыпочках подойдя к сарайчику, Бежан медленно потянул дверь на себя и вздрогнул от скрипа ржавых петель. В сарае оказалось сено. Бежан переступил порог и притворил дверь, стараясь, чтобы она не скрипнула. В сарайчике было темно. Он прилег в углу и уставился в потолок. Рана горела, но Бежан не притронулся к ней. Кровь не текла, а предпринять что-то еще он все равно не мог. Приятно было лежать на мягком сене.

«На дворе, наверное, совсем стемнело», – подумал он. Очень хотелось курить, – он не курил с утра, но закурить было нечего.

«Может быть, высплюсь и наберусь сил, встану как можно раньше».

Внезапно скрипнула дверь, отворилась, и в проем хлынул тусклый, сумеречный свет.

Бежан вскрикнул от страха, приподнялся и выхватил нож. В двери стоял немецкий солдат с револьвером. Они долго смотрели друг на друга, не трогаясь с места.

Сумерки сгущались.

Немец положил револьвер в кобуру. Потом снял ремень с кобурой, бросил в угол, закрыл дверь и растянулся на сене.

Бежан остался в прежней позе, до боли в пальцах сжимая нож.

В сарае было темно, но не настолько, чтобы не разглядеть соседа. Немец видел светящиеся, как у кошки, глаза Бежана и блеск ножа, но не обращал внимания. Он стащил сапоги и снова блаженно вытянулся.

Бежан растерялся и не знал, что делать.

«Обманет? Хочет, чтобы я уснул, а потом пристрелит…»

А немец лежал и смотрел в потолок.

«Но если он хотел убить меня, почему не выстрелил сразу?»

Немец резко шевельнулся. Бежан снова сжал нож. Немец вытащил из кармана зажигалку и сигареты. Сигарета, видимо, отсырела, он долго раскуривал ее.

Бежан напряженно вглядывался в озаренное трепетным огоньком зажигалки лицо солдата, которому было лет сорок пять.

«Будь он помоложе, сразу бы пристрелил», – решил Бежан.

Немец глубоко затянулся и повернулся к Бежану.

– Хочет? – спросил он, мягко выговаривая это слово, и показал сигарету.

– Хочу, – ответил Бежан и положил нож рядом, чтобы он был под рукой, если понадобится.

Немец встал и протянул ему сигарету. Абуладзе жадно затянулся, не спуская глаз с немца – как бы тот не застиг его врасплох. Он понимал, что перед ним враг, но напасть первым не хотел. Он не мог поднять руку на человека, который держался так дружелюбно.

От глаз немца не ускользнули скованные движения Бежана. Он понял, что русский ранен. В этом он еще раз убедился, когда Бежан осторожно повел плечом.

Немец знаками спросил его – ты ранен? В руке он держал зажигалку.

Бежан кивнул и дотронулся до бока – здесь. Немец пошевелил ладонями – подними гимнастерку. Бежан невольно подчинился. Немец некоторое время разглядывал рану при зыбком свете зажигалки, потом достал из нагрудного кармана какой-то порошок, присыпал рану и помог Бежану опустить гимнастерку.

– Откуда ты здесь? – спросил Бежан, помогая себе жестами.

Немец на пальцах показал ему – тут наши, тебе надо туда уходить.

Бежан понял, что правильно выбрал направление.

Немец потушил зажигалку и улегся в своем углу. Вскоре до Бежана донеслось тихое посапывание. Немец спал.

Бежан Абуладзе никогда не сталкивался с немцами так близко. Только однажды ему случилось видеть «языка», доставленного разведчиками его роты. Зато он насмотрелся на зверства фашистов – на спаленные деревни, на расстрелянных мирных жителей, на повешенных стариков и убитых детей. Он испытывал к немцам животную ненависть. Но этот немец казался непохожим на других.

«Почему он не убил меня? Почему не выстрелил? Может, у него нет патронов? Может, ему некуда бежать, и он боится выдать себя выстрелом?» Подозрений было много.

«Кто знает, может, потому и помог мне, чтобы усыпить мою бдительность, а потом живым взять в плен? Знает, что я ранен, убить меня просто, а зачем я им мертвый? Как только я усну, он меня свяжет и сдаст своим».

Подозрения не давали Бежану уснуть. Немец перевернулся на другой бок – Бежан моментально схватил нож и сжался, как гиена перед прыжком.

Немец спокойно посапывал. Бежан снова положил нож на сено.

«А вдруг не притворяется? Может быть, и среди них попадаются порядочные люди, может быть, и он оставил дома семью? Должны же люди доверять друг другу! Нет, нет, нельзя доверять фашисту. Нельзя, нельзя!» – Бежан упорно повторял последнее слово. Время тянулось медленно. Бежан отгонял дремоту, обливаясь потом и задыхаясь от жары.

«Наверное, у меня жар», – подумал он, вглядываясь в угол, где лежал немец. Тот безмятежно спал. Иногда ворочался во сне, и Бежан тут же хватался за нож. Подозрения его усиливались. К ним примешивался страх. Потом страх и подозрения слились.

«Я должен убить его», – мелькнула ясная мысль, и Бежан испугался ее. Он тайком протянул руку к ножу, словно боясь, что кто-то заметит его движение.

«Почему он доверился мне? Чем я заслужил его доверив? Почему он спокойно спит, почему он уверен, что я не трону его? Полагается на мое великодушие? Нет, нет, хочет провести. Прикидывается спящим! Выжидает, когда я усну. А потом схватит. Видимо, патронов нет или боится стрелять. Может, наши близко? Без шума укокошит меня, когда усну, или свяжет, а утром сдаст своим. Не выйдет!»

Бежан тщательно примерился. Затем, будто что-то толкнуло его, будто какая-то неведомая сила швырнула вперед, прыгнул и навалился на немца. Он точно рассчитал расстояние – нож вошел в живот.

Страшный, душераздирающий вопль отрезвил Бежана. На миг он пришел в себя и осознал, что наделал, затем страх снова затмил разум. Бежан отбросил нож к стене и вылетел за дверь. Он бежал и кричал, словно собственным криком пытался заглушить страшный, предсмертный вопль немца. По треску ветвей Абуладзе догадался, что бежит по лесу. Он закрыл глаза рукой, чтобы уберечь их от хлещущих по лицу веток, в темноте все равно ничего не было видно. Он бежал, пока не ударился головой о дерево и не потерял сознание.

Очнулся он в госпитале и долго не мог понять, где находится. Потом вспомнил о ране. Приподнял пеструю пижаму – на боку едва розовело маленькое пятно.

«Сколько же времени прошло?» – забеспокоился Бежан и спросил врача, какое нынче число. Когда врач сказала, он не поверил своим ушам – с той ужасной ночи пролетел месяц.

– Как вы себя чувствуете? – с улыбкой спросила врач, белокурая молоденькая женщина.

– Как много времени прошло! – ответил Бежан. – Домой не сообщили?

– Сообщили, конечно, успокойтесь. Я послала вашим родным телеграмму, потом и письмо напишу. Сама лично напишу.

– Не обманываете? – недоверчиво спросил Бежан.

– С какой стати? – снова улыбнулась врач.

– Поклянитесь!

– К чему? Но если вы так настаиваете, клянусь! Вы что, не доверяете мне? – Врач явно обиделась.

– Не доверяю? – Шепот Бежана был зловещ. Кровь отлила от его лица, глаза расширились и помутнели.

– Кто вам сказал, что не доверяю, почему вы решили, что не доверяю? – закричал он во весь голос.

И, вдруг он услышал душераздирающий вопль немца. Лицо Бежана покрылось потом, он уткнулся в подушку. Вопль нарастал. Бежан замотал голову одеялом, а вопль становился все громче и громче.

Бежан отшвырнул одеяло, подушку, привстал на колени и ударился головой о железную спинку кровати.

Перепуганная врач выскочила в коридор, зовя на помощь. Примчавшиеся на зов санитары схватили Бежана.

– Почему вы думаете, что не доверяю? Почему не доверяю? – орал Бежан и страшно бился, пытаясь вырваться из рук санитаров. Левая щека его дергалась, на губах выступила зеленоватая пена.

Бежан Абуладзе лишился рассудка.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Наступило пятнадцатое июля. Отар проснулся чуть свет, ему показалось, что он проспал. Он рывком присел на кровати и посмотрел на часы – без двадцати семь.

– Как еще рано! – удивленно пробормотал он, помахал руками, словно делая зарядку, и снова лег. Почти всю ночь провел без сна, думал и уснул только на рассвете. Спал не больше двух часов, но сейчас был бодр и свеж, словно хорошо выспался.

«Наверное, ночное напряжение все еще не прошло», – решил Отар, стаскивая со стула брюки. Вытащил из кармана спички и сигареты и снова накинул брюки на спинку стула. Закурил. Полная окурков пепельница стояла на полу. За ночь он извел почти целую пачку.

Ему вспомнилось, как до часу ночи он не находил себе места. В час отправлялся последний поезд на Батуми. А через одиннадцать часов ровно в полдень Манана Гавашели появится в вестибюле гостиницы «Интурист», чтобы встретиться с ним. Потом будет море, солнце, уютный номер гостиницы и прекрасная женщина. Соблазн был велик. Он снова ощутил на груди нежное прикосновение длинных, украшенных перстнями пальцев… Взглянул на часы. До отхода последнего поезда оставалось сорок минут. Он вскочил на ноги, лихорадочно натянул рубашку. Сердце его стучало. Он торопился, словно боялся передумать. Машинально посмотрел в зеркало, увидел свое возбужденное лицо и застыл на месте. Лицо в зеркале показалось чужим, у него было такое выражение, точно его застали на месте преступления. Отар постоял несколько минут, потом стащил рубашку, швырнул ее в сторону и ничком упал на кровать. Перед ним возникло лицо Арчила Гавашели.

– Нельзя, нельзя! – шептал в подушку Отар.

Нет, он никуда не поедет. Он не падет так низко. Он не докатится до измены, измены не другу, знакомому или близкому, а всему тому, что называется мужской честью.

Отар покосился на часы. Поезд отойдет через пять минут. Еще есть время поймать такси и догнать его в Мцхете. Это будет даже несколько романтично. Но нет, нет и нет!

Отар боялся закрыть глаза. В тот же миг ему представлялась Манана Гавашели. И снова он ощущал прикосновение почти девичьей, упругой груди, будто, как несколько дней назад, их тела разделяет только прозрачная ткань платья, будто его ладони лежат на гибкой, покорной каждому их движению талии. Снова нежные пальцы касаются его груди, и какая-то теплая волна проходит по всему телу.

Отар Нижарадзе ворочался на постели. Пытался думать о чем-нибудь другом. Старался не закрывать глаза. Тщетно разглядывал потолок с облупившейся штукатуркой и отводил душу, понося домоуправление. Он пробовал не смотреть на часы, надеясь, что время пойдет быстрее. Но не в силах утерпеть, украдкой бросал взгляд на циферблат. Сейчас нельзя догнать поезд ни в Мцхете, ни в Гори, ни в Хашури.

Два часа ночи. До Батуми можно добраться только машиной или самолетом. Расписание самолетов он знал наизусть – первый на Батуми вылетает ровно в двенадцать дня. А машиной? Даже если очень захочешь, кто среди ночи согласится везти тебя в Батуми?

«Хорошо, что Важа Лагидзе уехал в деревню на своем «Москвиче», – подумал Отар и облегченно вздохнул. От сердца немного отлегло, но сон не приходил.

Семь часов утра. Ровно через пять часов Манана Гавашели появится в вестибюле батумского «Интуриста». Ровно через пять…

Отару вовсе не улыбалась перспектива провести эти пять часов в таком же нервном напряжении, что и ночью. Он решил уснуть, накрылся с головой простыней, отлично понимая, что из этого ничего не выйдет. Снова уставился на потолок. Потеки на нем увеличивались день ото дня. Особенно большим было темное пятно в центре. К краям оно бледнело и сливалось с побелкой. Отар твердо решил сегодня же сходить в домоуправление и сказать домоуправу все, что он о нем думает.

Время еле тянулось.

– Мацони! – донесся со двора мальчишеский голос.

Удивленный Отар взглянул на часы – пять минут восьмого.

«Кто его поднял в такую рань?» – Отар встал и подошел к окну. Во дворе он увидел бедно одетого мальчика.

– Мацони, мацони! – протяжно выкрикивал тот, с надеждой глядя на окна огромного серого здания.

– Мальчик, неси сюда!

Мальчик взглянул на Отара и кивнул. Рядом с ним стояла женщина, видимо, мать. Она опустила на асфальт перекинутые через плечо сумки.

– Неси банку, нет, пять банок… В этот подъезд, – высунувшись из окна, Отар показал рукой. Потом достал из кармана брюк деньги и снова лег.

Мальчик быстро принес мацони. Он раскраснелся и еле переводил дыхание.

– Бегом поднимался? – спросил Отар. – Тащи мацони на кухню. Там найдешь пустые банки, возьми взамен.

Мальчик отнес мацони и скоро вернулся с пустыми банками в авоське.

– Хватило банок?

– Ага.

– Сколько тебе лет?

– Девять.

– Девять? – поразился Отар, разглядывая хилого загорелого парнишку. Ему невозможно было дать больше семи. – Учишься?

– Во второй класс перешел.

– Откуда ты?

– Цхнетские мы.

– Во сколько встаешь утром?

– В шесть.

– Не тяжело вставать?

Теребя подол рубахи, мальчик печально улыбнулся в ответ.

– Неужели матери не жалко будить тебя чуть свет?

– Жалко, а что поделаешь, у нее сердце больное, она не может подниматься по этажам.

Отару до слез стало жалко мальчика. Сам он с трудом просыпался в девять, а этого малыша мать будит впотьмах, с первыми петухами. Она тормошит его, наверное, целуя, а мальчик спит сладким утренним сном. Он встает, еще не продрав глаза, одевается, плетется за мамой. Сверстники этого мальчика, вероятно, недовольно ворочаются в постели, когда он кричит на всю улицу ломким голосом: «Мацони!» Он мешает им спать. Кто знает, как завидует этот малыш всем, кто спит по утрам! Как мечтает он о мягкой постели! А что творится у него на душе, когда он сравнивает свою вечно озабоченную работой мать с домохозяйками в пеньюарах и с красным педикюром, которые отсчитывают ему в приоткрытую дверь жалкие копейки за простоквашу. А вернувшись в Цхнети, усталый, невыспавшийся, он бежит в школу.

– Вот твои деньги. – Отар протянул деньги мальчику.

– У меня нет сдачи.

– Ничего. Я каждое утро буду покупать у тебя мацони. Иногда в это время я сплю. Ты поднимайся и жми на звонок до тех пор, пока и не встану и не открою. Понятно?

Мальчик кивнул и ушел.

Отар снова остался один. Время тянулось ужасно медленно.

«Она, наверное, еще спит… Нет, она сейчас на море. Манана Гавашели сквозь игольное ушко пролезет, лишь бы сохранить фигуру».

Зазвонил телефон. Отар снял трубку. Аппарат стоял на полу рядом с пепельницей. На ночь Отар всегда ставил телефон у кровати.

– Слушаю!

Никто не отозвался.

– Слушаю, алло, слушаю!

Молчание.

Отар положил трубку. Уже который раз повторяется одно и то же – утром и в первом часу ночи кто-то звонит. Звонит два-три раза подряд и молчит. Вот еще звонок…

Отар взял трубку и поднес к уху. Ни звука. Отар тоже молчал, ожидая, что будет делать немой собеседник на том конце провода. Этот «собеседник» в представлении Отара был мужчиной, и почему-то казалось, что он связан с недавним ночным происшествием.

После той ночи Отар Нижарадзе каждый день ждал, что его вызовут в милицию. Действительно, неделю назад его вызвали и заставили повторить все, что он сказал следователю. В милиции Отар узнал, что владельца машины задержали, а затем отпустили на поруки…

«Собеседник» не подавал голоса. Отар тоже молчал. Помолчали минут пять, затем в трубке раздались частые гудки. Отар положил трубку.

«Что это значит? Психологическая обработка? Угроза? Они, наверное, уже знают, что я сообщил следователю номер машины… Нет, скорее всего не знают, а то бы непременно пожаловали ко мне».

Отар долго думал, взвесил все и пришел к одному выводу: «Они, видимо, не решили еще, как поступить. Прийти и начать разговор в открытую не рискуют, вероятно, разузнали, где я работаю, и призадумались. Пока действуют исподтишка, стараются напугать меня, вывести из равновесия, но на днях явятся. Обязательно явятся, иного пути у них нет».

Отар не чувствовал ни страха, ни волнения. Наоборот, все это вызвало в нем своего рода спортивный интерес.

Время шло медленно. И чем ближе к двенадцати подбирались стрелки, тем напряженней становилось его состояние.

«Манана, наверное, уже готовится к нашей встрече. Расчесывает волосы…»

Отар отчетливо представил Манану в купальнике, стоящую перед зеркалом. Ее густые, распущенные волосы рассыпались по бронзовым от загара груди и спине.

«Вероятно, любуется своим стройным телом. А может, огорченно разглядывает еле заметные морщинки у глаз…»

Он как будто даже улавливал аромат ее тела. Ни одна женщина не волновала его так. А Ната?.. Неужели возможно любить двоих сразу? Ради Наты он, не задумываясь, пожертвует хоть жизнью, но никогда не испытывал к ней такого безудержного влечения. Может, потому, что красота Наты была иной? Может, эта безумная жажда обладать Мананой только импульс, вспышка и оттого так сильна?

Он мысленно сравнил Нату с Мананой и тут же от злости с силой ударил кулаком по стене, словно хотел уничтожить даже возможность подобного сравнения, понимая, как оскорбительно для его невесты сопоставление с этой блудливой, как кошка, лживой женщиной.

До двенадцати оставалось пять минут. «Манана Гавашели окинула напоследок взглядом свое упругое, загорелое тело. Она, вероятно, не сомневается, что Отар Нижарадзе уже навытяжку стоит в вестибюле».

«Она ведь может опоздать минут на двадцать», – спохватился он и взглянул на часы – двенадцать. Теперь Отар уже ни о чем не думал, только напряженно следил за минутной стрелкой. Незаметно, совершенно незаметно, но стрелка все-таки двигалась. В окно влетали шум машин и автобусов, голоса детей. Из окна напротив доносились нудные, однообразные звуки рояля. Однако негромкое тиканье часов заглушало все остальные звуки.

Прошли и эти двадцать минут. Сейчас Манана в ярости оглядывает вестибюль «Интуриста».

Отар испытал невыразимое удовлетворение. Теперь, даже если он от всей души пожелает, эта гордячка и близко не подпустит его. Он ощущал сейчас полный покой и свободу, чувствовал – каждый нерв повинуется ему. Отар торжествовал, в нем победило мужское достоинство, победило то, что неотделимо от понятия «настоящий мужчина», – мужество, добро, чувство ответственности и долга. Он не изменил не только Арчилу Гавашели, он не изменил мужской чести.

«От силы – еще месяц, и меня наверняка попросят со студии», – подытожил Отар, прекрасно понимая, что Манана будет мстить за оскорбление. Расставаться со студней было не жаль, жаль только, что Арчил Гавашели никогда не узнает правды. В его глазах Отар будет выглядеть полнейшим ничтожеством.

Отар вскочил с постели и начал делать зарядку. Он чувствовал себя легко и бодро, словно не было ни ночных, ни утренних терзаний. Будто он стряхнул с себя все разом и мгновенно разрядился, как разряжается наэлектризованный шарик при соприкосновении с землей. Всегдашние радость и беспечность снова вернулись к нему.

Он долго делал привычные упражнения так нехотя и лениво, точно из-под палки исполнял кем-то навязанную, обязательную повинность. Потом заглянул под кровать, вытащил оттуда две двухпудовые гири и стал выжимать их одновременно. На пятом жиме почувствовал страшную усталость и чуть не выронил гири. Голова закружилась, силы оставили его. Отар прислонился к стене. Дурнота не проходила несколько минут.

«Вот тебе результат бессонницы и волнений», – подумал он и взглянул в зеркало. Собственное отражение испугало его – в лице не было ни кровинки.

2

Отар Нижарадзе был левша, хотя отлично владел и правой рукой. Тренер по боксу Михаил Шарашидзе возлагал на Отара большие надежды. Но скоро дядя Миша, как звали тренера все боксеры, убедился, что Отар относится к боксу довольно несерьезно, занимается им только ради собственного удовольствия.

У Отара были длинные руки и мгновенная реакция. Он никогда не подпускал противника близко, предпочитая боксировать на дальней дистанции. Драться с левшой так же неудобно, как нашим шоферам приноровиться к левостороннему движению. Во встречах с левшами обычному боксеру приходится перестраивать привычную тактику и комбинации. А левша всегда остается верен себе.

На третьем курсе Отар оставил ринг, но тренировки не бросил. Дважды в неделю он непременно спускался в спортзал, разминался с полчаса, а потом просил дядю Мишу подобрать ему партнера на раунд. Дядя Миша нарочно выбирал боксера посильнее и хохотал от души, когда Отар беспомощно повисал на канатах.

После того, как Отар дважды почувствовал пугающую усталость, он решил тренироваться систематически. Работа на студии выбила его из привычной колеи, даже раз в месяц не удавалось выкроить время для тренировки. Последние же шесть месяцев вообще не вспоминал о перчатках и ринге, только по утрам отводил пять минут на зарядку.

– Добро пожаловать, князь! – издали приветствовал его дядя Миша. – Ты округлился, надо думать, выпиваешь.

– Нет, просто долго сплю по утрам.

Минут двадцать Отар разминался, потом натянул перчатки.

– На ринг не выходи, ты давно не тренировался. Сегодня поработай с «грушей», и будет с тебя, – посоветовал дядя Миша.

Отар внял совету тренера. Не прошло и десяти минут, как та же страшная усталость навалилась на него. Он отошел к стене, судорожно глотая воздух. Голова кружилась. Он неуверенно приблизился к длинной скамье, упал на нее и вытянул ноги.

– А еще будешь уверять, что не пьешь. У тебя даже сердце зашлось. Ступай и прими душ. На сегодня довольно. Поменьше кури. – Тренер хлопнул его по плечу. – Вспотеть не успел, а уже еле дышишь.

Прошла неделя. Отар тренировался каждый день. Дыхание как будто улучшилось, хотя до прежней выносливости было еще далеко. Сначала Отар думал, что всему виной длительное бездействие привыкшего к тренировкам организма. Потом свалил все на свою безалаберную жизнь – работал ночами, утром долго спал. Иногда до вечера не удавалось поесть, а вечером сверх меры наедался в ресторане. Ему и в голову не приходило, что он может быть болен.

Теперь он тренировался ежедневно. Однажды попросил тренера выпустить его на ринг. Дядя Миша согласился и оглядел спортсменов:

– Кого же против тебя выставить, тут одни перворазрядники, так отделают, что ног не унесешь. Вот, дам в напарники того рыженького, он на два веса легче тебя.

– Нет, с таким мальком я боксировать не могу, он у меня между ног проскочит. Подбери кого-нибудь из моей категории, один раунд как-нибудь выстою.

– Как знаешь. Дато, на ринг! – крикнул тренер высокому, коротко остриженному парню лет двадцати. Дато проворно вскочил на ринг. Дядя Миша дал свисток. Первые движения, первые разведывательные удары. Две пары ног ритмично двигались по квадратному рингу. Отар держался свободно и расслабленно, глядя в глаза молодому партнеру. Он умело маскировал свою левую до первого удобного случая, до первого таранного удара. Получилось. Он сделал обманное движение. Дато, ожидая удара справа, слегка приоткрыл лицо, и апперкот Отара отбросил его к канатам.

Дядя Миша одобрительно кивнул и пожалел в душе, что в Отаре пропадает незаурядный боксер. Дато смекнул, что его противник левша, и все внимание сосредоточил на его левой руке, а потом и сам провел серию коротких, ударов и один длинный. Отара это задело, он пошел напролом. И вдруг на него навалилась страшная усталость. Он несколько растерялся, удивился и тут же от мощного удара отлетел к канатам, повис на них, и не спешил выпрямиться. Дато ждал, когда он поднимется – удар был не из тех, после которых боксер не в силах продолжать схватку. Дядя Миша подождал немного, но, заметив, как побледнел Отар, махнул Дато, чтобы тот покинул ринг. А сам перелез через канаты, подхватил Отара под мышки и помог ему спуститься.

– Что с тобой?

– Ничего, устал.

– Вчера вечером пил?