Текст книги "Год активного солнца"

Автор книги: Гурам Панджикидзе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 47 страниц)

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Двадцатого августа вернулись из деревни родители Левана.

Однажды вечером, приехав с работы, Леван увидел, что окна квартиры открыты настежь.

Он понял – это старики. Нино еле дождалась встречи с сыном, Варлам взволновался, увидев его. Обнял, расцеловал, а потом принялся украдкой наблюдать за ним.

Сын привел его в восхищение. Он, конечно, и слова не сказал по этому поводу, но скрыть свое удовольствие не смог. Леван выглядел теперь серьезным, деловым человеком.

Нино радовалась откровенно, обнимала сына, целовала его, то смеялась, то плакала, то хвалила его, то ругала за редкие письма.

– Как можно так забывать родных?

А когда она узнала, что Леван опять начал работать на заводе, закричала в голос:

– Ты что, убить себя хочешь, тебе ни своя, ни моя жизнь не дорога? – Она тормошила сначала Левана, потом обратилась к мужу: – Ну скажи же что-нибудь, ты что, онемел? Почему мое дитя должно гибнуть на этом проклятом заводе?

– Как же я могу ему советовать? Он теперь взрослый. Того и гляди, он нам советы давать станет, – рассмеялся Варлам.

– А, что с тобой говорить, ты холодный, рассудочный человек!

Варлам не хотел вмешиваться в дела сына. Он хорошо помнил те времена, когда Леван ночами сидел над решением сложных задач, но за помощью к отцу никогда не обращался. Даже ребенком он не искал защиты у старших. Бывало, изобьют его большие мальчишки, он никогда не пожалуется ни отцу, ни брату.

Варламу очень хотелось, чтобы младший сын пошел по его стопам, продолжил его дело. Леван не захотел этого. И в душе Варлам понимал и одобрял сына. Знал, что тот не пропадет. А вот Нино никак этого понять не могла.

Леван смеялся и утешал ее:

– Мамочка, поверь, я хорошо знаю свое дело. Все будет в порядке, успокойся.

– Очень мне нужны твои дела! Я родила тебя здоровым и не хочу, чтобы ты заболел в этом аду…

Так спустя три года вся семья снова наконец собралась под отчим кровом.

Тенгиз, старший брат, пришел со всеми своими домочадцами.

Для Левана эти традиционные семейные сборы были сущим мучением. Он чувствовал себя не в своей тарелке, ему было скучно. Даже притвориться веселым не удавалось. Сквозь вынужденное внимание к родственникам прорывалось явное раздражение.

Все эти годы действительно он писал домой редко, и письма его были короткими и сухими. Когда от брата приходили послания на пяти-шести страницах, Леван искренне изумлялся: господи, откуда у него столько времени и слов?

И на этот раз, несмотря на трехлетнюю разлуку, семейный обед его не радовал, шумное поведение племянников бесило. Но особенно действовал ему на нервы Тенгиз. Он, как и прежде, говорил с братом покровительственно, будто с мальчиком, и, обратившись к отцу, снисходительно спросил:

– Какие планы у его светлости, не намерен ли он жениться?

– Очень прошу, оставь мою светлость в покое, – громко, не скрывая раздражения, сказал Леван.

В это время маленький племянник намочил штанишки и заплакал. Тенгиз вскочил и начал ловко переодевать малыша.

– Не беспокойся, я сама, – вмешалась Циала, но Тенгиз отстранил жену. Видимо, эта процедура доставляла ему удовольствие.

Леван удивился: что ему за охота заниматься бабьими делами? Потом принялся внимательно, словно впервые, рассматривать жену брата. Циала была доброй и простой женщиной, хорошей хозяйкой, с уравновешенным, спокойным характером. Никто никогда не слыхал от нее резкого, даже громкого, слова. Она всегда была занята какой-то домашней работой и квартиру держала в образцовом порядке и чистоте.

Он вспомнил Натию и сравнил со своей невесткой. Сравнение было не в пользу Циалы. Перед ним возникло умное, утонченное лицо Натии. Ее светлые волосы, полные губы. В воображении Левана Натия рисовалась далекой и таинственной феей.

До Натии Леван никого не любил. Нравились ему многие. Например, одна химичка. В нее, пожалуй, он был почти влюблен. Но потом разочаровался. Они стояли в очереди за стипендией, она была совсем близко и выглядела очень усталой. Леван представил себе ее дома, непричесанной, на кухне. И облик девушки навсегда померк в его воображении.

«Еще дней десять, и Натия вернется в Тбилиси», – думал Леван.

За столом Нино завела разговор об их соседе Симоне Канчавели.

– Что, опять скандалит, бедолага? – спросил Тенгиз.

– Он очень ревнив, – ответила Нино.

– Наверное, не без основания. Зачем женился на женщине, которая черт знает с кем таскалась? – резюмировал Тенгиз, а потом обратился к брату: – Леван, ты не вздумай за ней ухаживать. Как-никак сосед.

– Я просил тебя прекратить дурацкие разговоры!

– Как ты смеешь так говорить со старшим братом? – рассердился Тенгиз.

– Мне придется сказать тебе более неприятные слова, если ты не перестанешь поучать меня. Ясно?

– Посмотрите на этого оболтуса! Слушай, даже если ты окажешься гением, ты все равно останешься моим младшим братом. Не забывай этого!

Леван оттолкнул тарелку и вскочил из-за стола.

– Ну вот, началось! Так и до драки недалеко, – возмутилась Нино.

– Мам, но ты посмотри, как он разошелся! – еще громче закричал Тенгиз.

– Хватит вам! – возвысил голос Варлам.

– Я пошел, – сказал Леван матери.

– Никуда ты не пойдешь! – вскочил Варлам.

– Сынок, куда ты? Тенгиз, ну помолчи же, дай ему хоть пообедать, – взмолилась Нино.

– Мам, я сяду за стол, если ты скажешь, чтобы он перестал говорить глупости.

– Это кто говорит глупости? – теперь уже взвился Тенгиз.

– Сядь хоть ты, – не выдержал Варлам.

– Нет, нет, Циала, уйдем немедленно, одевайся!

– Да ты что, перестань!

– Я тебе говорю, одевайся!

– Малыш спит. Проснется, тогда и уйдем.

– Я тебе сказал, одевайся! Я возьму его спящим.

– А мы-то тут при чем? – почти плакала Нино.

– Беда мне, что за детей я воспитал! Сейчас же сядьте по местам! Немедленно! – Лицо старика покрылось красными пятнами.

Взглянув на взволнованное лицо отца, Тенгиз замолчал и сел, а Леван выскочил во двор.

«Нет, так жить нельзя, – думал Леван, – я их всех люблю – и маму, и отца, и племянников, но жить с ними невозможно. Я просто не смогу…»

Уж очень привык он к полной независимости за последние годы. Теперь даже с близкими людьми ему было трудно.

«Хоть бы скорее мне дали квартиру в Рустави».

2

После приезда из Гагры жизнь семьи Миндадзе пошла по-старому. Начались вечера, обеды. Леван опять частенько бывал у них. Но теперь всякий раз надеялся встретить Натию. При каждом звонке настораживался, ерзал на своем месте, оборачивался. Но Натия не появлялась. В конце концов он понял, что девушку в этот дом больше не пригласят. Он заметил, что Маринэ не упускала случая сказать в адрес Натии что-нибудь нелестное, если кто-нибудь упоминал о ней.

Леван собрался было позвонить Натии, но передумал – это выглядело бы по-студенчески. Потом решил в первый же свободный день подкараулить ее возле дома, сделав вид, будто это случайная встреча.

Он подождал, пока девушка перешла на другую сторону, и повернул за угол – боялся, как бы не догадалась, что он ее поджидал. Потом дал полный газ, пролетел мимо и резко затормозил.

Когда Натия поравнялась с его машиной, он вышел ей навстречу и, улыбаясь, поздоровался.

– Здравствуйте, Леван. – Она была смущена этой неожиданной встречей.

– А я думал, вы меня не узнаете.

– Почему же?

– Садитесь, я вас подвезу.

– Мне очень далеко…

– Тем лучше, – тихо сказал Леван.

Натия села в машину.

– Почему-то думал, что вы меня не узнаете. Даже боялся машину останавливать.

– Вы уже второй раз говорите об этом. Почему бы я вас не узнала? Почему вы боялись остановить машину?

– На первый вопрос мне легко ответить: мы только однажды, месяца полтора назад, видели друг друга. И то не более получаса. Так что я бы не удивился, если бы вы меня забыли. Куда вас отвезти?

– К Дигомским массивам, если не трудно.

– У меня уже нет другого выхода, повезу куда скажете. – Леван развернул машину в сторону Сабуртало. – А чтобы убедительно ответить на ваш второй вопрос, мне придется рассказать, по крайней мере, три истории.

– Я слушаю.

– Очень хорошо, тем более что мы уже приближаемся к тому месту, где со мной приключилась первая история. Я ехал в Цхнети. Вот там, точно. – Он показал рукой влево. – Перед институтом физкультуры я увидал девушку, она ждала попутную машину. Я догадался об этом и подумал: «Дай-ка возьму ее», – и остановился. Она села на заднее сиденье. Когда мы поднялись в Цхнети, она попросила свернуть в маленькую улочку, но моя машина не смогла въехать в нее, так она была узка. «Здесь можно объехать верхней дорогой», – сказала она. Я отправился, девушке хотелось, чтобы я остановился у самого ее дома. Она открыла сумочку, вынула пятирублевку и бросила мне на переднее сиденье. «Что вы, дорогая, возьмите деньги, не обижайте меня». Я вернул ей пять рублей. «А я не нищая», – закричала она со злостью и снова швырнула мне деньги.

Натия рассмеялась.

– Вторая история в том же роде?

– А вот слушайте… Вы в Дигоми к кому едете?

– К бабушке. Она живет одна, и я, когда есть время, навещаю ее.

– Однажды я снова ехал в Цхнети. У кладбища увидел молодую женщину. В одной руке она держала коробку с живыми цыплятами, ждала такси. Я остановился, решил ее подвезти. «Садитесь», – сказал я. «Ах ты сволочь, что ты во мне такого увидел?» – закричала она, и я рванул машину с ходу на сто километров. После этого я решил никогда не останавливаться, кто бы ни просил меня об этом.

– Но, видно, все же остановились, раз есть и третья история?

Леван круто свернул у Политехнического института и выехал на дорогу к Мцхете.

– А в третий раз я возвращался из Цхнети. Вечер был дождливый, пасмурный, рано стемнело. У автобусной остановки стояла женщина. Она была одна, я подумал, что ей холодно, должно быть, и страшновато. Я остановил машину и предложил ее подвезти. Женщина уселась рядом со мною и приветливо улыбнулась. «Раз женщина села ко мне в машину с улыбкой, – решил я, – надо бы сказать ей что-нибудь приятное». Я сделал ей какой-то ничего не значащий комплимент. И вдруг меня разом оглушило – это она трахнула меня сумкой по голове. «Ах ты дрянь, может быть, ты думаешь, что за меня некому заступиться, что я сирота круглая?»

Натия от души смеялась.

– Мне кажется, что я исчерпывающе ответил на ваши вопросы. Не так ли?

– Вполне.

– Вам теперь понятно, чего я боялся, останавливая машину?

– Ну, пока что все идет благополучно для вас. Хотя ведь мы только на полпути.

– Все мои надежды на вашу бабушку.

– А вы с моей бабушкой не шутите.

– Я надеюсь, что она человек со вкусом?

– Да, кажется… А почему вы об этом спрашиваете?

– Мне очень интересно, понравлюсь ли я ей.

– О, это вопрос сложный.

– А вы все же спросите потом?

– Хорошо, спрошу, но не уверена, что ответ ее будет вам приятен.

– Натия, я хочу вам напомнить одну поговорку: «Часто самая дальняя дорога бывает самой надежной». И знаете, что я хочу предложить? Не лучше ли нам ехать в Дигоми через Мцхету?

– Вы думаете?

– Да, лично я всегда так езжу в Дигоми.

– Ну, что поделаешь. Я доверяюсь вашему опыту.

Обрадованный Леван прибавил скорость. Стрелка спидометра показывала сто двадцать километров. Леван боялся, как бы Натия не передумала.

Как только Дигоми проехали, Леван притормозил.

– Натия?

– Слушаю.

Но он молчал.

– Знаете, Леван, я никогда не была на Джвари.

– Правда?

– Стыдно даже сознаться в этом. Когда меня спрашивают, я всегда вру, говорю, была.

Леван свернул на дорогу, идущую на Джвари.

– Куда вы повернули?

– Я не хочу, чтобы вам приходилось лгать.

– Но мы же хотели ехать через Мцхету?

– Можно и через Джвари.

– Вот это здорово!

– А если я задумал вас похитить? И повезу не в Джвари, а в Сибирь? Что скажете?

– По-моему, лучше сначала навестить бабушку, а потом можно и в Сибирь. Только уж очень я легко одета.

– Я куплю вам шубу. Повезу в тайгу, и мы будем жить там вдвоем.

– Предупреждаю, я не могу долго ехать в машине.

Леван поставил «Волгу» на асфальтированной площадке за храмом. Натия легко выпрыгнула из машины.

Леван глядел ей вслед. Натия заметила это.

– Не смотри так.

– Извини, сейчас вырву непослушные глаза.

– Ну, это уж чересчур!

Двор храма был заполнен туристами. На груди у каждого висел фотоаппарат. Поминутно раздавались щелчки.

– Храм вблизи совсем не производит такого впечатления, как от Мцхеты. Оттуда он кажется грандиозным, – удивилась Натия.

– Так и задумано. Его построили здесь, чтобы люди смотрели на него из Мцхеты.

– Зачем же сюда поднимаются?

– Чтобы отсюда увидеть Мцхету.

– Я в восторге от твоих способностей гида. Посмотри лучше, что за вид!

Натия села на большой камень у края скалы. Внизу раскинулась Мцхета. Лес уже начал желтеть.

– Отсюда Мцхета похожа на театральные декорации.

– Может быть. Последний раз я был в театре четыре года назад. Пошел ради своего родственника. Он получил роль, и мы были на премьере.

– Какую роль? – заинтересовалась Натия.

– Он кричал из-за кулис: «Идут, идут!» Ну, а второй раз ему дали сравнительно приличную роль.

– Надеюсь, она была не менее серьезной, – улыбнулась Натия.

– Он играл третьего таракана в какой-то сказке.

– Хоть бы первого таракана дали сыграть. – Натия хохотала. – А что он сейчас делает?

– Работает в театре начальником пожарной охраны… Да, Натия, мне изменяет память: я уже объяснился тебе в любви?

– Кажется, да.

– А что ты ответила мне?

– К сожалению, я забыла!

– Неужели не вспомнишь?

– Постараюсь.

Вдруг они умолкли, кругом было очень тихо. Они огляделись – туристы ушли, во дворе храма они были одни. Глаза их встретились. Натия вздрогнула. Только сейчас она почувствовала, что он совсем рядом.

Они молча смотрели друг на друга. Но вот внизу промчался поезд, глухой стук колес вывел их из оцепенения. Сердце Левана бешено колотилось. Волосы Натии касаются его щеки. Он чувствует ее дыхание.

«Поцеловать? – думал Леван. – Нет, нет, нельзя. Ни в коем случае нельзя».

Леван вскочил и отошел к краю площадки. Натия вздохнула с облегчением. Что-то осталось невысказанным и незапятнанным. Чувство благодарности овладело девушкой и затаилось в ее сердце.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Бригадир шихтового двора Валико Азарашвили возвращался домой расстроенным. С заготовкой металлолома дело не ладилось. План трещал по швам. В конце смены он заглянул в мартеновский цех к своему приятелю, сталевару. Его не оказалось на месте. От этого настроение испортилось еще больше.

«Черт побери, где его носит!» – думал мрачный Азарашвили.

Шел по заводу, глядел на столбы, металлические конструкции, идущие навстречу паровозы и думал: «Все бы это в утиль!»

А когда поравнялся с изложницами, остановился и просто глаз от них оторвать не мог.

«Боже мой! Уйма какая, не сосчитать! Ко мне бы их, на шихтовый двор», – усмехнулся Валико и достал папиросы.

Небо над его головой было угрюмое, почти черное. «Надо поскорее идти домой. Того и гляди дождь припустит».

Заспешил, но вдруг снова остановился. Странная мысль мелькнула в голове. Он оглянулся и опять уставился на изложницы.

– Нет, нет! Что я, с ума спятил? – сказал он вслух и решительно двинулся к проходной, но идея уже перестала казаться нелепой.

Он остановился, постоял в нерешительности, потом махнул рукой и широко зашагал обратно. Вот и разбросанные в беспорядке изложницы.

«С ними, пожалуй, не справиться, а вот надставками мы могли бы загрузить целый состав. Нам хотя бы пятьдесят штук». Валико огляделся вокруг, испугавшись, что его мысли кто-нибудь мог подслушать. Кругом не было ни души.

«Состав я подгоню сюда. Четырех рабочих, пожалуй, хватит…»

Не успел Валико все прикинуть, как хлынул ливень.

«Погодка! Лей, лей, чертов дождь. Видно, и погода со мной заодно».

Валико добежал до навеса. И здесь не было никого. Дождь неистово барабанил по железной крыше.

«Надставки мы разобьем электромагнитом и первой же порцией загрузим в печи. Здесь их столько лежит без дела, что никто этого и не заметит».

Дождь лил из темной, хмурой тучи, как из дырявого ведра.

– Черт побери, конца ему не видать! – проворчал Валико и, перепрыгивая через лужи, побежал к себе, не забыв и на этот раз удостовериться, что никто его не видел.

Добежав до шихтового двора, он вынул платок и тщательно вытер мокрые волосы. «Лей, лей, не переставай, – приговаривал Валико про себя, – хоть всю ночь лей».

Рабочие удивились, снова увидев бригадира. Никогда он не являлся в цех так поздно.

Азарашвили поглядел на ребят, поразмыслил и подозвал одного из них – плотного, рыжего…

2

Начальник двора изложниц Амиран Абуладзе пришел на завод ранним утром. Оглядел свое хозяйство, и что-то ему не понравилось, вроде бы что-то было не так. Но что? Он внимательно огляделся, подошел к тому месту, где были недавно сгружены надставки. Ему показалось, что их стало меньше, и он принялся пересчитывать. Не хватало сорока штук. Абуладзе не верил своим глазам.

«Куда они могли деться? Это невозможно. Я, наверное, ошибся, – подумал он и снова принялся считать. – Точно. Не хватает сорока надставок. Ни больше, ни меньше… Может быть, их перевезли в другое место? Но кто и зачем мог это сделать? Нет, не может быть! Какому дьяволу они понадобились?»

Он снова обошел весь цех и двор, тщательно проверяя свое хозяйство. Нигде никаких признаков сорока громадных надставок…

И вдруг в сознании всплыл недавний разговор в завкоме, где Азарашвили разносили в пух и прах за невыполнение плана по металлолому.

«Ах ты сукин сын! Так ты план выполняешь! Ну погоди, я тебе покажу!»

Амиран побежал, размахивая на ходу руками, и вдруг остановился на полпути.

– Куда я спешу, дурак, – горестно рассмеялся Абуладзе. – Если он сумел украсть, так уж, наверное, догадался их в первую очередь переплавить! Пожалуй, не стоит идти. Если я покажусь на шихтовом дворе, он сразу сообразит, что я смекнул, в чем дело. Пошлю кого-нибудь из своих рабочих, пусть разведают, может быть, набредем на какой-нибудь след. А пока помолчим. Он успокоится и подумает, что мы, идиоты, ничего не заметили. И тогда, наверное, снова сунется…

Амиран вернулся к себе и вызвал бригадира.

– Здорово! – рявкнул Амиран.

– Здравия желаю, – ответил бригадир, не скрывая своего удивления. Ему никогда не приходилось видеть начальника цеха, тихого, обходительного человека, в таком возбужденном состоянии.

– Ничего не заметил сегодня во дворе?

– А что случилось? – Бригадир забеспокоился.

– Разиня ты несчастный! Тебе двух гусей доверить нельзя, не то что такое хозяйство! Где новые надставки, хотел бы я знать?

– Вот они, – махнул рукой бригадир.

– А ну-ка пересчитай! Ты знаешь, сколько их?

– Конечно.

– Только глаза умеешь таращить. Иди считай. Иди, иди, я подожду.

Бригадир отправился к надставкам. Пересчитал их, повернул к Амирану удивленное лицо и снова принялся считать.

– Сорока штук недостает.

– Вот так!

– Да кому они нужны, эти надставки проклятые!

– А это тебе мог бы объяснить Валико Азарашвили.

Стоило упомянуть Азарашвили, и бригадир все понял.

– А теперь слушай, что я тебе скажу. На шихтовый двор пошли кого-нибудь, кого там не знают. Ясно? Пусть хорошенько посмотрит. И если наткнется на наши надставки, чтобы немедленно тебе сообщил. Конечно, он ничего там не найдет. Этот подлец все давно переплавил. Но мы все же проверим. И никому ни слова! Слышишь? Предупреди парня, которого пошлешь. Пусть наберет воды в рот. Лучше всего пошли Черного Гогию… Ну, попадешься ты мне, Валико! Я покажу тебе, где раки зимуют!

Амиран пошел к главному инженеру. У листопрокатного цеха заметил машину Георгадзе. Значит, он здесь…

– Что с тобой, парень? Ты почернел весь, – сказал Георгадзе, глядя в бледное, взволнованное лицо Амирана.

– Мне надо поговорить с вами с глазу на глаз.

– Я могу выйти, – сказал начальник цеха.

– Нет, останься. Мы ведь закончили. Я сейчас иду, – бросил он Амирану, поняв, что тот ничего хорошего сообщить не собирается. – Составь счета, – сказал, вставая, главный начальнику листопрокатного, – и к концу дня заходи ко мне.

Когда вышли во двор, Георгадзе нахлобучил старую, знакомую всем соломенную шляпу.

– Ну, выкладывай.

– С чего и начать-то, не знаю. Ну, прихожу сегодня утром во двор и обнаруживаю – нет сорока надставок. Ночью их кто-то украл.

Главный инженер сперва засмеялся и посмотрел на Амирана так, будто тот спятил. Потом вдруг закричал:

– Что ты мелешь? Пьяный или с ума сошел?

– Товарищ главный инженер, мне не до шуток.

– Кто работал в ночной? Всех до единого под суд отдам! И тебя сниму, – Георгадзе резко повернулся к Амирану, – и тебя по головке не поглажу! Как это можно – сорок надставок из-под носа унесли. Каждая по полтонны! Куда твои глаза глядели? Позор! Позор!

Амиран подождал, пока главный отбушует, а потом тихо сказал.

– По-моему, сейчас не стоит поднимать шума.

– А что же прикажешь делать?

– Я знаю, кто это. Но надо подождать. Ты подозреваешь кого-нибудь?

– Я знаю точно. Это мог сделать только Валико Азарашвили. У него с металлоломом плохо, план не выполняет.

– Пожалуй, ты прав… Сейчас же вызывай милицию.

– Михаил Владимирович, не надо. Надставки уже давно загружены в печь. Их не вернешь.

– Что же, спустить ему это?

– Да нет. Надо сделать вид, что мы не заметили. Он наверняка снова сунется. Только теперь ждать будем…

– А кто-нибудь, кроме тебя, об этом знает? – План Амирана понравился главному инженеру.

– Знает бригадир.

– Предупреди, чтобы молчал.

– Об этом не беспокойтесь.

– А если они не будут больше красть?

– Будут. А в суд подать никогда не поздно. Улик-то ведь у вас нет.

– Тогда лови воров, а то и тебе не поздоровится. Даю три дня сроку! – пригрозил Георгадзе.

3

Воры попались на пятый день.

В два часа ночи маленький паровозик вышел с шихтового двора. К нему была прицеплена одна-единственная платформа.

От волнения у Амирана перехватило дыхание, и он сжал руку бригадира. Вместе с ними в засаде сидели еще двое рабочих. Паровоз медленно объехал двор изложниц и двинулся дальше.

– Неужели заметили? – прошептал Амиран.

Бригадир пожал плечами и достал было сигарету, но Амиран перехватил его руку. Паровозик запыхтел где-то впереди, потом остановился и дал задний ход.

– Не шевелитесь, пока платформу не загрузят. Пусть потеют, – прошептал Амиран.

Рабочие кивнули.

Паровозик подошел ко двору изложниц, сбавил скорость, замер. Никого не было видно, и платформа была пуста. Минуты тянулись медленно. Наконец на рельсах появились четыре темные фигуры. Амиран сразу узнал Азарашвили по его сутулой спине. Четверо шли молча и оглядывались. Не заметив никого поблизости, начали грузить.

Амиран подал знак Гиго Брегвадзе, здоровенному малому, и тот кивнул: мол, будь спокоен, все сделаем, как задумали. Гиго было поручено стащить машиниста.

Амиран сначала решил выждать, пока Азарашвили и его подручные загрузят платформу полностью, но не выдержал: как только взялись за вторую надставку, он схватил фонарь и закричал страшным голосом:

– Ах вы сукины сыны!

Гиго в мгновение ока вскочил в кабину машиниста, скрутил его и стащил вниз. Остальные погнались за Азарашвили. Валико не успел и сорока шагов сделать, как его догнали у канавки и повалили. Потом подхватили под руки и поволокли в контору.

А Гиго Брегвадзе уже сидел там со связанным машинистом и покуривал. Время от времени он произносил что-нибудь вроде:

– Ни с места, замешу, как тесто.

Азарашвили посадили рядом с дрожащим машинистом.

– Ну как, попался, голубчик? – посмеивался довольный Амиран.

– Не губи меня, – прошептал Азарашвили.

– А что мне делать прикажешь? Ограбил меня, опозорил, а теперь я должен тебя отпустить?

– Я виноват, но ты только на этот раз спаси меня, а я в долгу не останусь.

– Ах, что ты говоришь! – издевался Амиран. – А удобно ведь – готовый металлолом и совсем рядышком? Здорово? Нет уж, голубчик!

И он решительно набрал номер телефона главного инженера.

4

Азарашвили вместе с его дружками уволили с завода. Зураб Элиава ходил как в воду опущенный. Уже шесть лет работал он начальником смены в мартеновском, потом его выбрали секретарем партбюро цеха. Зураб очень гордился доверием товарищей, а тут вдруг такой позор. Весь город узнал об этом воровстве.

– При чем же ты тут? – успокаивала его жена.

– Ради бога, отстань от меня. Что ты понимаешь? – огрызался Зураб.

Элизбар Хундадзе тоже был подавлен и думал только о том, как смыть с коллектива позор. Он вспомнил, как в прошлом году Зураб был командирован в Таганрог. Там в мартеновском цехе ввели тогда единый план – выполнение высчитывалось не по сменам, а составлялся общий итог по цеху. Когда Зураб приехал и рассказал об этом, Хундадзе, как всегда, отрезал:

– Это меню не для нас.

– Почему ты так думаешь? – обиделся Зураб.

Элизбар подошел к окну и взглянул вниз. Он говорил тихо:

– За шесть месяцев смена Рамишвили ни разу не выполнила план. А ты хочешь, чтобы успех Эргадзе разделил Рамишвили? С какой стати! И где взять такую сознательность и энтузиазм? Никто стараться не будет. Одни работают, другие бездельничают, а денежки всем поровну? Не выполнишь план и спокоен – другие вывезут. Это не дело! Так и передовые рабочие могут разочароваться.

– Но почему же в Таганроге никто не разочаровывается?

– А ты откуда знаешь?

– Я же был там.

– Сколько ты там был?

– Целый месяц.

– Ну, дорогой, один месяц даже Отар Рамишвили может пыль в глаза пускать.

– Да, но там ведь целый год так работают.

– Возможно. Но пока только два завода перешли на общий план. Для этого все смены должны быть равноценными. В Таганроге ведь завод старый! Я работал там когда-то. У них и общий технический уровень, и квалификация очень высоки. А для нас металлургия – дело новое. Подождем, поглядим, что из этого выйдет. Если даже мы затеем все это с общим планом, нас не поддержат в цехе. Отар, конечно, будет «за», а другие вряд ли. Директор и главный инженер скажут, наверное: давайте попробуем этот метод в мартеновском цехе. А у нас может не получиться, и нас поднимут на смех…

Тогда Элизбаром руководила прежде всего осторожность, и в доводах его было много здравого смысла. Но теперь, когда Азарашвили на весь город опозорил мартеновцев, начальник цеха вспомнил старые споры. Теперь он надеялся с помощью единого плана смыть позор со своего коллектива.

– Я много думал, – сказал Элизбар секретарю парторганизации, – сейчас можно перевести цех на общий план. Теперь условий у нас гораздо больше.

Зураб с трудом скрывал свою радость, слушая Хундадзе. Но радоваться было рано. Еще неизвестно, как в цехе встретят это предложение. Особенно его беспокоила смена Хидашели.

Да и Нодар Эргадзе вряд ли поддержит. Какому передовому сталевару выгодно делиться своими успехами с отстающими и лодырями?

Нет, радоваться пока еще рано. Хотя согласие начальника цеха значит много. «Вот если Леван Хидашели поддержит меня – это будет здорово», – раздумывал Зураб Элиава.

Он понимал, что Леван не только в цехе, но и на всем заводе пользуется уже немалым авторитетом.

«Гайоз Трапаидзе и Анзор Челидзе поддержат, но какое это имеет значение, их бригады слабее. Впрочем, кто знает, может быть, директору и главному инженеру понравится мое предложение, может быть, они согласятся с ним?»

Секретаря партбюро больше всего беспокоило одно: все передовые сталевары обидятся и собрание может превратиться в настоящую свару.

Но общее собрание все-таки решили созвать.

– Как ты думаешь? Пойдет за нами народ? – спросил у Хундадзе Зураб.

– Пойдут не все. К сожалению, лучшие будут не с нами.

– Только бы Леван нас поддержал.

«Леван Хидашели… – подумал Элизбар. – А не поспешил ли я, готовы ли мы к этому?»

Настроение у начальника цеха испортилось. Теперь он как будто даже жалел, что затеял все это. И спохватился, ведь нерешительность – признак старости. Медленно же стал он поворачиваться и соображать! В этом трудно было сознаться, знал, что придется тогда распрощаться с заводом…

– Раздумывать нельзя, – тихо сказал Элизбар, как бы очнувшись, – а если не поверят, убедим.

5

Собрание созвали в маленьком клубе мартеновского цеха. За столом, торжественно покрытым красным сукном, уселись Элизбар Хундадзе и Зураб Элиава. Директор завода, главный инженер и секретарь партийного комитета Александр Гелашвили расположились на длинной скамейке у стены.

Зураб был бледен, очень волновался. Все искал на столе какую-то бумагу и никак не мог найти.

Директор и секретарь заводского партийного комитета шептались, тихо посмеивались. Михаил Георгадзе ерзал на стуле, теребил носовой платок, вытирал со лба пот. Наконец он встал, налил в стакан воды, выпил и снова сел.

– Начнем, что ли? – сказал он и опять вытер платком лоб.

– Сию минуту, Михаил Владимирович. – Зураб нашел наконец нужную бумагу и решился: – Товарищи, я не буду говорить о том позорном факте, который произошел в нашем цехе и который мы уже осудили. Сегодня речь пойдет о другом: не все смены у нас работают одинаково. К сожалению, не каждый сталевар с любовью относится к труду. Мне кажется, та система, по которой мы сейчас работаем, устарела. Сегодня мы собрали вас, чтобы обсудить наши дела и подумать, как лучше организовать работу. Пусть каждый выскажет свое мнение и внесет предложения. Мы все взвесим и поступим так, как это будет лучше для общего дела. А теперь разрешите дать слово начальнику мартеновского цеха товарищу Элизбару Хундадзе.

Зураб подождал, пока Элизбар встанет с места, потом, не оборачиваясь, поискал сзади стул и медленно сел, украдкой взглянув на начальство. Но лица руководителей были невозмутимы.

Элизбар не умел говорить красиво и всегда был краток и деловит. Однако сегодня и он разволновался. «Что это я затеял, вдруг опозорюсь перед всем белым светом? Не лучше ли было сидеть тихо?» – думал он и никак не мог начать свое выступление.

– В нашем цехе дело обстоит не совсем хорошо, – наконец-то вымолвил он и взглянул на сталеваров. Потом обратился к директору завода: – Смена Левана Хидашели – гордость всего завода. – Сказал и тут же рассердился на себя. Уж не выглядит ли это так, будто он старается угодить начальнику смены? Очень уж он цацкается с этим молодым человеком. Он подумал и добавил: – Перевыполняет план также смена Нодара Эргадзе! – Элизбар выпрямился, как будто тяжелый груз сбросил с плеч. И заговорил свободно: – К сожалению, о других ничего утешительного сказать не могу. Правда, Анзор Челидзе выполнил план, но не уложился в себестоимость. А смена Гайоза Трапаидзе не выполнила плана ни по валу, ни по себестоимости. Причина, дорогие мои, кроется в одном: ни одна смена не думает о последующей. Каждого беспокоит только одно – самому выполнить план.

Нельзя так дальше работать. Пора, товарищи, переходить на общий план, тогда сталевар не будет думать только о себе. Он постарается оставить следующей смене хорошо заправленную печь.