Текст книги "Год активного солнца"
Автор книги: Гурам Панджикидзе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 47 страниц)
«Факт остается фактом. Лучи идут из атмосферы. Но ведь из атмосферы могут идти и лучи рентгеновских и радиоактивных элементов?»
Целую неделю не появлялся в лаборатории молодой ученый. Он бесцельно ходил по комнате, валялся в постели, часами смотрел в потолок. Но мысли его блуждали в неведомом мире, в котором он стремился обнаружить нечто, туманно брезжившее в его сознании.
Ищущий ученый чувствует и понимает существующее, уже открытое и канонизированное, но… еще кое-что сверх того.
«Где начальник лаборатории?» – надрывалась телефонная трубка.
«Начальник лаборатории думает», – иронично отвечали сотрудники.
Да, начальник лаборатории думал. Его интуиция получила таинственный импульс. Но теперь необходимо этот импульс расшифровать.
«Разрядка пластин электроскопа может и впрямь являться результатом действия рентгеновских и радиоактивных частиц, излучаемых неизвестным естественным источником. Но почему не предположить, что существуют и другие сверхсильные частицы?»
Начальник лаборатории не находит себе места.
«Может ведь быть, что наши тела, наша планета пронизаны частицами фантастической энергии, испускаемыми совершенно неизвестными нам источниками?»
Молодой физик чувствует, как крепнет и набирает силу первоначальный импульс, сообщенный ему интуицией. Он уже убежден, что существует некий третий источник сверхмощных излучений. Для того чтобы доказать его существование, необходимо исключить из проблемы рентгеновские и радиоактивные излучения.
Колоссальной энергией заряжается тело молодого физика, ураган самых невероятных и причудливых идей захлестывает его существо.
А в саду маленький мальчик упорно учится ходить. Мама хочет, чтобы ее сыночек стал врачом, отец – инженером. А мальчик ступает себе по земле и радостно визжит. Отец по-прежнему сидит на голубой скамейке и не сводит глаз с малыша, судорожно цепляющегося за мизинец матери. Я никогда не мог себе представить, что таким вот молодым человеком был в кои веки и мой отец.
Начальнику лаборатории не терпится начать эксперимент, и притом сейчас же, сию минуту. Но в жилах молодого физика течет кровь интеллигента в четвертом поколении. И он громадным напряжением воли усмиряет бушующие в нем страсти. Он неторопливо и тщательно бреется, поправляет в зеркале галстук, застегивается на все пуговицы.
В лаборатории никто ни разу не видел его неряшливым. Ни разу, каким бы уставшим и издерганным он ни был, не потерял он присущих ему благородства и выдержки. Ни разу не позволил себе сказать резкого слова своим многочисленным оппонентам, не особенно церемонящимся с молодым начальником.
Теперь необходим эксперимент. Начальник лаборатории ждет не дождется, когда же удастся исключить из игры излучение радиоактивных и рентгеновских элементов. Он непреклонно убежден в существовании третьего источника. Глубокое внутреннее волнение проглядывает на его побледневшем лице и в лихорадочном блеске глаз. Но движения его по-прежнему неторопливы, отношение к сотрудникам уважительное и добросердечное.
Но глаза? А дрожь в тонких пальцах? А минутные отключения?
Все прекрасно чувствуют, какой дорогой ценой даются начальнику лаборатории внешнее хладнокровие и выдержка.
Постепенно и неуклонно его вера передается всем сотрудникам лаборатории, его превосходство приобретает совершенно зримые формы. Проблема, выдвинутая им на передний план, становится весьма реальной и значительной.
Камеру, в которой поместили электроскоп, окружили плотной свинцовой стеной. Толщина стены была рассчитана заранее, с тем чтобы она могла противостоять воздействию рентгеновских и радиоактивных излучений.
Всех охватило удивительное волнение. Даже записные скептики и те с неослабным напряжением ожидали результата эксперимента.
Если пластинки электроскопа не разрядятся, тогда вопрос ясен: причина разрядки заключается в рентгеновских и радиоактивных лучах, испускаемых неизвестным естественным источником. Отпадут иные предположения, страсти улягутся, и по истечении некоторого времени о них даже не станут вспоминать. Ибо рентгеновские и радиоактивные лучи известны давно, а все разговоры о других источниках излучений – плод досужей фантазии.
Симпатичный, подтянутый начальник лаборатории внешне абсолютно невозмутим. Он, по обыкновению, учтив, уважителен и внимателен к окружающим. Но иногда он вдруг отключается и взор его блуждает где-то далеко отсюда.
– Может, вы позавтракаете? – неловко переспрашивает лаборант, ибо на первый свой вопрос ответа он так и не дождался.
– Вы что-то сказали? – мило улыбается ученый, но взор его по-прежнему отрешен. Улыбка – всего лишь врожденный рефлекс вежливости. Только отрешенный взор неопровержимо свидетельствует о максимальном напряжении его интенсивно работающего сознания.
– Может, вы позавтракаете?
– Позавтракать, говорите? А который час?
Вот он уже на земле.
Все молча завтракают.
А если и говорят, то почему-то полушепотом.
«А вдруг и вправду разрядятся пластинки электроскопа», – не выходит из головы настырная мысль.
Что потом?
Они прекрасно знают, что будет, если пластинки электроскопа действительно разрядятся. Они окажутся перед лицом совершенно неизвестного явления. Само собой разумеется, что до поры до времени никто не будет знать природы и сущности этого явления. Подтвердится лишь факт его существования.
Но когда явление реально, уже можно думать над расшифровкой его сущности.
Для эксперимента было вполне достаточно десяти часов, но начальник увеличил его время до тридцати.
На протяжении этих тридцати часов никто не покидал лабораторию. Сидели и ждали, что произойдет. И руководитель, и его сотрудники были молоды. До сих пор их научная жизнь шла по обычному руслу, и ни одна серьезная проблема еще даже не возникала перед ними. Лишь теперь почувствовали они, что стоят на пороге значительнейшего события своей жизни. За что бы они ни брались, все валилось у них из рук, ибо одна-единственная мысль целиком поглотила их существо: «А что, если пластинки электроскопа действительно разрядились?»
Они слонялись по мрачным коридорам лаборатории, а в комнаты входили на цыпочках. За все время эксперимента не было сказано громкого слова. Не сговариваясь, они следовали какому-то неписаному правилу, но откуда оно взялось, никто бы не взялся объяснить.
Последний час до предела усилил напряжение. Все, как по команде, уставились на стрелки часов, но время словно остановилось. Тишина стала физически ощутимой.
Потом уже никто из них не мог вспомнить, как пролетели последние пять минут, никто не мог восстановить в сознании, что чувствовали, о чем думали они, вскрывая свинцовую стену.
Пластины электроскопа были разряжены.
Нет, это не обман зрения – тоненькие пластины электроскопа опущены.
Трудно сказать, что пережили они в это мгновение, да никто и не пытался над этим задуматься.
У всех на глазах блестели слезы, они сжимали друг друга в радостных объятиях.
– А теперь отдохнем! – сказал начальник лаборатории и пошел к выходу.
Два дня не выходил он из дому. Буря сменилась полным штилем, и он проспал восемнадцать часов кряду.
Молодому экспериментатору было ясно, что эти сверхмощные, всепроникающие лучи шли из таинственных глубин космоса. По сравнению с масштабами нашей планеты они обладали громадной, почти невероятной фантастической энергией. Неизвестный космический луч, а может, частица – он впервые назвал его «космическим» – без особых усилий преодолел толстую свинцовую ограду и разрядил пластины электроскопа. Какова природа этих лучей? И как их частицы входят в атмосферу – в первичном или вторичном виде? А может, эти элементы неизвестны науке? Может, их первичный вид и является основой материи?
Бой часов донесся до меня откуда-то издали. Половина первого. А мне казалось, что это последний удар двенадцати.
Четыре стены замкнули пространство комнаты.
– Не хотите ли кушать? – неожиданно спросил меня академик.
– Нет, спасибо, я уже поужинал.
– Немного коньяку?
Леван Гзиришвили медленно поднялся, подошел к шкафчику, висевшему среди книжных полок, и достал бутылку коньяка и две рюмки.
– Откройте, пожалуйста! – тихо попросил он и уселся в кресло.
Я быстро откупорил бутылку и разлил коньяк в рюмки. Старый академик взял рюмку и чуть пригубил ее. Я последовал его примеру.
– Вы когда-нибудь задумывались, кто вы такой? – спрашивает учитель.
Я не знаю, как ответить на этот странный вопрос, и молча смотрю на него.
Видно, он и не ждал ответа. Скорее всего, он сам и собирался ответить на свой вопрос.
– Для милиции вы – гражданин Нодар Георгиевич Геловани; для меня – сотрудник, талантливый ученый, доктор физико-математических наук, экспериментатор с неплохим чутьем; для соседей – холодноватый, но воспитанный, корректный молодой человек; для автобусного кондуктора – пассажир; для врача – пациент, но сами-то вы знаете, кто вы такой? Что вы из себя представляете, чего хотите, к чему стремитесь и какой ценой?
Я с изумлением слушаю старого академика. Я никогда еще не видел его в таком возбуждении. С неожиданной прытью он наполнил мою рюмку, взял свою и поднес к губам.
– Вы пока еще молоды, деятельны и живете сообразно с чувствами. Здоровья и энергии у вас через край. Вы полны надежд на будущее и не отдаете отчета в сделанном. Пора подведения итогов у вас впереди. К тому же вы печальный и скрытный человек. Вы больше, нежели ваши сверстники, мне думается, озабочены собственной личностью и пытаетесь заглянуть себе в душу, понять свою сущность. Я часто замечал, что тайная печаль точит ваше сердце. И это не печаль человека разочарованного – плод несбывшихся надежд. Я знаю, что тайны человеческой души для вас важнее, нежели поведение тяжелых протонов и мезонов. Допускаю, что мне только кажется это, возможно, я ошибаюсь… Пейте же.
Я поднес рюмку к губам, но пить не стал и снова поставил ее на стол. Странное волнение овладело мной. Я понял – академика что-то терзает, ему что-то хочется сказать.
«Почему же тогда он ходит вокруг да около? И собирается ли он вообще открыть свое сердце? Почему он позвал именно меня? Неужели он считает меня единственным человеком, перед которым можно исповедаться?»
«Исповедаться…» – это слово заставило меня вздрогнуть, словно сердце придавил тяжелый камень.
Только теперь я стал понимать, что обеспокоило меня вначале. В кабинете моего учителя все было по-прежнему, все стояло на прежних местах, но что-то незримое, незаметное исподволь сообщало о своем присутствии.
Только теперь, в эту минуту я осознал, что это было.
В кабинете старого академика поселилась смерть.
Я бессознательно потянулся к рюмке и осушил ее.
– А я уже завершил свой жизненный круг. И завершил неважно. Ничего значительного я так и не сделал.
Пауза.
Я мну в кармане сигарету, но достать все же не решаюсь.
– Курите! – угадал мое желание Леван Гзиришвили.
Я закуриваю. И затягиваюсь с такой жадностью, словно только что вынырнул из воды и вдохнул живительный воздух.
– Что такое жизнь и для чего живет на свете человек? Может, стоило провести ее в объятиях любимой женщины? Но меня влекла к себе истина. Не пожалеешь ни пятидесяти лет неустанного труда, ни того, что нет семьи, ни вечного невнимания к собственной персоне, если эту адскую, полную боли борьбу увенчает миг победы, миг постижения непостижимого, созерцания невидимого, разрешения неразрешимого! Видно, у природы не много подобных мгновений в запасе, да и то для избранных. Напрасной была моя научная деятельность, понапрасну я выхолостил себя. И радость, которую я вкусил от ложной победы, была пустой, а потом… А потом наступила горечь похмелья и разочарование… – Академик взял со стола старую фотографию и внимательно стал ее разглядывать. – Вы пока еще молоды, и вам не понять, что значит несбывшаяся надежда. Тридцать четыре года…
– Но, Леван Георгиевич… Если вы говорите такое, что же тогда остается сказать другим. Вы – ученый с мировым именем, ваш научный авторитет непререкаем…
– В глазах моих близких и доброжелателей, дорогой Нодар… – Он нехотя положил фотографию на стол. – Но я-то, я-то ведь отдаю себе отчет в том, кто я есть и что из себя представляю.
– Лично для меня и мне подобных вы всегда были образцом ученого и человека. Я убежден, что ваши исследования оставили заметный след в мировой науке.
– Вы хотите, наверное, сказать – ошибочные исследования, принесшие мне ложную славу, не так ли?
Академик горько усмехнулся и, заметив, что я стряхиваю пепел в ладонь, подал мне пепельницу. Потом отошел к окну и прижался лбом к стеклу.
– Иногда ошибка играет большую роль в установлении истины, нередко за ошибками и скрывается истина.
– Это говорится лишь для самоуспокоения, милый юноша! Каждая значительная проблема схожа с неприступной крепостью, с неприступной и, что гораздо важнее, незримой… К этой крепости сбегается множество дорог, но лишь одна из них ведет к ее воротам. Невелика мудрость ступить на дорогу, которая никогда не приведет тебя к крепости. – Академик отвернулся от окна и, скрестив на груди руки, встал посреди комнаты. – Вы, пожалуйста, не думайте, что целью моей жизни был лавровый венок ученого с мировым именем. Меня не тревожит и то, что в результате полувекового служения науке я не попал даже в ряды третьестепенных ученых. Нет. Я сожалею лишь о том, что судьба не даровала мне мгновения великой победы, мгновения постижения истины. А я был готов жизнью пожертвовать ради подобного мгновения… Тут нельзя рассчитывать на удачу. Лишь большим ученым под силу одолеть этот тернистый путь.
– Но вы то… – начал было я, но, заметив жест учителя, осекся.
– Я часто подходил к Рубикону, но перейти его не хватило духу. А тот, кто не переходил Рубикон, кто не вкусил мгновения великого открытия, никогда не постигнет красоты большой жизни, никогда не ощутит своего человеческого величия. А значит, не сможет даже представить безграничные возможности человеческого духа… И чего стоит по сравнению с этим мгновением повседневная радость бытия всей нашей жизни? Суета, лишь суета сует! И как счастливы люди, переживания, радость и наслаждения которых измеряются великим мигом покупки автомобиля или мебели…
Пауза.
Я снова тянусь за сигаретой.
Бой часов. Уже час ночи. А Эка ждет в машине… Старый академик без сил опускается в кресло.
– Да, я так и не смог перейти мой Рубикон. – Он говорит это тихо, без прежнего возбуждения. – В мое время многое было неизвестным. Многое из того, что сегодня относится к разряду установленных и общепризнанных истин. В те времена, когда мы устанавливали спектр масс, он имел волновой характер и представлял собой единство пиков и впадин. На этой кривой, кроме электронного, должны были быть еще два пика – мезонный и протонный. Каково же было наше изумление и радость, когда мы стали свидетелями совершенно иной картины: между ними вдруг появились холмики… Что это были за холмики? Откуда они взялись? Вы даже представить себе не можете, какие чувства обуревали нас. – Голос академика окреп, и потухшие было глаза вновь вспыхнули за стеклами очков. – Мы стояли в преддверии чуда. Может… Может… Да, да, мы, скажу вам по совести, боялись даже высказать вслух свои предположения. Вот именно, боялись. Во всяком случае, я. Может, эти холмики были графическим изображением совершенно новых, доселе неизвестных нам частиц в космических лучах? – Пауза. – Сколько бессонных ночей, месяцев, лет! Какой подъем и тут же сомнения, сомнения, сомнения! Для меня и моих сотрудников земная жизнь перестала существовать начисто. Мы находились на грани великого открытия, мы первыми обнаружили следы неизвестных обитателей космоса, однако полученные нами горбики спектральной кривой оказались всего лишь миражем. Ветер открытия повеял из Японии и США. Нас ввели в заблуждение пи-мезоны. Этот мираж создали именно пи-мезоны, помешавшие нам обнаружить целое их семейство. Мы первые заметили это явление, мы первые почувствовали их существование, но другие обнаружили их, и притом совершенно иными методами. Наша же кривая всего лишь подтвердила их открытие.
– Но зато вы первые напали на след мезонов…
– «Первыми», – горько усмехнулся академик.
Пауза.
И еще одна сигарета.
И еще бой часов.
Передо мной возникает лицо Эки, вконец измученной ожиданием.
Но я не тороплюсь уходить. Я все никак не могу понять, куда клонится наша беседа, почему вдруг разоткровенничался со мной старый ученый.
– Было бы самообманом сваливать все на удачу. Мне, как и любому смертному, было трудно посмотреть правде в глаза. Но факт остается фактом: для того чтобы довести дело до конца, у меня не хватило ни сил, ни таланта, ни умения. Открытие элементарных частиц явно оказалось не по плечу человеку с моим талантом и знаниями… Я пожертвовал работе свою личную жизнь, и теперь, когда я собираюсь покидать этот мир, руки мои пусты… – Томительное молчание. И снова короткий горький смешок. – Вам, наверное, не раз приходилось наблюдать футбольный матч, когда одна из команд проигрывает с разгромным счетом, а до конца встречи остается несколько минут. Для проигрывающих не существует шанса сравнять счет, да и выигрывающая команда уже не стремится увеличивать его. Обе команды с нетерпением ждут финального свистка – в таких случаях обычно говорят, что матч доигрывается. Я вот тоже похож на проигравшего: надежды отыграться у меня уже нет, и я с нетерпением дожидаюсь финального свистка.
– Но, Леван Георгиевич…
– Если вы собираетесь подбодрить либо успокоить меня, не трудитесь понапрасну. Я не из тех, кого можно подбадривать таким манером… – Пауза. – Вот это, – он взял со стола пузатую папку, – отвезите в лабораторию. Я ознакомился со всеми фотокадрами. Все мои соображения и заключения тоже здесь. Бог любит троицу. Давайте выпьем еще по одной.
Он до краев наполнил мою рюмку.
– Плохо, если у вас нет возлюбленной. Лишь настоящая, большая любовь может сравниться с теми мгновениями взлета, о которых я вам здесь толковал. Да сопутствует вам удача!
Пить не хотелось, но я счел невежливым отказаться и выпил до конца. Учитель проводил меня до дверей.
– С богом! – открыл он дверь и протянул мне руку.
Я вздрогнул. В глазах его мне почудился призрак смерти.
Я быстро сбежал по лестнице и вышел на улицу. Прохладный ветерок освежил меня. Эки в машине не оказалось, и я в испуге оглянулся вокруг. Но тут же успокоился: Эка в полном одиночестве сидела на скамейке в скверике.
– Извини, пожалуйста, за опоздание.
– Ничего страшного. Что-нибудь случилось?
– Еще как случилось! Садись!
– И все же? – Эка, по обыкновению, мягко прикрыла дверцу.
– Никак ты не научишься закрывать! – Я перегнулся к дверце и с силой захлопнул ее.
Я включил зажигание и, перед тем как отъехать, еще раз посмотрел на окна своего учителя. В кабинете по-прежнему горел свет.
«Может, он за мной наблюдает?» – подумал я и поискал глазами его силуэт.
– Ты наконец скажешь, что случилось?
– Погоди минутку, пожалуйста.
Я медленно стронул машину с места. Проехав метров семьдесят, я повернул обратно и поставил машину напротив дома академика в тени платана. Увидеть меня сверху было невозможно, зато мне прекрасно были видны окна кабинета академика.
– Нодар, ты чем-то встревожен. Ответь мне, что стряслось?
– Леван Гзиришвили сегодня покончит с собой.
– Что за дикие шутки, Нодар?
– Увы, мне вовсе не до шуток.
– Ты хоть понимаешь, что говоришь? – с подозрением посмотрела на меня Эка, и в голосе ее послышался страх.
– К сожалению, понимаю.
– Он сам тебе сказал?
– Нет, я догадался!
Я почувствовал, что Эка немного успокоилась.
– Тебе, наверное, померещилось.
– Кто знает, может, и померещилось.
– Да, да, наверняка померещилось… – с облегчением вздохнула Эка. – И все же, как у тебя возникло такое жуткое предположение? – спросила она некоторое время спустя.
– Не знаю, Эка, может, я и не прав, но ничего не могу с собой поделать. Я почти уверен, что он покончит самоубийством.
Эка смотрит на меня с нескрываемым испугом. Она безуспешно пытается вычитать в моих глазах, что же могло произойти там, у академика, за эти три часа. Вопросов она больше не задает, понимая, что вразумительного ответа от меня не получить.
Гулко раздаются редкие шаги случайных прохожих. Откуда-то доносится слабый звук музыки. Окна в домах распахнуты настежь, но свет почти нигде не горит. Неожиданно возле нас остановилось такси. Из машины вышли парень с девушкой. Девушка мгновенно растворилась в темноте парадного, а парень, протянув деньги водителю, нетерпеливо ждал сдачу. Шофер долго возился с мелочью. Наверху, на втором этаже, засветились два окна. Видно, девушка включила свет в своей комнате. Наконец шофер отсчитал сдачу, и парень тоже исчез в подъезде. Таксист включил фары, и машина на полной скорости сорвалась с места. Скрежет тормозов на повороте раздражающе отозвался в ушах.
Вскоре в освещенном окне появился парень с сигаретой. Затянувшись в последний раз, он щелчком выбросил окурок на улицу и вернулся в комнату. Через некоторое время о окнах погас свет.
– Нодар, твое поведение мне непонятно. Если ты шутишь, то какие могут быть шутки с этим? Если же ты действительно заметил, что человек задумал недоброе, почему медлишь? Может, еще не поздно что-нибудь сделать?
Я, не говоря ни слова, смотрю вверх. В окнах по-прежнему горит свет. Что он делает? Может, пишет завещание? А может, мне и впрямь все это померещилось?
«Нет, мне не могло показаться, я чувствовал, как в комнате ходит смерть. Когда я, прощаясь, заглянул ему в глаза, там таилась смерть».
– Не понимаю, чего ты ждешь? Долго мы так будем стоять и хлопать ушами, пока человек не сотворит с собой чего-нибудь ужасного?
– Нам не дано оценить, мудро его намерение или нет!
– Пусть его намерение мудро, но, может, нам все же по силам спасти ему жизнь? Может, нам удастся отговорить его, если это и вправду не плод твоей фантазии?!
Я уже не в состоянии выслушивать Эку. Нервы мои напряжены до предела.
– Нодар, Нодар, свет погас! – дрожащим голосом шепчет мне Эка.
Я глянул вверх. Окна кабинета уже не светятся. Сердце мое сжалось, и холодная испарина выступила на лбу. Как страшно ожидание неизбежного, словно тяжелый камень пригвоздил тебя к земле. Жилы на висках вздулись, и кровь толчками прокладывает себе путь.
Тишину ночи спугнул глухой звук выстрела.
– Нодар! – вскричала Эка и, дрожа всем телом, прижалась к моей груди.
– Все кончено! – шепчу я и невольно смотрю на часы. Ровно два часа.
– Уедем отсюда, Нодар, мне страшно, слышишь, мне страшно.
Я высвободил руку из ее судорожных объятий и осторожно включил зажигание.
