Текст книги "Год активного солнца"
Автор книги: Гурам Панджикидзе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 47 страниц)
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
1
Тамаз Яшвили не заметил, когда к нему пристроился приземистый, краснощекий толстяк. Он не сомневался, что знал его, но откуда – вспомнить не мог. Наконец из туманных слов незнакомца Тамаз заключил, что тот был математиком. Тамаз слушал его краем уха, не переставая дивиться – толстяк смешно пришлепывал яркими жирными губами и с присвистом выделял окончания слов.
Тамазу хотелось посоветовать ему открывать рот пошире и не нажимать языком на зубы.
– Прискорбно, очень прискорбно! – заключил вдруг незнакомец, горестно покачивая головой.
Последние слова дошли до сознания Тамаза. Он вспомнил, что толстяк повторяет эту фразу уже в шестой или седьмой раз, а он не дал себе труда вникнуть, почему краснощекий так настойчиво твердит ее.
– Что прискорбно? – неожиданно спросил Тамаз.
Краснощекий смешался, вынул из кармана платок и промокнул потный лоб.
– Прискорбен ваш инцидент. Слов нет, Нико Какабадзе скверно обошелся с вами.
– Ах, вот вы о чем! – улыбнулся Тамаз, только теперь догадываясь, что все это время знакомый или незнакомый коллега выражал ему сочувствие. – Что поделаешь, бывает и хуже…
– Да, конечно, бывает, однако… Вы очень талантливый математик. Молоды. С большим будущим… – Тут краснощекий остановился, огляделся по сторонам, встал на цыпочки и таинственно шепнул на ухо Тамазу: – Уважаемый Ясе хочет поговорить с вами.
– Кто? – не понял Тамаз.
– Уважаемый Ясе, профессор Ясе Дидидзе.
– Ах, уважаемый Ясе! – дошло наконец до сознания Тамаза.
– Да, именно он. Профессор высокого мнения о вас, он верит в ваш талант. Он очень огорчился, узнав об этой неприятной истории.
«Неужели?» – промелькнуло в голове Тамаза, но он смолчал.
– Как раз в это время профессор свободен, если вы не против… Он сейчас в математическом кабинете нашего института. У него двухчасовое «окно».
– Так прямо и заявиться? – Тамаз поднял глаза и увидел вывеску «Зари Востока». Вот уже десять минут торчит он перед ней, совершенно не помня, как они остановились на этом месте.
«Неужели я так увлекся разговором?» – Тамаз еще раз внимательно вгляделся в незнакомца, но и на этот раз не вспомнил, где его видел.
«Наверное, нигде не видел, – решил он, – такого человека при всем желании не забудешь».
– Почему же «заявиться»? Он будет рад переговорить с вами. Профессор Ясе поручил мне разыскать вас.
– Да, да, с удовольствием. Если он хочет меня видеть, я готов в любую минуту.
– Профессор Ясе высоко ценит ваш талант… Раз вы согласны, не будем терять времени. Отправимся прямо в институт.
2
В кабинете математики они были вдвоем – профессор Ясе Дидидзе и Тамаз Яшвили. Тамаз устроился за столом на длинной скамье, а профессор сидел напротив него на стуле. Положив ногу на ногу, Дидидзе с заботливой улыбкой поглядывал на молодого человека. Даже когда профессор сидел, в глаза бросалась непропорциональность его телосложения: слишком короткие руки и ноги.
Тамаз смотрел то в лицо профессору, то на его короткие толстые пальцы. Он терялся в догадках, что́ побудило профессора переговорить с ним. Тамаз Яшвили знал Ясе Дидидзе только со стороны. Этот пятидесятилетний ученый не мог похвастаться своими исследованиями, но в кругу специалистов слыл способным и деловым человеком. При этом он не занимал никакой руководящей должности и всегда подчеркивал это обстоятельство с такой усмешкой, словно говорил: где же твоя справедливость, господи? И постоянно старался создать впечатление, будто в ближайшем будущем ожидает чего-то. Под этим «что-то», конечно, подразумевалась кафедра. Профессор обладал еще одной поразительной способностью – в разговоре он искусно вставлял какую-нибудь фразу с подтекстом. В ней содержался туманный намек о будущей кафедре и предполагаемом штате сотрудников. Все это преподносилось так ловко, с таким деловым видом и в то же время словно вырывалось невзначай, будто просто к слову пришлось, в связи с чем-то другим. В его намеках сквозило обещание чего-то. Таким образом, он заронял в душу собеседника искру надежды и тут же ловко переводил разговор на другие темы. Ясе Дидидзе прекрасно знал, кому сказать многозначительную фразу, чтобы определенный слух распространился по городу. Никто не ведал, где будет его кафедра, в университете или в политехническом институте, где получит он должность – в академии, в вычислительном центре или в ином учреждении, но вся соль состояла в том, чтобы создать определенное мнение. Ясе Дидидзе прекрасно понимал, что значит пустить слух и подготовить почву. Слух этот дойдет до его коллег. Вначале они, разумеется, не обратят внимания, потом посмеются, а там, глядишь, и привыкнут к этой мысли. Затем, когда появится кафедра, никого не удивит, что ее получил профессор Дидидзе. Подсознательно все уже подготовлены к такому событию.
– Правда, я никогда не вступал с вами в прямой контакт, молодой человек, но, поверьте, вы всегда находились в поле моего зрения! – степенно начал профессор. Он любил высокопарные выражения. Отчетливо выговаривая слова и старательно расставляя акценты, профессор после каждых трех-четырех слов поджимал губы, а затем издавал такой звук, будто на поверхности кипящей смолы лопался пузырь.
Тамаз не знал, поблагодарить ли ему профессора за такое внимание или выразить благодарность улыбкой.
– Вы закончили аспирантуру, не так ли? – неожиданно спросил Дидидзе.
– Да, два года назад.
– И до сих пор не защитили диссертацию? – Профессор был искренне удивлен.
– Не защитил и, наверное, долго еще не защищу.
– Однако же… Позвольте выразить мое изумление! Такой способный человек, как вы, щедро наделенный природным талантом, в течение лет прозябает простым ассистентом! Трудно представить, совершенно непростительно! Впрочем, я все превосходно понимаю. Кто создал вам условия для серьезной научной работы, кто поддержал вас, кто предоставил вам возможность продвинуться?.. Никто! И это так естественно. Кому же хочется держать на кафедре умного человека?.. Один захватил кафедру, добился своей цели… Что вы от него хотите, отныне он желает наслаждаться спокойной жизнью. Думая о завтрашнем дне, он старается избавиться от талантливого, перспективного молодого человека. Вполне возможно, что завтра вы станете претендовать на его место. Тем более если вы умный и дальновидный ученый. У меня будет по-другому… – Ясе Дидидзе с привычной сноровкой подпустил многозначительную фразу, устремив взор к потолку, словно давая собеседнику время вникнуть в скрытый смысл его последних слов. «У меня будет по-другому» прозвучало так решительно, словно профессору уже дали кафедру и сейчас все дело упирается в подбор штата.
– На кафедру я возьму только молодых! – Яснее уже нельзя было выложить свои намерения. – Будущее за молодежью! Нам не нужны склеротики, обессиленные диабетом профессора. Нам нужна энергичная и талантливая молодежь, полная творческих планов.
Профессор встал и заходил по кабинету.
– Значит, вас вынудили оставить кафедру. Точнее, выгнали! Не обижайтесь на это слово. Давайте не будем приукрашивать явления. Будем называть вещи своими именами. Да, выгнали! Выгнали потому, что вы перспективный ученый, потому, что вы не желали все время поддакивать профессору Какабадзе, подобно иным горе-математикам. Нет, мы этого так не оставим!..
«Кто это мы?» – подумал Тамаз.
Время шло. Беседа продолжалась. А Тамаз Яшвили все никак не мог понять, с какой целью Дидидзе решил переговорить с ним.
– У вас есть тема для диссертации?
– Нет. Я пока еще не думал о защите.
– О-о, так не годится, так не борются, дружок! – Застыв на месте, профессор укоризненно покачал головой, сел на стул и оперся локтями о стол. Чтобы придать разговору более интимный характер, он перешел на «ты».
– Ты еще совершенный ребенок, неопытный. Когда человек решается на борьбу, он прежде всего обязан вооружиться. Голыми руками битвы не выиграешь. Наше оружие – диссертация. Более того, она – наша позиция, а ты думаешь голыми руками одолеть противника? Раздавят, как клопа! Будь у тебя степень, разве сумел бы Какабадзе так легко выставить тебя?
Ясе Дидидзе особенно выделил последнее предложение, пузыри забурлили на поверхности кипящей смолы.
– Я ни с кем не собираюсь бороться! – попытался улыбнуться Яшвили.
– Молодой человек, как вы на-ив-ны! – расхохотался профессор, достал из кармана платок и вытер глаза. – Мне известно все, что произошло между вами и профессором Какабадзе. Известно и то, что он не снизошел до беседы с вами, а перепоручил все профессору Тавзишвили. Не обижайтесь на уважаемого Давида. Он честный, но трусливый человек. Известно мне и то, как вы написали заявление. Нико Какабадзе умница. Он верит в ваш талант и поступает предусмотрительно, ведь в будущем вы еще не раз встретитесь. Поэтому он якобы пожалел вас и не просто выгнал, а обменял на какого-то младшего сотрудника. Разве этим он нанес вам меньшее оскорбление? Вы что, пешка, которую переставляют куда заблагорассудится? – Ясе Дидидзе выдержал некоторую паузу, давая время молодому математику получше разобраться в лабиринте коварства. Он убрал со стола руки, откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу и снова перешел на «ты». – Ты уже, наверное, убедился, что мне известно все? «Я не собираюсь бороться!» – говоришь ты. Верно. А известно ли тебе, молодой человек, что говорить правду – это уже борьба. Но кто будет повержен в этой борьбе? Ты! Почему? Потому, что у тебя нет позиции, нет силы. Твоим талантом никто не интересуется. Ты пока что напоминаешь едва раскрывшийся бутон. Его могут сорвать, не дав распуститься. Разве мало подобных примеров? Ты уже нажил врага, и, скажу откровенно, достаточно сильного, опытного и коварного врага. – Дидидзе снова перешел на «вы», желая придать словам больше внушительности. – Он якобы не утопил вас окончательно. Перебросил в научно-исследовательский институт. Как вы думаете, Нико Какабадзе позволит вам встать на ноги, опериться, найти свою дорогу и набраться сил? Нет, дружок! Если вы так думаете, вы ничего не достигнете в жизни.
Ясе встал и снова заходил по кабинету.
«Откуда ему известны все подробности?» – не мог понять Тамаз, следя за этим непропорционально сложенным, но живым и энергичным человеком.
Неприятное лицо профессора сияло от удовлетворения. Он был неописуемо доволен своей речью, своими точными, изложенными с математической четкостью жизненными наблюдениями и не сомневался, что произвел на молодого коллегу неизгладимое впечатление.
– Итак, ты сейчас ни над чем не работаешь? Никакой проблемой не занимаешься? – изменил тему разговора профессор, снова перескакивая на «ты».
– Почему же? Я работаю над проблемой однозначного определения замкнутых многогранников.
– Замкнутых многогранников? – Профессор не мог скрыть изумления. Он подошел поближе и заглянул в глаза Тамазу.
– Да.
– У вас есть какие-нибудь интересные результаты?
– Пока еще нет.
– Знаете, дружок, что я вам посоветую? Оставьте эту проблему. Еще в девятнадцатом веке над ней бесполезно бился сам Коши. Как сыну и коллеге, я бы посоветовал вам другое. Возьмите более легкую тему, обратитесь к какой-нибудь доступной проблеме, с которой вы с вашим талантом справитесь за год. Я буду добиваться, чтобы вам предоставили годичный отпуск, чтобы вас направили в Москву. Я дойду до самого президента. Да, до самого президента академии и все устрою. Даю вам честное слово. Я дорожу талантливыми молодыми людьми и всячески стараюсь пробить им дорогу. Смеяться над способным человеком, затирать его я никому не поз-во-лю! – Последнее слово профессор произнес по слогам, ритмично отмечая их ударами ладони по столу. Затем лихо повернулся, сделал три шага и, тут же резко обернувшись к Тамазу, спросил напрямик:
– Что ты намерен сейчас предпринять?
– В каком смысле? – опешил Тамаз.
– Как, вы намерены безропотно снести все унижения и простить вашего уважаемого профессора?
Тамаз посмотрел в горящие глаза профессора Дидидзе, и вдруг словно какая-то пелена спала с глаз – Тамаз понял все. Все стало ясным как божий день. Он даже разозлился на самого себя, до каких пор можно быть наивным? Разве не смешна сама мысль, что Ясе Дидидзе радеет о судьбе талантливой молодежи? Разве можно было верить, что он действительно что-то знает о таланте молодого коллеги? Скорее всего, он впервые услышал фамилию Яшвили в тот день, когда произошла эта неприятная история на кафедре. Но откуда ему известны все подробности? Наверное, от одного из тех, кто с утра до вечера подобострастно заглядывает в глаза Какабадзе.
Тамаз давно бы взорвался, если бы жгучее любопытство не пересилило негодование. Ему хотелось выслушать до конца все наставления профессора Дидидзе, выяснить их скрытые пружины, поглядеть, как он будет распалять в нем ненависть, чувство мести, чтобы потом использовать его в своих целях.
– Что я должен делать, что я могу? – после недолгого молчания неуверенно спросил Тамаз. С трудом превозмогая возмущение, он поднял на профессора спокойные глаза.
– Зато мы можем, дружок, мы! Только нам необходимо ваше содействие. Мы ратуем за справедливость. Тебя, талантливого ученого с большим, более того, с блестящим будущим изгнали с кафедры, растоптали, уничтожили, отрезали все пути, плюнули тебе в душу. А потом якобы смилостивились и обменяли на кого-то. По какому праву? Только потому, что ты сказал правду. То есть из-за правды, из-за высказанной тобой истины тебя принесли в жертву. Ты все так и напишешь. Напишешь в двух экземплярах. Один – на имя ректора твоего бывшего института, второй – в академию, на имя президента. Ты напишешь все подробно. И помни, молчание с твоей стороны равносильно преступлению.
– Что же конкретно я должен писать?
– Все. Как с тобой поступили. Однако этого недостаточно. Опиши как можно точнее все, что творится на кафедре. Ни капли лжи, одну правду. Ты в этих делах человек неопытный, многого не знаешь, многого не замечал. Но ничего, не беспокойся, мы поможем тебе написать. Господин Какабадзе на осенних выборах метит в членкоры. Мы устроим ему выборы. Не то что в академики, с кафедры заставим убраться! А ты не робей. Не останешься без поддержки. Не думай, что в своей борьбе мы рассчитываем лишь на твое письмо… Знай, ты непременно должен вернуться на кафедру и заставить их держать ответ за все насмешки и издевательства.
«В который раз говорит о насмешках и издевательствах, – думал Тамаз. – Старается завести меня, растравить, чтобы я потерял голову от гнева».
Нервы молодого математика не выдержали.
– За кого вы меня принимаете? – сквозь зубы процедил Тамаз.
– Что вы сказали? – не расслышал профессор.
– За кого вы меня принимаете? – повысил голос Тамаз и вскочил. Ноги у него подкашивались.
Ясе Дидидзе точно язык проглотил. Толстое багровое лицо его разом посерело. Он медленно попятился к столику, на котором лежал его новенький, набитый книгами портфель.
Не спуская глаз с трясущегося подбородка Тамаза, он нащупал ручку портфеля. Потом стремительно повернулся и кинулся к двери.
– За кого вы меня принимаете? – крикнул оскорбленный Тамаз, стукнув по столу обеими руками.
Ясе Дидидзе, успевший уже отворить дверь, обернулся:
– За кого? За психа, за идиота! Дай бог здоровья Какабадзе, вовремя дал тебе пинка!
Тамаз остолбенел. Грохот двери оглушил его, как удар по голове. Он невольно зажмурился, опустился на скамью и уткнулся лицом в ладони.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
1
Институт прикладной математики понравился Тамазу Яшвили с первого дня. В просторных, солнечных комнатах старинного здания, в его уютной библиотеке и лабораториях царили тишина и деловая обстановка. Все здесь ходили чуть ли не на цыпочках, с улыбкой здоровались друг с другом, разговаривали вполголоса, словно боясь громким словом нарушить тишину и покой. Массивные, старинной кладки стены, тяжелые резные двери, точеные перила лестниц, искусно выложенный паркет – все выглядело величественным и настраивало на торжественный лад.
Директор института старый академик Давид Боцвадзе обладал спокойным, уравновешенным характером. Математик до мозга костей, он с любовью относился к талантливой молодежи и радушно принял Тамаза Яшвили.
Новому сотруднику отвели место в комнате окнами в сад. Кроме Тамаза, там сидел заведующий лабораторией Александр Кобидзе. Заведующим лабораторией его называли из вежливости. В действительности он был обыкновенным администратором, призванным следить за порядком.
Кобидзе произвел на Тамаза неприятное впечатление. В первый же день, к удивлению Тамаза, Александр не ответил на его приветствие, не поздоровался с ним. Со временем он подметил еще некоторые странности заведующего лабораторией – иногда Кобидзе вдруг начинал разговаривать сам с собой, невнятно бормотал что-то, и при этом у него трясся подбородок. Неожиданный шум или скрип двери заставлял его вздрагивать и нервно озираться по сторонам.
Вскоре Тамаз привык к странностям соседа по комнате и не обращал на них внимания.
Обстановка в институте действовала на него умиротворяюще. Он словно окунался в мир чистой математики.
На второй или третий день его вызвал директор института. Седая голова почтенного академика смешно выглядывала из-за наваленных на столе книг и бумаг.
– Помогите мне кое-что подсчитать, молодой человек, мой лаборант заболел, – сказал Боцвадзе, не отрываясь от бумаг, и показал рукой на арифмометр.
Тамаз взглянул на арифмометр, но не двинулся с места. Академик что-то считал. Тамаз рассматривал его. У него были умные, выразительные глаза. Когда он взглянул на Тамаза, молодому человеку показалось, что взгляд его начинается далеко за зрачками в какой-то поразительной глубине. Именно эти глаза, как найденный художником завершающий штрих, придавали всему облику седого академика особый колорит.
– Я просил вас приготовить арифмометр, – поднял голову директор и поверх очков посмотрел на Тамаза.
Тамаз поставил арифмометр перед собой.
– Ну-ка, семьсот двадцать пять на триста двадцать семь, – попросил Боцвадзе.
– Двести тридцать семь тысяч пятьдесят пять! – ответил Тамаз, не притрагиваясь к арифмометру.
Давид Боцвадзе недоверчиво посмотрел на Тамаза, придвинул арифмометр к себе и подсчитал. Получив тот же результат, он сиял очки и уставился на Тамаза. Старый академик знал множество классических способов быстрого счета, но такое молниеносное умножение трехзначных чисел выходило за рамки всех приемов и казалось невероятным.
– Вы и четырехзначные умножаете так же быстро?
– Это же очень просто.
– Что вы еще умеете? – Академик был поражен.
– Как вам сказать… – застенчиво улыбнулся Тамаз.
– А все-таки?
– Я могу за несколько секунд возвести двухзначное число в квадрат, а затем извлечь его десятую степень.
– Что вы говорите?! Это немыслимо! – Директор собрал разложенные перед ним бумаги, сунул их в портфель и принялся искать что-то в ящике стола. – Невероятно, совершенно невероятно.
Наконец он нашел какую-то книгу, полистал ее, всмотрелся в одну из страниц и снова воззрился на Тамаза поверх очков.
– Вы можете извлечь кубический корень из шести– или восьмизначного числа?
– Могу.
Академик некоторое время в упор разглядывал нового сотрудника, затем заглянул в книгу.
– Извлеките корень из трех миллионов семисот девяноста шести тысяч четырехсот шестнадцати.
Тамаз повторил число, опустил голову и уставился в одну точку. Академик взглянул на часы. Не прошло и двадцати секунд, Тамаз поднял голову:
– Сто пятьдесят шесть.
– Молодец, точно!
– Это несложно.
– В таком случае предложу вам более сложную задачу. – Боцвадзе снова заглянул в книгу. – Найдите мне число, разность между кубическим и квадратным корнями которого восемнадцать. Это, молодой человек, уравнение уже третьей степени!
– Попробую.
Тамаз снова опустил голову и уставился в одну точку. Академик засек время и поверх очков внимательно наблюдал за его сосредоточенным лицом. У молодого человека был такой вид, словно он еле сдерживал огромную радость и волнение. Остановившиеся глаза его расширились и странно блестели.
Тамаз поднял голову и спокойно сообщил:
– Семьсот двадцать девять.
Академик взглянул на часы. Прошло две минуты и тридцать пять секунд.
– Невероятно! – Боцвадзе вскочил на ноги, прошелся и снова сел. – Я не утомил вас?
– Нет.
– Тогда еще одну задачу.
– С удовольствием.
Академик перелистал книгу и нашел другой пример:
– Назовите три числа, сумма которых – сорок четыре, а сумма их кубов – семнадцать тысяч шестьсот девяносто шесть.
Через сорок секунд последовал ответ:
– Семь, двенадцать, двадцать пять. Это гораздо легче.
– Превосходно! Завтра же подробно доложите мне, над чем вы работаете, что вам требуется, в чем вам помочь. Хотя, зачем откладывать на завтра, говорите прямо сейчас, какая проблема вас интересует?
– Я работаю над проблемой однозначного определения замкнутых многогранников.
– Однозначного определения? – задумался академик. – Сложноватую тему выбрали. У вас есть какие-нибудь реальные результаты? Как вы пытаетесь разрешить ее? Завтра же ознакомьте меня с вашими выкладками. Почему вы такой худой, вы не больны?
– Нет, кажется, здоров, – улыбнулся Тамаз.
– Превосходно! Вам необходимо железное здоровье. Квартира есть?
– Есть, – снова улыбнулся Тамаз.
– Я освобождаю вас ото всех посторонних поручений. Вы должны работать над своей проблемой. Можете идти. Нет, подождите. В какой комнате вы сидите?
– Рядом с библиотекой, вместе с Александром Кобидзе.
– С Александром? – задумался академик. – Не очень удачно. Но не волнуйтесь, скоро переведем вас в другую комнату или избавим от Кобидзе.
– Не стоит. Неудобно перед Кобидзе, батоно Давид, – смущенно сказал Тамаз.
– Неудобно? Пожалуй. Ладно, придумаем что-нибудь, а сейчас ступайте. Если понадобится что, прошу без церемоний, двери кабинета всегда открыты для вас.
Тамаз взволнованный вернулся к себе. Взволнованный и окрыленный. Молодого математика воодушевили не обещания директора, а внимание старого ученого. Наконец-то он нашел то, что искал всю жизнь, – доброту, заботу и искреннее отношение. С этого дня Тамаз знал одну дорогу – из дому в институт и обратно, словно в мире не существовало ничего другого. И ничто другое его не интересовало. Изредка к нему наведывался Отар. Только тогда Тамаз вспоминал, что в городе есть кино, театры, стадионы. Отар видел, что друг его увлечен работой, и старался не докучать ему. Отныне Тамаз занимался только своей проблемой. Его не обременяли никакими поручениями. Он с головой погрузился в мир чистой математики. Это было счастливейшее время в жизни Тамаза Яшвили.
2
Однажды привычную тишину института нарушили ружейные выстрелы. Два выстрела прозвучали почти одновременно.
Утром, как обычно, Тамаз негромко поздоровался с Александром Кобидзе и сел за свой стол. Александр не ответил. Уткнувшись в толстый журнал, он что-то бормотал себе под нос. Тамаз погрузился в расчеты, комната наполнилась голубоватыми цифрами, и он совершенно забыл о существовании соседа. Вдруг раздался выстрел и следом вскрик Кобидзе. Цифры испуганными птицами взвились в разные стороны. Тамаз оторвался от бумаги и увидел распростертого на полу заведующего лабораторией.
Сначала он подумал, что Александр сражен пулей. То же самое вообразили и другие, прибежавшие на крик. Александр лежал, уткнувшись лицом в пол, и дрожал всем телом. Крови не было. Наконец сообразили, что Кобидзе упал от страха. Начальника лаборатории подняли и усадили на стул. В его лице не было ни кровинки, подбородок скривился, зубы стучали.
Ошеломленный, Тамаз продолжал сидеть.
Стреляли в соседней комнате, маленькой и узкой, которую занимал референт директора, худощавый юноша с черными волосами. В его обязанности входило разбирать обширную почту директора и вести всякие мелкие дела. Как выяснилось позже, утром он принес ружье на работу – простой двухствольный «зимсон». Накануне ему позвонил приятель и попросил одолжить ружье. Референт пообещал принести в институт.
Сотрудники не успели опомниться, как появилась милиция. Ружье у референта отобрали и унесли. Оказалось, он не подозревал, что оно заряжено. Разговаривая по телефону, он машинально взял его. Увлекшись разговором, нечаянно нажал на оба курка. Картечь из обеих стволов кучно ударила в потолок, осыпалась штукатурка.
Директор был потрясен происшедшим и не пожелал выйти из своего кабинета. Бледный от негодования, он на какое-то время лишился дара речи. Потом вскочил, стал кричать, бегая по кабинету.
– Передайте ему, чтоб ноги его не было в институте! Сегодня, сейчас же уволить его!
Сотрудники стояли вдоль стен и молчали. А Боцвадзе метался по кабинету и бушевал. В голове седого академика не укладывалось, зачем понадобилось приносить ружье в институт прикладной математики. Этого старого человека, живущего одной наукой, не только ружье, но и упоминание о нем приводило в содрогание.
– Успокойтесь, батоно Давид! – робко произнес кто-то.
– Успокоиться?! – Академик застыл на месте. – Кто это сказал? Я спрашиваю, кто это сказал?
Никто не ответил.
– С ума сойти! Ружье в академии! Мыслимо ли разбирать ружья в институте, тем более стрелять! Нет, я этого не вынесу! Вас не удивляет, что я еще в своем уме?
Долго возмущался Давид Боцвадзе. Потом подошел к столу, опустился в кресло и попросил воды. Сотрудники засуетились – кто-то схватил графин, кто-то – стакан, кто-то очистил стол от бумаг, кто-то переключил на приемную трезвонящий телефон, кто-то распахнул окно. Все заговорили, принялись успокаивать старого академика. За много лет совместной работы никто не видел Давида Боцвадзе в такой ярости.
Наконец сотрудники один за другим покинули кабинет. В огромном здании института снова воцарилась тишина. Все разговаривали тише обычного, ходили бесшумно. Так продолжалось с неделю. Потом все вошло в колею.
Академик, как всегда, приходил рано утром и работал допоздна. Комната референта была закрыта. А проходящие мимо нее невольно улыбались. Сконфуженный референт с того дня больше не появлялся в институте. Даже за своими вещами прислал друга.
Только Тамаз Яшвили лишился покоя. После случившегося Александр Кобидзе совершенно переменился. Еще больше замкнулся. Одна щека у него беспрерывно подергивалась, глаза помутнели. Если раньше он обходил комнаты и лаборатории института, то теперь весь день не покидал своего места. При малейшем шуме он испускал вопль, трясся и затравленно озирался по сторонам.
Тамаз нервничал. Работа не шла. Он пытался не обращать внимания на Кобидзе, но ничего не получалось. Взгляд его то и дело обращался к соседу, мысль обрывалась. В комнату уже не слетались цифры и изображения графиков. Тамаз понял, что в таких условиях работать невозможно, и решил напомнить директору об обещании перевести его в другую комнату, но все откладывал, боясь обидеть Кобидзе. Кроме того, он опасался, как бы его просьбу не расценили как жалобу на заведующего лабораторией. И все же немного погодя он отправился к директору, иного выхода не было. Однако у двери кабинета Тамаз вдруг передумал и повернул обратно. Прошло еще несколько дней, и Тамаз скрепя сердце признался себе, что дальше так не выдержит.
Волнуясь, переступил он порог директорского кабинета.
– Пожалуйте! – пригласил его академик.
Тамаз подошел к столу, заваленному книгами. Давид Боцвадзе накладывал резолюции на какие-то бумаги.
– Эх, сынок, ученый не должен терять времени на подобные дела. В моем возрасте это еще куда ни шло. Разум уже не так остер, как в молодости. Много способных ученых сгубила должность. Запомни мои слова. Чего стоишь над головой, садись.
Тамаз сел. Он оттягивал начало разговора и уже раскаивался, что пришел сюда. Потом решил не говорить о том, что привело его, придумать что-нибудь, но ничего не приходило в голову.
– Говори быстренько, зачем пожаловал. Скоро сам архангел Гавриил явится по мою душу, а у меня дел непочатый край.
– Мне неудобно просить вас, поймите меня правильно…
Старый академик заметил волнение Тамаза.
– Выкладывай прямо, что случилось?
– Я сижу с Александром Кобидзе… – начал Тамаз и покраснел.
– Понимаю, понимаю, о чем речь. За множеством дел совсем забыл об этом. Почему не напомнил до сих пор? Сейчас же распоряжусь освободить для тебя комнату референта. Там будешь сидеть один, и никто не будет мешать. А нового референта посадят к Кобидзе.
– Благодарю вас, но, если позволите, еще одна просьба.
– Ради бога. Не стесняйся.
– Боюсь, Кобидзе обидится, если до него дойдет, что я был у вас.
Академик засмеялся:
– Если вы не надеетесь на мою скромность…
– Нет, что вы! Но, может быть, мне лучше завтра перебраться в другую комнату?..
– Пожалуйста, как вам удобней.
На следующий день Тамаз уже сидел в маленькой комнате референта. Окно ее тоже выходило в сад. Отныне стоило ему закрыть за собой тяжелую, резную дверь, как счастливее его не было никого на свете. Только одно смущало, ему казалось, что заведующему лабораторией известно все, и он старался как можно реже сталкиваться с Кобидзе. Но однажды ему пришлось обратиться к Александру с просьбой позволить взять домой «Курс аналитической геометрии». Библиотека в тот день почему-то не работала, и Тамаз решил воспользоваться книгой из лаборатории.
– Домой не могу дать! – резко отказал Кобидзе.
– Я завтра утром верну, батоно Александр.
– Домой не дам, и все тут!
– Почему, батоно Александр, вы не доверяете мне?
– Не доверяю?! – страшным голосом взревел вдруг Кобидзе. Глаза его помутнели, подбородок скривился, щека задергалась. – С чего вы взяли, что не доверяю?!
Двое ученых, занимавшихся в лаборатории, обеспокоенно вскочили с места.
– Откуда вы взяли, что я вам не доверяю?! Почему вы решили, что не доверяю?!
Александр схватил Тамаза за горло. Яшвили отбивался, но не смог высвободиться из сильных рук Кобидзе. Очки Тамаза слетели на пол, и он беспомощно моргал глазами.
– Кто вам сказал, что не доверяю?! – ревел Кобидзе.
Сбежались сотрудники, ухватили Кобидзе сзади. Через минуту он бился в их руках, стараясь вырваться, но его держали крепко.
– Почему вы думаете, что не доверяю?! – с пеной у рта кричал заведующий, выкатив совершенно безумные глаза.
Кто-то вызвал «скорую помощь». Александра Кобидзе увезли в психиатрическую клинику.
3
Дежурный врач, красивая женщина лет тридцати пяти, окинув любопытным взглядом Отара Нижарадзе, достала историю болезни. Задавал вопросы Тамаз, но, отвечая, врач упорно обращалась к Отару, словно разговаривала с ним одним.
– У Кобидзе тяжелая форма психического расстройства. Он поступает к нам вторично, – поднеся к губам карандаш, спокойно пояснила врач, не сводя глаз с Отара.
– Вторично? – Тамаз был удивлен.
– Да, вторично. – Врач взглянула наконец и на пего. – Он ваш родственник?
