Текст книги "Год активного солнца"

Автор книги: Гурам Панджикидзе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 47 страниц)

– Смеешься надо мной, да?

– Я говорю сущую правду.

Отар понял, что продолжать беседу не имеет смысла.

Тамаз некоторое время смотрел на Отара, потом кинулся к выходу и хлопнул дверью.

3

В дверь позвонили.

Медея лежала на кровати с книжкой в руках. На звонок она подняла голову и посмотрела на дверь. Для Тамаза было рановато.

«Кто это может быть?»

Звонок повторился. Медея лениво поднялась, сунула ноги в туфли на высоких каблуках, отложила книгу и не спеша открыла дверь.

– Отар, ты? – удивленно вырвалось у нее.

В дверях стоял Отар Нижарадзе. Не дожидаясь приглашения, он бесцеремонно шагнул в комнату и захлопнул дверь.

– Тамаза нет дома, – встревожилась Медея. Она предчувствовала, зачем пришел Отар.

– Я это прекрасно знаю, потому и пришел. Мне с тобой надо поговорить. – Отар неторопливо приблизился к креслу и удобно устроился в нем.

– Располагайся! – пригласил он Медею, указывая на кровать.

Медея присела, положила локти на обнаженные, бронзовые от морского загара колени и подперла лицо ладонями.

Отар достал сигареты, закурил. Он оттягивал время. Медея насмешливо наблюдала за ним.

– Дай и мне закурить.

Отар, не поворачиваясь, кинул ей пачку сигарет и спички.

– Благодарю за любезность! – глухо сказала Медея и закурила.

Ничего не скажешь, Медея была красива. Ее немного портил глуповатый вид, хотя глупой она не была. Соблазнительные, длинные ноги.

– Я вас слушаю! – нарушила молчание Медея.

– Ты почему здесь?

– Не твое дело, всю жизнь я находилась там, где считала нужным. И сейчас не собираюсь менять привычек. – От ее недавней растерянности не осталось и следа.

– Мне кажется, ты прекрасно знаешь, что Тамаз мой друг?

– Мне кажется, что и ты прекрасно знаешь, что Тамаз мой муж.

– Пока еще не муж.

– Формально. – Медея взглянула на часы. – Ровно через двадцать четыре часа он станет моим мужем.

– Двадцати четырех часов вполне достаточно, чтобы человек переменил свое решение.

– Тамаз не переменит! – самоуверенно отрезала Медея. Она поднялась, достала из буфета две пепельницы, одну подала Отару, другую поставила перед собой.

– Ты любишь Тамаза?

– Если скажу, что люблю, поверишь?

– Тебе что – не за кого больше выйти замуж? Насколько я знаю, ты собиралась выйти за какого-то богатого дядю.

– Собиралась, но у него жена и орава детишек. А я устала, мне хочется спокойной жизни, ты понимаешь, спокойной…

– Я в восторге от твоей откровенности.

– Врать не имеет смысла, в наше время никого не проведешь, – меланхолично улыбнулась Медея.

– Ты считаешь справедливым свое решение?

– Других несправедливостей ты не замечаешь? Или только со мной такой храбрый?

– Я пришел сюда не мировые проблемы решать. Меня волнует судьба моего друга.

– «Моего»! – раздраженно передразнила Медея. В ее глазах появился гнев, лицо яростно перекосилось. – Сам видишь, в конечном счете все сводится к «моему», к личному. Тебя волнует судьба твоего друга. Все заботятся о себе или о своих. Абстрактная истина никого не интересует. А если я забочусь о своих интересах, это тебя бесит. Сейчас у меня нет ни малейшего желания обсуждать мое поведение. Я устала и хочу спокойной жизни.

– Ты знаешь, что из Тамаза выйдет большой ученый?

– Тем лучше…

– Ты отдаешь себе отчет, что с тобой он может погибнуть? Ты понимаешь, что…

Забили часы. Отар переждал, пока они умолкнут.

– Ты понимаешь, что он нуждается в верном друге? – продолжал Отар, когда часы пробили последний раз.

– Сейчас я еще больше нуждаюсь в верном друге, ведь у меня никогда не было верного друга.

– Знаю, но ты должна оставить Тамаза. Ты еще найдешь свое счастье. А его не губи. – Отар встал, подошел к Медее, заглянул ей в глаза. – Ты не знаешь, как легко его ранить, нанести обиду, и тогда у него опускаются руки.

– Я не напрашивалась, он сам привел меня сюда. И ты даром тратишь слова. Я немало вытерпела в жизни. Никто не жалел меня. И я ни с кем не обязана считаться. Каждый по-своему борется за место в жизни. Может быть, тебе кажется, что все идут к намеченной цели честной дорогой? Я не буду тебя убеждать. Ты лучше меня знаешь, как часто прокладывают себе путь запрещенными приемами. Я – одна из таких. Более того, я лучше их, я не маскируюсь, как другие, и не строю из себя добродетель.

Отар вскочил, ему хотелось схватить за горло эту женщину, но он взял себя в руки, хотя его трясло от возмущения.

– Сегодня же, сейчас же уберешься отсюда.

Медея выпрямилась, лицо ее пошло красными пятнами.

– Вон отсюда, сейчас же убирайся, чтобы ноги твоей не было в моем доме! – закричала она.

Отар почувствовал слабость. Ноги подкосились. Лицо посерело, он пошатнулся. Медея, перепуганная его бледностью, подставила ему стул. Отар упал на него. Он тяжело переводил дыхание, глаза потускнели.

– Отар, Отар, что с тобой? – спрашивала Медея, хлопая его по щекам.

Отар не отвечал. Медея кинулась в кухню за водой.

Отар понял, что болезнь снова напомнила о себе. Он выпил воды. Дурнота быстро прошла. Кровь снова прилила к его лицу. Медея успокоилась.

– Тебе лучше, да? – спросила она, ставя стакан на стол.

Отар медленно встал, не оглядываясь пошел к двери и захлопнул ее за собой.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Отар Нижарадзе примирился с тем, что рано или поздно ему придется распрощаться со студией. Он понимал, что гнев Мананы Гавашели настигнет его очень скоро. Прошло почти полтора месяца. Арчил ни разу не вызывал его. Несколько раз они сталкивались в коридоре. Гавашели делал вид, что не замечает Отара. Однажды Отар увидел директора и направился прямо к нему. Ему хотелось окончательно удостовериться, настропалила Манана мужа против него или нет. Арчил, против обыкновения, не изобразил на лице приветливой улыбки, холодно, небрежно кивнул ему на ходу. Отар понял, что все кончено. Теперь Арчил Гавашели наверняка выжидает удобного случая, чтобы избавиться от него. Сгоряча Отар решил тут же написать заявление и покинуть студию. Но через минуту отверг свое решение, оно означало бы признание вины, которой он не знал за собой.

Отара не очень беспокоил уход со студии. Он уже смирился с этой мыслью, только хотелось, чтобы все разрешилось быстрее.

Чем больше проходило дней, тем упорнее старался он не думать о своей болезни. Но ничего не получалось, он не мог пересилить себя. Сам того не желая, он привык смотреться в зеркало, стараясь отыскать на лице следы недуга. Но ни на лице, ни на теле не обнаруживал зловещих примет. Только тяжелая усталость да немеющие ноги время от времени напоминали, что неизлечимый недуг исподволь подтачивает его здоровье.

В коридорах киностудии по-прежнему торопливо сновали люди. Лишь один Нижарадзе продолжал ходить спокойно, невозмутимо меряя путь своими длинными кривоватыми в коленях ногами. Обаятельная улыбка не сходила с его лица, взмахом руки приветствовал он сослуживцев. Многих раздражал его постоянно беспечный вид.

Отар неторопливо распахнул дверь комнаты.

– Привет! – негромко, но весело бросил он всем с порога и прошел к своему столу. Первым долгом, как всегда, закурил. Беззаботно откинулся на спинку стула. Вытянул под столом длинные ноги, поставил стул на задние ножки и принялся подкидывать спичечный коробок, стараясь, чтобы тот падал на ребро.

Мзия Ахобадзе, как всегда, что-то писала.

Он повернулся к младшему редактору Гиви Джолия. Устремив вдаль свои стеклянные глаза, Гиви думал. «Наверняка сочиняет какую-нибудь обсахаренную фразу».

Глядя на Джолия, Отар представлял себе человеческий мозг состоящим из множества малюсеньких лампочек и был твердо убежден, что в голове Гиви большая часть их перегорела.

Отар не презирал его, нет, он жалел людей типа Джолия. Жалел он и Мзию Ахобадзе, вечно усердно строчившую что-то. Мзия довольно сносно знала английский язык и была начитаннее многих сверстников. Может быть, поэтому она считала себя вправе вмешиваться в любой спор и высказывать свое мнение по любому вопросу. На кого только не ссылалась она, к каким авторитетам от философов до писателей не прибегала за помощью. Она обладала поразительной способностью подхватывать на лету и использовать случайные фразы. Но Отар ни одному ее слову не верил. Он был убежден, что заимствованные мысли скопом плавают на поверхности ее разжиженного мозга.

Он снова закачался на стуле и подбросил коробок, зная, что это нервирует Мзию. Ему как будто доставляло удовольствие раздражать ее. Он не выносил людей, которые с апломбом судят обо всем на свете и щеголяют чужим мнением. Невольно вспомнилось, как однажды Мзия взялась за Вагнера, пространно рассуждая о его творчестве, о его месте в мировой музыкальной культуре. За спиной Мзии была музыкальная семилетка, она разбиралась в нотах, могла на память сыграть несколько фортепьянных пьес. Но Отар не принимал всерьез ее разглагольствования, так как знал, что Мзия начисто лишена музыкального слуха.

Дурацкое занятие спор. Сам он никогда не спорил. Выскажет свое мнение и совершенно не интересуется, разделяют спорщики его взгляд или нет.

«Какой смысл спорить, – размышлял он, – докажу я, скажем, одному тупице, что это не так, а эдак. Разве это поможет делу? Не станешь же ходить по улицам и доказывать свою правоту всем подряд?»

Но однажды и он вынужден был осадить Мзию. Это случилось на дне рождения дочки одного из сотрудников. Виновница торжества сыграла «Колыбельную» Моцарта. Все поаплодировали юной исполнительнице, хотя большинство оставалось равнодушными и к ее способностям и к исполненному произведению. Зато Мзия и тут не упустила случая дать ребенку некоторые наставления – практического и теоретического характера. Практическая часть сводилась к постановке руки. Мзия подозвала девочку и положила ее кисть на свою ладонь.

– Свободней, как можно свободней! – менторским и в то же время слащаво-ласковым тоном приговаривала она. А потом полились теоретические рассуждения о естественности исполнения, непринужденности, элементах творчества, импровизации… Затем Мзия ловко перевела разговор на Моцарта. И тут Отар не выдержал:

– Мзия, прекрати, иначе для выяснения твоих музыкальных способностей заставлю тебя сыграть «Чижик-пыжик».

Он вспомнил, как Мзия вылетела из-за стола, и улыбнулся. Его почему-то потянуло высказать сослуживцам все, что он о них думает. Посоветовать Гиви оставить киностудию и испробовать себя на ином поприще, где будет достаточно тех двух тусклых лампочек, что не успели перегореть в его мозгу. Заявить Мзии, что у нее нет ничего своего, все чужое, позаимствованное – и прическа, и манера говорить, и походка, и взгляды, и привычка курить и пить коньяк, который она не переносит. «Твои рассуждения, – сказать ей, – напоминают зеркало, которое отражает чужие лучи. И с мужем ты развелась только потому, что теперь это модно». Отар едва сдержался, чтобы вслух не сравнить ее с автомобилем, собранным из деталей машин разных марок.

Отар перевел взгляд на измученное лицо Наны Абесадзе. И этой хотелось сказать: «Твое ли дело корпеть на экспериментальной киностудии? Ты рождена быть матерью, хозяйкой образцовой семьи. Тебе больше подойдет ходить на рынок, чем вымучивать какие-то сюжеты, от которых ты так же далека, как небо от земли. Твое призвание – создавать семейный уют, рожать детей, хлопотать в кухне, купать детишек, а не тянуть опостылевшую тебе лямку сценариста».

Какое множество людей находится в жизни не на своем месте! И в то же время все в мире от невидимого позитрона до звездных систем и галактик подчинено строгой закономерности. Никогда, даже на миллиардную долю секунды не нарушается космическая гармония. А рядом, среди мыслящих существ, столько несуразностей. Может быть, единственная закономерность, которой они подчиняются, это рождение и смерть? Но ведь и это закономерность природы.

«Да, все мы умрем. Человек свыкается с этой истиной с того самого момента, как у него более или менее развилась способность мыслить. Но никто не знает, когда умрет. А я знаю. Приблизительно, но все-таки знаю. Я могу ошибиться всего на каких-нибудь десять дней. Не потому ли я злюсь, что судьба моя предрешена? Не это ли толкает меня на откровение? Может быть, ожидание смерти лишило меня чувства юмора? Может быть, только сейчас я понял и осознал, от каких случайностей зависит судьба? Может быть, сейчас, когда провидение наметило день моей смерти и сообщило мне о нем, мне кажутся смешными стремление к какой-то цели и борьба? Неужели и прежде мне приходили подобные мысли и я рассуждал так же? Неужели духовно и телесно здоровые люди считают жизнь пустой суетой? Может быть, мысль о суете – удел обреченного?

Человек похож на пчелу, которая неустанно трудится на протяжении всей своей жизни. Каждый день гибнут и рождаются новые пчелы. Ни одна из них не знает, кто умрет и когда умрет. Кто ответит, сколько требуется пчелиных поколений, чтобы соты наполнились медом? Кто знает, сколько потребуется людских поколений, чтобы человек достиг ближайших небесных тел? Всего полтора века назад воздух колебала слабая волна – голос человека или животного. А нынче тысячи радио– и телеволн с немыслимой быстротой проносятся мимо тебя. Эфир вокруг полон мелодиями и ритмами классической и эстрадной музыки. Но человек все равно не унимается, может быть, потому, что мысль, как и свет, остановить нельзя. Может быть, потому, что главная суть жизни – проникновение в истину, которое требует неустанного труда многих поколений. Но, может быть, истина подобна сотам в улье – наполнившись медом, они обрастают новыми сотами.

Я сейчас со стороны наблюдаю людей и самого себя. У меня определен день смерти. Но кто ответит, такова ли моя судьба? Кто поручится, что я проживу те два года и девять месяцев, что отпущены мне болезнью? Может быть, смерть притаилась где-то рядом? Может быть, через неделю, завтра или даже сегодня меня пырнет ножом пьяный хулиган? Может быть, задавит машина или прикончит шальная пуля? Может быть, я поеду в трамвае, а на меня свалится подъемный кран или отравлюсь консервами? Все возможно, но я об этом не думаю. Я знаю лишь одно, что в лучшем случае проживу три года. Поэтому я, Отар Нижарадзе, отделенный от вас, полных надежд на завтрашний день, призываю вас, люди: не отравляйте жизнь враждой и ненавистью, не подличайте, не оскверняйте все чистое и святое. Если бы вы видели жизнь моими глазами, глазами человека, которому осталось жить совсем немного, вы убедились бы, как прекрасен мир, как изумительна жизнь! Вам бы открылось столько прекрасного, что остается незамеченным сегодня, когда вам неизвестен день смерти. Вы бы не теряли ни одной минуты на зло, на грязные дела, не засоряли бы душу и разум завистью и нечистыми помыслами…»

Отар очнулся и подивился, что за мысли лезут в голову. Словно кто-то посторонний диктовал ему эти слова, которые он сам, обладающий чувством юмора, никогда бы не решился произнести.

Отар выпрямился, подобрал ноги, установив стул на все четыре ножки. В комнате было тихо. Гиви Джолия сидел в прежней позе, держа ручку на отлете и уставившись вдаль стеклянными глазами.

Отар порылся в карманах, нашел деньги. Набралось десять рублей – три трешки и рубль. Только он снял телефонную трубку и набрал номер бухгалтерии, как в комнату вошел Мирон Алавидзе. Отар даже не взглянул на главного редактора. Он старательно прижимал трубку к уху и подкидывал спички, стараясь, чтобы коробок встал на попа. Никто не отвечал. Отар положил трубку и проделал нечто вроде зарядки. Мирон Алавидзе, не замечая вскочившего на ноги Гиви Джолия, обратился прямо к Отару.

– Товарищ Нижарадзе, как обстоит дело с месячным отчетом?

– Очень плохо, – холодно ответил Отар, уязвленный тем, что главный забыл поздороваться и обратился к нему, как всегда, по фамилии.

– Со сценарием?

– Еще хуже, чем с месячным отчетом. – Отар беззаботно закурил.

– С меня довольно! Отсюда иду прямо к директору. Надо решить раз и навсегда – я или ты!

Алавидзе хлопнул дверью. Отар обернулся к Джолия:

– Ну-ка, милейший, дай-ка мне лист бумаги. Хотя не надо, тут есть.

Он написал заявление и протянул Мзии:

– Отнеси Арчилу Гавашели.

Мзия прочла и удивленно уставилась на Отара:

– Отар, опомнись, что ты делаешь?

Нана и Гиви, догадавшись, что было в заявлении, беспомощно захлопали глазами.

– Не стоит волноваться, золотце, мне осточертело работать здесь. Не сегодня-завтра я все равно должен уйти. Ну, не поленись, попроси Арчила, чтобы он сиятельной рукой наложил резолюцию на моем заявлении, а то… – Отар взглянул на часы, – я в бухгалтерию не успеваю.

– Отар, может быть, передумаешь еще? – выдавила Нана Абесадзе.

– Будет вам, стоит ли говорить об этом? – засмеялся Отар и силой выставил Мзию в коридор. Заметив на столе Гиви Джолия газету, вспомнил, что сегодня еще не просматривал газет.

– Есть что-нибудь интересное? – спросил он Гиви, разворачивая ее.

– Ничего особенного.

– «Ничего особенного», – протянул Отар, и вдруг внимание его привлекла одна заметка. Он трижды перечитал ее. Сначала просто пробежал глазами, сгорая от желания быстрее добраться до конца. Затем еще раз быстро прочел всю. В третий раз он старался не пропустить ни одного слова. – Значит, говоришь, ничего интересного?

Гиви Джолия снизу взглянул на него, раскрывая глаза, как кукла.

– Эх ты, читатель!

Отар вырезал заметку и спрятал ее в карман.

ИНФОРМАЦИОННОЕ СООБЩЕНИЕ

Победа французских ученых

Как передаст агентство Франс Пресс из Парижа, четверо сотрудников югославского Термоядерного института в результате облучения во время работы на мегатроне заболели лейкемией. Французские врачи доставили заболевших в Париж и провели с ними курс лечения по новому методу, вводя в кровь вытяжку спинного мозга. Научный эксперимент прошел успешно, человек победил ужасный недуг. Югославские ученые полностью поправились и, после соответствующих обследований, возвратились на родину.

Диалог в кабинете профессора

– Это, безусловно, выдающееся открытие, выдающееся достижение медицинской науки.

– Неужели белокровие побеждено окончательно, профессор?

– Нам и раньше были известны эти эксперименты. Еще в прошлом году на Мюнхенском симпозиуме французские врачи ознакомили нас с некоторыми результатами своих исследований, хотя они были недостаточно убедительными.

– Выходит, что за этот краткий период медицина сделала гигантский шаг вперед?

– Согласен с вами, гигантский и весьма значительный, но мы не должны забывать, что гигантский по сравнению с прошлым годом, но крайне незначительный, чтобы говорить о полном успехе.

– Мне кажется, профессор, вы должны подбадривать меня…

– Странный вы человек, – невесело улыбнулся профессор, – беседуя с вами, я забываю, что разговариваю с больным.

– Значит, вы считаете, что все еще впереди?

– Верно, пока все в будущем, но очень многое значит, что человек отыскал исток болезни. О факте излечения югославских ученых мы узнали две недели назад. В медицинских кругах слух об этом распространился раньше, чем попал в газеты. Французы все скрывали от прессы до тех пор, пока не убедились в полном успехе. Но для нас и тогда было ясно, что этим методом можно лечить больных, у которых болезнь вызвана внешними причинами, к примеру, избыточной радиацией, как в данном случае. Если же организм предрасположен к белокровию, то в борьбе с ним медицина пока еще бессильна.

– Вы сказали «пока еще»?

– Да, пока еще. Но я не знаю, сколько времени продлится это «пока еще».

– Самое большее я проживу два года и десять месяцев. Хватит ли этого срока для полной победы над белокровием?

– Могу ли я знать? Может быть, не хватит десяти и более лет, а может быть, и десять месяцев окажется достаточным. Во французском случае мы имели дело с заболеванием, вызванным внешними причинами, с которыми организм сам ведет борьбу. Ваша же болезнь…

– Мне ясна ваша мысль. Вы меня ободрили, я просто в восторге от ваших слов.

– Нет, вместе с тем я действительно хочу ободрить вас. Подумайте сами. Вы были у меня полтора месяца назад. Насколько более реальной стала перспектива вашего спасения по сравнению с тем временем. В конце концов, если пока не сумеют победить этот недуг, возможно, найдут лекарство, которое максимально увеличит сопротивляемость организма и удвоит, а может быть, и утроит продолжительность жизни больного. Тогда вы проживете не три года, а гораздо больше, тем временем, не исключено, что победят лейкемию.

– Эти слова уже внушают надежду, благодарю вас, профессор.

– Вы еще не перешли на инвалидность?

– На инвалидность! – рассмеялся Отар.

– Напрасно смеетесь, вы нуждаетесь в систематическом лечении, в жестком режиме, в покое…

– Будьте здоровы, профессор!

– Я предлагал вам поехать в Москву, почему вы не едете?

– В конце ноября, вероятно, поеду.

– Не нужно откладывать. Перед отъездом зайдите ко мне, дадим вам направление. – Старый профессор проводил Отара до двери.

– Обязательно зайду. Кстати, если вам понадобится больной для экспериментов, можете рассчитывать на меня.

– Вы это серьезно? – профессор заглянул Отару в глаза.

– Вполне. Какая разница, когда умирать, сейчас или на два года позднее?

– Хм… – прокашлялся профессор, не зная, что ответить.

– Всего доброго, уважаемый профессор!

Отар Нижарадзе закрыл за собой дверь.