Текст книги "Год активного солнца"
Автор книги: Гурам Панджикидзе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 36 (всего у книги 47 страниц)
Нугзар уже почти не сомневался, что девушка едет без билета. В купе проводницы устроилась женщина с ребенком, а в вагоне не было ни единого свободного места. Да и не только в этом вагоне. Видно, во всем поезде так же. Был конец августа, и отдыхающие торопились вернуться в город после летних отпусков. Итак, девушке деваться некуда, и Нугзар терпеливо ждал своего часа.
Наконец он совсем уже было решился подойти к девушке – ведь стоять в этой идиотской позе просто смешно. «Выла не была, задам ей какой-нибудь глупейший вопрос, ну вроде банального «который час». Но, невольно взглянув на свое запястье с великолепным швейцарским хронометром, Нугзар махнул рукой и остался на месте.
Потом, раздосадованный своей бездарностью, он швырнул окурок в окно и шагнул в свое купе.
«Ну что, познакомился?» – Приятель присел на полке и с любопытством уставился на Нугзара.
«Торопиться некуда. Не убежит».
«Как бы тебя не обошел кто!»
«Еще чего не хватало!» – хмыкнул Нугзар.
Пауза.
«Тебе, видно, придется поклевать носом в тамбуре. Наша красотка изволит ехать зайцем».
Нугзар сказал это таким тоном, словно уже все обговорил с незнакомкой.
Он оглядел себя в зеркале, расстегнул еще одну пуговицу на рубашке, поправил волосы и вернулся в коридор.
Слабак в спортивной пижаме как ни в чем не бывало по-прежнему стоит, прижавшись спиной к стене, в конце коридора. Он уже не курит, но, видно, все еще не собирается уходить в купе.
Нугзар беззвучно ругнул его и пошел в купе проводницы.
«Прошу прощения», – проходя мимо девушки, негромко произнес он.
Нана знала, что юноша мог свободно обойти ее, но все же, не повернув головы, вплотную прижалась к окну. Лишь этим быстрым движением и обнаружила она, что услышала его слова. Она, как и прежде, смотрела в окно, за которым мелькали редкие огоньки. Когда поезд въезжал на мост, его фермы, словно соревнуясь друг с другом, с бешеной скоростью проскакивали мимо. В глазах рябило, а стук колес становился сильней и отчетливей. Но стоило промчаться последней ферме, и колеса стали отбивать свой ритм спокойней и глуше.
Лишь подойдя к проводнице, Нугзар вспомнил, что сказать ему нечего. Неловко замявшись, он решил ретироваться. Проводница спокойно смотрела на него утомленными от частых бессонниц глазами.
«Скажите, у вас нет воды?» – наконец нашелся Нугзар.
Проводница без слов указала ему на кран в отверстии стенки с подпрыгивающим под ним стаканом.
Нугзар с мученическим видом отхлебнул теплую воду и, быстро поставив стакан на место, обозленный пошел по качающемуся коридору.
«Что это со мной?» – изумленно спрашивает он себя, приближаясь к Нане Джандиери.
Спортивная пижама упрямо торчит в коридоре. Нугзара вконец взбесила его невозмутимая поза.
«Я вынужден побеспокоить вас еще раз», – поравнявшись с Наной, ласково проворковал он.
Девушка молча, как и минуту назад, прижалась к оконной раме. Нугзар, боясь ненароком коснуться ее, осторожно проскользнул к своему окну. Он неловко топтался на месте, не зная, что предпринять – уйти в купе, признав тем самым свое поражение, или все же попытаться вызвать девушку на разговор. Нугзар метнул гневный взгляд в сторону пижамы. На какое-то мгновение их глаза встретились. «Спортсмен» малодушно отвел глаза в сторону, словно бы это не он подглядывал все это время за Нугзаром и незнакомкой. Нугзар еще долго с бешенством сверлил его затылок. Потом вытащил из кармана пачку сигарет и неожиданно для себя протянул Нане:
«Не хотите ли закурить?»
«Благодарю».
Ответ девушки показался ему отчужденным, он не оставлял никакой надежды, но настроение все же улучшилось: как-никак первый шаг уже сделан.
«Вам, кажется, негде спать?» – чуть помолчав, начал Нугзар.
Глухое молчание.
Нана Джандиери безучастно смотрит в заоконную темень. Ветер непрерывно треплет ее прекрасные волосы, и юноша не в состоянии отвести глаз от ее смугло-золотистого лица.
«Если позволите, я уступлю вам свое место».
Молчание.
Нугзару показалось, что за стуком колес девушка не расслышала его слов, и повторил уже погромче:
«Если позволите, я уступлю вам свое место».
«Я прекрасно расслышала ваше благородное предложение».
«Но почему же вы тогда не ответили?»
«Не стоит ради меня идти на такую жертву».
«Что вы, что вы, напротив, ваше согласие доставит мне огромную радость».
Девушка внезапно повернулась к нему. Согнув в колене правую ногу, она уперлась ею в стенку вагона. Спина ее вжалась в полуоткрытое окно, а волосы мгновенно выпорхнули наружу. Глаза ее в упор смотрели на Нугзара.
«Если бы перед вами стояла не я, а старушка, уступили бы вы ей свое место?»
Нугзар растерялся. Такого поворота он явно не ожидал.
«Почему вы спрашиваете?»
«Сначала ответьте на мой вопрос!»
«Не уступил бы».
«Спасибо за откровенность. А теперь ступайте в свое купе и спите спокойно!»
Нана Джандиери резко отвернулась к окну и, словно начисто позабыв о существовании Нугзара, отрешенно уставилась во мглу.
Нугзар, как оглушенный, застыл на месте. Он, казалось, окончательно утерял дар речи и, не зная что предпринять, крутил в руках погасшую сигарету. Наконец вытащил из кармана спички, прикурил и жадно затянулся.
«Скажу вам откровенно, только, ради бога, не поймите меня превратно, – уверенный в своей неотразимости и привыкший к легким победам, юноша теперь говорил с необычной для чужого уха и совершенно уж неожиданной для себя самого дрожью в голосе. – Вы правы. Мне не пришло бы в голову уступить место не только старушке, но даже инвалиду. Видно, мы, я имею в виду наше поколение, дурно воспитаны. Может, не мы в этом виноваты, а просто это поветрие нашей нервной, дерганой эпохи, постепенно ожесточившей и огрубившей нас. (Краем глаза Нугзар приметил, что спортивная пижама как мышь шмыгнула в купе. Это еще больше взбодрило его и придало смелости.) А вот вам я уступаю место потому, что вы мне очень понравились. Еще раз прошу вас, не сочтите эти слова за нахальство. Неужели у меня нет права проявить благородство по отношению к человеку, который мне нравится? Неужели я так и не должен познакомиться с девушкой, которая поразила меня и все перевернула в моей душе? Может, мне и не придется больше свидеться с ней, может, она навсегда исчезнет из моей жизни? Неужели так уж необходим некто третий, кто возьмет на себя ритуал знакомства? Ведь все ритуалы, все представления в жизни условны!.. – Нугзар перевел дыхание. Его глаза светились искренностью. Может, это только ситуация заставила его быть искренним? Возможно. Но лицо Нугзара выражало такое глубокое огорчение, что казалось, перед вами наивный обиженный мальчик, не приласкать которого просто грех. – Разумеется, если и вы не прочь познакомиться со мной!» – заключил он после короткой паузы и попытался затянуться, но сигарета давно погасла.
Нана Джандиери молчала. Ветер по-прежнему трепал ее волосы. Нугзар не сводил с нее глаз. Девушка чувствовала его требовательный взгляд, но никак не реагировала.
Поезд постепенно сбавил ход и остановился. Перрон был где-то Впереди, и из последнего вагона его не было видно. В тишине ночи отчетливо слышались негромкие голоса редких пассажиров и станционных служащих.
Настроение у Нугзара вконец испортилось. Остановка поезда нарушила инерцию начавшейся было беседы. Напряжение достигло предела.
К счастью, ударил вокзальный колокол.
Поезд тронулся. Лязгнули буфера, словно вагоны наскочили друг на дружку, потом, набрав привычные обороты, весело застучали по рельсам колеса.
Внезапно дверь последнего купе распахнулась, и в коридоре вновь появилась спортивная пижама. Сигарета вызывающе торчала изо рта, рука непринужденно поигрывала спичечным коробком.
Слова примерзли к губам Нугзара. Не желая, чтобы пижамник стал свидетелем его унижения, он беспечно прислонился к дверям и как ни в чем не бывало уставился на непрошеного соглядатая. Но сердце его разрывалось от бешенства. Он бы много отдал, чтобы хорошенько намять эти худые бока, кокетливо обтянутые олимпийской пижамой.
Было очевидно, что пижамник подглядывает за девушкой. И на что могла надеяться эта старая образина с огромными горячечными глазами? Но, видно, жгучее любопытство зеваки не давало ему покоя. Непринужденная поза Нугзара пришлась ему явно не по вкусу, и, смяв сигарету, он с оскорбленным видом удалился в купе.
Нугзар некоторое время смотрел на энергично закрытую дверь купе, а потом вновь повернулся к девушке.
«Я очень прошу вас устроиться на моем месте. Чтобы вы не ощущали неловкости, я и своего товарища попрошу выйти в коридор».
Нана Джандиери почувствовала, что с парня как рукой сняло былое самодовольство. Заслышав его дрожащий голос, она едва не прыснула, но, испугавшись, что смех ее будет неправильно истолкован, сдержалась.
«Умоляю вас, оставьте меня в покое!»
Это было сказано с такой непререкаемой требовательностью, что слово «умоляю» потеряло всякий смысл.
Усталость взяла свое, и я даже не заметил, как уснул.
Жара по-прежнему донимает меня, особенно когда поезд останавливается.
Я ворочаюсь, но сон удивительно цепок. Откуда-то издалека доносятся лязг буферов и грохот тормозных колодок. Потом кто-то приглушенно постукивает молотком по колесам, видимо проверяя их. Потом вокзальный колокол и протяжный свисток. Лихорадочная судорога волной пробегает по вагонам.
А вот уже ветерок вновь освежает пылающую голову, приятно охлаждает грудь и треплет волосы.
Нану Джандиери я увижу через двадцать минут. Она уже в моем купе и преспокойно спит на нижней полке. Мой сосед, плоскую лысину которого я мельком увидел перед отходом поезда, вышел в Гори. Проводница не мешкая устроила девушку, едва не валившуюся с ног от долгого стояния, на освободившееся место.
Осталось пятнадцать минут.
Бессвязный сон проскакивает перед моими глазами, как склеенные наудачу кадры разных кинолент.
Десять минут.
Шесть.
Одна…
Еще не разлепив как следует век, я шарю рукой в поисках сигарет. И не могу их найти. Я сажусь на полке и ищу сигареты в брючных карманах. Потом вспоминаю, что положил их на сетку для полотенца.
Пепельный рассвет пролился в окно. В купе едва мерцает синяя лампочка.
Я выпускаю дым в окно и застываю в изумлении. Потом протираю глаза. На нижней полке спит изумительно красивая девушка. Темные волосы веером рассыпались по подушке. Нежная линия загорелой щеки подчеркивается белизной подушки. Сквозь слегка приоткрытые пухлые губы виднеются белоснежные ровные зубы.
Я долго не могу отвести глаз от неожиданного видения. Чувствую, как душа переполняется нежностью. Я швыряю окурок в окно и, боясь разбудить девушку, осторожно одеваюсь. Потом вытаскиваю из спортивной сумки электробритву и с предосторожностями спускаюсь вниз.
Девушка легла в постель не раздеваясь. Лишь босоножки пристроились у столика.
Стараясь не шуметь, открываю дверцу в умывальник, гладко выбриваю щеки, умываюсь и тщательно причесываюсь. От беспокойного и краткого сна глаза припухли и покраснели. Немудрено, ведь я спал от силы часа три.
Я тихо поворачиваю ручку, еще раз окидываю взглядом свое отражение в зеркале и на цыпочках возвращаюсь в купе. Боясь дохнуть, я прикрываю дверь и незаметно поворачиваю голову к девушке. И едва не роняю на пол электробритву. Девушка сидит на постели, обхватив колени руками, и без всякого выражения смотрит на меня.
– Извините, я, кажется, разбудил вас?
Слабая улыбка мелькнула на ее губах.
– Доброе утро!
– Доброе утро!
Я кладу бритву в сумку и смотрю на часы.
– Который час?
– Пять минут седьмого!
Пауза.
Я не знаю, что делать.
Вдруг вспоминаю о спасительных сигаретах.
– Не желаете ли?
– Спасибо. Я не курю.
Я возвращаю сигарету в коробку.
– Курите, пожалуйста. Мне это не помешает.
У нее приятный мелодичный голос. Я опускаюсь в кресло, все еще не решаясь закурить.
– Можно задать вам один вопрос?
Девушка улыбнулась в знак согласия.
– Когда и как вы оказались здесь?
Улыбка на лице девушки быстро погасла. В глазах появилось напряженно-отчужденное выражение, и вся ее фигура словно подобралась.
– Ваш спутник вышел в Гори. Вот я и заняла его место.
Молчание.
Я терзаю в пальцах сигарету.
– Вы сели в Гори?
– Вы, кажется, собирались задать всего один вопрос?
В голосе девушки появился ледок.
И опять молчание.
Загорелые руки крепко обнимают колени, обтянутые джинсами. Голубая кофта без рукавов плотно облегает нежную спину.
– Не буду вам мешать. Вы, видно, устали. До Тбилиси еще можно выспаться.
Я встаю и открываю дверь в коридор. Чувствую, как девушка провожает меня взглядом. В коридоре безлюдно. Я подхожу к окну и, облокотившись на раму, смотрю на бегущую цепь гор.
Между нами теперь одна тоненькая дверца. Что она там делает и о чем думает? Наверное, сидит по-прежнему, обхватив колени руками. Интересно, сколько ей лет? На вид двадцать три – двадцать четыре. Я отвечаю на собственные вопросы и чувствую, что перестаю принадлежать себе.
…Эта встреча произойдет лишь через сорок пять дней.
А сейчас я сижу в Арагвском ущелье и даже понятия не имею о том, что Нана Джандиери существует на этом свете.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
– Так вы согласны, чтобы Зураб Гомартели стал директором института?
Мамука Торадзе обратился ко мне на «вы», а это значит, что разговор примет официальный характер.
Мамука Торадзе.
Высокий, представительный молодой человек, если не ошибаюсь, двадцати восьми лет.
Взгляд энергичный и холодный. Когда он пристально смотрит на тебя, чувствуешь, как холод пронизывает тело.
В глаза непременно бросается высокий лоб, а за ним отчетливо виден мозг, отлаженный, как робот, и начисто лишенный эмоций.
Своей принципиальностью, доходящий до упрямства, он действует на людей раздражающе.
Может, я напрасно берусь говорить за других? Может, только меня и раздражает его настырный характер?
Не думаю.
Мамука Торадзе.
Отличный экспериментатор и вообще недурной физик. Эрудированный, образованный, но высушенный рационалист. Когда я смотрю на его напряженную фигуру, мне делается не по себе. Я уверен, что его нервная система выткана из нержавеющих стальных нитей, которые не так-то просто расшевелить.
«Так вы согласны, чтобы Зураб Гомартели стал директором института?»
Он стоит передо мной, одетый, как всегда, с иголочки.
Если судить по характеру, Мамука Торадзе не должен быть рабом моды. Меня всегда утомлял и выводил из себя парадный облик молодого физика. Вполне возможно, что такое внимание к одежде является выражением внутренней дисциплины и постоянной подтянутости. Допускаю, что элегантность в одежде сделалась для него столь же привычной, как утренний туалет.
– Так вы согласны, чтобы Зураб Гомартели стал директором института?
Этот лобовой вопрос я отчетливо вижу перед глазами, словно, он тщательно выписан на доске.
– Не сказал бы, что я за, но, представьте, и не против.
– Неужели вас не трогает судьба института? Или, может, вы считаете Зураба Гомартели единственно достойной кандидатурой?
– Знаешь, что я тебе скажу, – по обыкновению я сбиваюсь на «ты». – Смерть академика закрутила огромную карусель. Эта карусель прекрасно прокрутится без меня и без меня же остановится. Я в такие игры не играю. Я сам по себе. У меня своя лаборатория, свои проблемы. Меня увлекают первоосновы материи, а не текучка повседневной жизни. Я, если угодно, абсолютно пассивен в сфере, которая зовется жизнью или, на другом языке, карьерой. Меня бесит жизнеподобная ложь повседневности. Бесят суетливые люди, которые напоминают мне плохо настроенные инструменты. Я спокоен лишь тогда, когда нахожусь в горах, в своей лаборатории, или когда в полном одиночестве сижу в машине и мчусь по трассе. Меня совершенно не занимает, кто станет директором института. Изберите или забаллотируйте кого только вздумается.
– Вы, наверное, чем-то взволнованы? А что, если вы говорите одно, а думаете другое?
– Раз и навсегда заруби себе на носу: я вообще говорю то, что думаю. И, если угодно, наоборот – все, что думаю, то и говорю.
Я вдавливаю окурок в пепельницу и смотрю на часы.
– Уже пора идти!
– Куда?
– То есть как это куда?! На панихиду, конечно.
– Что еще за панихида?
– Ты забыл, по ком сегодня панихида?
– Ах, да, по нашему академику…
Я запирал ящик стола и поэтому не видел, с каким выражением произнес он эти слова. Однако по интонации я догадался, что губы его искривила насмешливая улыбка. Не поворачиваясь, я поднял голову.
– Вот именно, по нашему академику! Опаздывать, я думаю, неловко.
– Но не вы ли говорили, если мне не изменяет память, что сегодня, как никогда, надо знать цену времени и дорожить каждой минутой?
– Конечно. Однако в этом мире кроме дела существуют еще и человеческие привязанности, и душа, и совесть.
– Академик Гзиришвили уже мертв. Согласитесь, мертвого не могут интересовать человеческие отношения. А время нынче в цене. Сегодня у человека могут быть все блага, но времени ему вечно недостает. Каждым мгновением надо дорожить как зеницей ока. Идти на панихиду академика – пустая трата времени. Леван Гзиришвили теперь – как битая карта – навсегда вышел из игры.
– Не кажется ли вам, многоуважаемый Мамука Торадзе, прекрасно знающий цену каждой минуте, что вы немного опоздали? Не успел наш академик умереть, а люди уже с ног сбились, обделывая свои делишки…
– Уважаемый Нодар, давайте условимся сразу: в вашем голосе я явственно слышу иронию, а ведь я говорю с вами откровенно. И не потому, что я ваш друг и брат. Я вовсе не собираюсь доказывать вам это. Просто я считаю, что сейчас делу могут помочь лишь искренность и разумные действия.
Почему он не пришел ко мне до сих пор? Почему он до сих пор не сообщил мне свою позицию? Наверное, не счел нужным. Трезвый и практичный Мамука, видно, взвесил все до грана. Я уверен, что коль скоро он до сих пор не пришел ко мне, значит, в этом не было необходимости. И если он все же пожаловал, значит, пришла время открыть карты. Мамука Торадзе никогда не скажет в одиннадцать сорок пять того, что нужно сказать ровно в двенадцать. Я знал, что рано или поздно он непременно пожалует ко мне. Мамука убежден, что я не сижу на карусели, раскрученной смертью академика, но он отлично знает, что у меня достанет сил замедлить или убыстрить ее ход. В одном я уверен абсолютно: Мамука Торадзе пока что не станет рваться к директорскому креслу – он слишком молод, не имеет научного веса. К докторской он только-только подбирается. Так что же его тревожит, чем ему плоха кандидатура Зураба Гомартели? Впрочем, вполне возможно, что сложный механизм мозга выдал ему долгосрочный прогноз, и перед ним замаячили контуры недалекого будущего.
Любопытство постепенно, но основательно овладело мной.
– Я тебя слушаю, Мамука.
Я постарался придать своему голосу побольше задушевности.
– Я знаю, что вы не пожелали стать директором института, хотя сегодня вы больше других имеете право рассчитывать на это.
«Сегодня!» – мой мозг мгновенно выхватил и зафиксировал это слово.
– Вы еще раз доказали, что являетесь настоящим ученым, творческим и действующим. Административные заботы лишь отвлекут вас от главного дела.
Пауза.
Я с честью выдерживаю испытующий взгляд молодого физика.
– У вас есть еще одно немаловажное преимущество – очень мало врагов…
– Естественно, ибо у меня мало друзей.
– Остроумно, ничего не скажешь.
Пауза.
– Прошу прощения за бестактный вопрос: почему вы поддерживаете Зураба Гомартели?
– Что ж, придется повторить еще раз – я не за, но и не против.
– Но это уже поддержка.
– Мне совершенно безразлично, кто станет директором института.
– Во-первых, для вас не может быть безразлично, кто будет руководить нашим институтом. А во-вторых, неужели вас совершенно не тревожит судьба института, судьба его сотрудников?
– Зураб Гомартели – деловой человек. Он никому не станет совать палки в колеса. Или вы предлагаете взвесить достоинства и недостатки человека на аптекарских весах? Все, кто претендует на директорский пост, более или менее равны по тем и другим-показателям.
– Стоит Зурабу Гомартели выйти за пределы института и оказаться без поддержки своих сотрудников, как он тут же теряет масштабность. Неужели он должен представлять нас на международных симпозиумах? Леван Гзиришвили обладал другим весом – как в Союзе, так и за рубежом.
– Левана Гзиришвили нет больше в живых. А что касается международных симпозиумов, то там нас должны представлять, в первую очередь, наши труды, а вовсе не Зураб Гомартели.
– Но вы не можете отрицать, что влиятельность и связи все же играют большую роль.
– Согласен, но Леван Гзиришвили умер. А ты… кого предпочел бы ты видеть в директорском кресле? Коль скоро ты пожелал поговорить со мной, то и кандидатура у тебя уже намечена, и все взвешено-перевешено до мелочей, так я понимаю?
– Отвечать на издевку я не стану, а вот на вопрос отвечу – профессор Бежан Гордадзе.
– Бежан Гордадзе?
– Да, Бежан Гордадзе! Согласитесь – он вполне солидный ученый. И авторитета ему не занимать. Он долго работал в России. Вам прекрасно известно, что он один из участников эксперимента по расщеплению омега-мезонов на пи-мезоны и гамма-кванты. Ну конечно, он не идет ни в какое сравнение с Леваном Гзиришвили, однако его научный авторитет неизмеримо выше, нежели авторитет Зураба Гомартели.
Пауза.
Я сел на стул и внимательно посмотрел на Мамуку Торадзе.
Он спокойно выдержал мой взгляд, терпеливо ожидая ответа.
За его высоким лбом ритмично вращаются колесики сложного механизма.
Я стараюсь разгадать замысел Мамуки. Чем ему не угодил Зураб Гомартели? Насколько я знаю, они вполне сносно относятся друг к другу. Д может, он искренне убежден, что профессор Бежан Гордадзе – лучшая кандидатура на пост директора? Весьма сомнительно. Шестидесятипятилетний профессор болеет гораздо чаще, нежели положено ему по возрасту. Но, может быть, имя пожилого профессора, его научный авторитет и впрямь нужны институту гораздо больше, чем энергичный, но почти неизвестный в среде физиков молодой ученый? Я пытаюсь разгадать, действительно ли Мамука Торадзе исходит из интересов дела или им движут некие туманные для меня, но совершенно отчетливые для него цели?
– Бежан Гордадзе? – повторяю я задумчиво и барабаню о стол пальцами. – Ты уверен, что ему по плечу руководить институтом? Ведь он почти непрерывно болеет.
– Болезнь Бежана Гордадзе не помешает нам в нашей работе. Нам нужно всего лишь его имя. Я предвижу ваш вопрос: неужели такой уж большой авторитет у старого профессора? Что ж, ответ у меня готов: на всесоюзной арене Бежан Гордадзе пользуется гораздо большим авторитетом, нежели Зураб Гомартели. В конце концов, Бежан Гордадзе пригодится нам года три, не больше. Да больше он и не протянет, а если и будет жив, превратится в развалину…
Наши глаза снова встретились. Мамука Торадзе наверняка прочитал в моих глазах два невысказанных вопроса.
– Да, профессор Бежан Гордадзе болен неизлечимой болезнью. Сам он об этом ничего не знает. И вообще, кроме членов семьи, никто понятия об этом не имеет. Убедительно прошу вас, чтобы наш разговор остался сугубо между нами.
Пауза.
– А как ты-то об этом проведал, неужели тебе сообщила семья профессора?
– Нет, уважаемого Бежана пользует мой дядя.
– А сам профессор… согласен ли он занять директорское кресло?
– Мне ясна цель вашего вопроса. Вы хотите узнать, не подослал ли меня к вам сам профессор, предварительно заручившись моим согласием, не так ли?
– Ну, незачем искать в моем вопросе такие глубины. Меня просто интересует, согласен ли профессор Гордадзе стать директором института?
– Не знаю, но не сомневаюсь, что он согласится. Профессор Гордадзе человек. А как вам известно, нет человека без человеческих слабостей.
– Так ты уверен, что твой вариант оптимален? Или, может, предвидится продолжение этого варианта, о чем ты деликатно умалчиваешь? Я, кажется, начинаю догадываться о сути твоего замысла. Три года профессор Гордадзе как-нибудь продержится, а к тому времени ты, Мамука Торадзе, с божьей помощью сделаешься доктором…
– Да, вы угадали эту не слишком сложную комбинацию, хотя я еще не все успел вам сказать.
Я почувствовал, как напряглись и натянулись стальные нити его нервной системы. В глазах его засверкал огонь, хотя внешне ему удалось сохранить спокойствие.
– Сегодня вы наотрез отказываетесь возглавить институт. Сегодня вас еще привлекает жизнь творческого физика. Ваше решение разумно. Но почему вы забываете, что к тридцати пяти – тридцати шести годам все физики полностью исчерпывают свою творческую энергию? Вам уже тридцать пять. Вы уверены, что и через три года будете рассуждать точно так же? Вы уверены, что не пожелаете стать руководителем и опытным вожаком молодежи, полной творческой дерзости? Так почему же вы отрезаете себе все пути? Ведь если директором станет Зураб Гомартели, то как минимум лет двадцать он никому не уступит своих позиций. Вряд ли Зураб Гомартели будет таким директором, которого легко снять. Напротив, он будет отменным директором, но институт навсегда утратит уровень, который у него был при Леване Гзиришвили. Из всемирно известного института он постепенно превратится в середняка провинциального масштаба. Так зачем же торопиться? Пусть в запасе у нас будет года три…
«Пусть в запасе у нас будет года три…»
Улыбка, невольно возникшая на моих губах, сбила его с толку.
– Почему вы улыбаетесь?
– Просто так.
– И все же?
Огонь в глазах Мамуки погас. Холодный взгляд пронзил меня.
– Мне пришлась по душе последняя фраза.
– Ну и очень хорошо, если так. Тогда я еще раз спрашиваю: зачем торопиться? Подождем три года. В наше время это немалый срок. За три года станет ясно, кто наиболее достоин стать директором института. И если я окажусь в числе претендентов, не обещаю, что буду играть в вежливость. Наука – не вход в театр, чтобы уступать дорогу старшим.
– Мне начинает нравиться твоя откровенность.
– Я знаю, что вы подразумеваете под «откровенностью». Вы думаете, что я забочусь о себе, оставляю для себя шанс, чтобы года через три заявить о своем праве на директорский пост. Вы убеждены, что я рассчитал многоходовую комбинацию. Но вы заблуждаетесь, уважаемый Нодар. Я хлопочу о деле. Старый академик выглядел вполне сносно. И мозг его не проявлял признаков ржавчины. Никто не ожидал, что в один прекрасный день он решится на самоубийство. Ни один из наших сотрудников не подготовлен психологически к директорской должности. Никто еще не проявил качеств, необходимых для руководства таким мощным исследовательским коллективом. Мы же настолько свыклись с фигурой Левана Гзиришвили, настолько безоговорочно признали, его превосходство, что нам даже в голову не приходило думать о ком-либо другом. Поэтому все оказались в тени. Я не осмелюсь доказывать вам азбучную истину, что одно дело – талант ученого, другое талант настоящего руководителя. Наш институт известен повсеместно, и мы не имеем права руководство им доверить человеку, который еще ничем не доказал своего преимущества перед другими. Кандидатура профессора Гордадзе – единственный выход из создавшегося положения. Трехлетний срок дает возможность каждому максимально проявить свои личностные качества, свойства лидера, дремавшие в нем, пока был жив Леван Гзиришвили. Наш институт представляется мне альпинистской группой, во главе которой должен оказаться наиболее решительный, сильный и опытный спортсмен. А в ответ на вашу иронию хочу сказать, что ни одному человеку я не перебегу дороги и не позволю себе ничего недостойного. Но хочу подчеркнуть: если я почувствую свое превосходство, миндальничать не стану. Двадцатый век не время для реверансов!
Продолжительное молчание.
Я молчу, ибо не знаю, что сказать.
В лабораторию ворвался шум. Наверное, на специальной машине перевозят огромный подъемник.
Грохот и лязг постепенно усилились.
Мамука Торадзе терпеливо ждет, когда вновь наступит тишина.
Сигарета.
Грохот вот-вот прекратится. А я все еще не знаю, что сказать. Дурацкое ощущение, когда не можешь сказать ни да, ни нет, человек кажется одновременно и правым, и виноватым. Два полярно противоположных цвета так переплелись, так проникли друг в друга, что установить первичный цвет невозможно.
– Как ты думаешь, не оскорбителен ли твой замысел для профессора Гордадзе? – наконец выдавливаю я из себя.
– Почему вы так думаете?
– Потому, мой дорогой, что нельзя использовать человека в качестве слепого орудия.
– Бежан Гордадзе никогда не узнает, почему мы решили предложить ему директорское кресло. Напротив, он даже обрадуется, ведь удовлетворенное самолюбие – немаловажный фактор. В конце концов, он будет вполне счастлив от сознания, что умрет директором Института физики элементарных частиц, а не рядовым профессором.
– Ты жестокий и безжалостный человек, Мамука.
– Я человек дела, уважаемый Нодар!
Не знаю, сколько времени просидел я в одиночестве. Наверное, минут десять – пятнадцать. Все это время я не сводил глаз с коричневой доски, висевшей на противоположной стене. На доске ничего не написано, но мне кажется, что там громадными буквами вырезана последняя фраза Мамуки Торадзе: «Если мой вариант вас почему-либо не устраивает, я убедительно прошу вас сохранить наш разговор в тайне». И я раз за разом тупо перечитываю ее.
Я неторопливо поднялся и, закрыв дверь, пошел вниз. Уборщица мыла лестницу. Завидев меня, она остановилась.
– Здравствуйте!
– Дай тебе бог здоровья, сынок!
Ее ответа я не слышал. Но она, как и всегда, наверняка ответила так.
На стоянке в институтском дворе сиротливо стоял мой красный «жигуленок». И мне стало нестерпимо жаль его одиночества. Я осторожно открыл дверцу и уселся за руль. Не включая мотора, я обхватил баранку обеими руками и положил на нее голову.
