Текст книги "Год активного солнца"
Автор книги: Гурам Панджикидзе
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 47 страниц)
Тамаз тряхнул головой, стараясь избавиться от наваждения, и только сейчас заметил, что держит в руке чашечку с кофе. Машинально поднес к губам – кофе уже остыл.
– Нравится? – спросил Отар.
– Очень вкусно.
– Ничего особенного! – засмеялась Ната. Она сидела на чемоданчике напротив Тамаза.
– Умеете лучше, варите сами!
– Извини, Тамаз, у нас такой беспорядок… – Ната заметила, что Тамаз чем-то удручен.
– Что ты!
– Ты такой грустный, может быть, потому, что мы не уделяем тебе внимания?
– Нет, что вы, вовсе не потому!
– Загрустишь, когда с работы выгонят, – небрежно заметил Отар.
– Что ты говоришь? – огорчилась Ната. – Правда?
– Правда, – улыбнулся Тамаз.
– Как? За что?
– В том-то и беда, что ни за что, – вставил Отар.
– Во-первых, не выгнали, а переводят в научно-исследовательский институт прикладной математики.
– В институт прикладной математики? – Отар даже привстал и поставил чашечку на подоконник. – А я только узнаю!
– Я сегодня много раз собирался сказать тебе, но ты был так увлечен, я думал, тебе не до меня.
– Нет худа без добра, поздравляю! Научно-исследовательский институт то, что тебе нужно. Педагогика не твое дело.
– Отар прав, исследовательский институт для тебя гораздо лучше, и я поздравляю!
Ната встала и собрала чашки.
– Как же это произошло? – Отар настолько искусно разыграл удивление, что нельзя было усомниться в его искренности.
– Видимо, Какабадзе не такой уж плохой человек. На следующий день он порвал мое заявление и «обменял» меня на какого-то младшего сотрудника. Правда, такой «обмен» тоже довольно обиден.
– Брось ты все взвешивать на аптекарских весах. Институт математики создан для тебя. Надеюсь, теперь будешь умнее и не станешь лезть на рожон.
Ната унесла чашки на кухню и вернулась.
– Отар, передвинем пианино, и больше не буду тебя утруждать.
Отар и Тамаз подошли к пианино.
– В ту же комнату? – спросил Отар.
– Да, поставим рядом с гардеробом.
– А ну, раз, два, взяли! – крикнул Отар и налег на пианино.
– Поаккуратней, Отар, я слышала, мне его в приданое дают.
– Так легко думают от него отделаться? Кому сейчас нужно ото старье?
Они легко выкатили пианино в другую комнату, поставили рядом с гардеробом и вернулись назад. Ната остановилась посредине пустой, словно расширившейся комнаты, в которой из мебели осталось одно кресло, и деловито оглядела стены:
– Ремонт начнем отсюда. В какой цвет лучше выкрасить стены?
– В желтый, – не думая ответил Отар.
– Ты посоветуешь… Тогда мне придется перекраситься.
Отар посмотрел на золотистые волосы Наты, понял, что оплошал, но тут же нашелся:
– Ты что, до старости намерена жить в этом доме? Ноябрь на носу.
В соседней комнате забили часы.
– Отар, взгляни, сколько времени?
Отар прошел в соседнюю комнату и по звуку нашел часы. Они стояли на полу, приставленные к спинке стула.
– Начало двенадцатого.
– Ого, тебе, видимо, хочется доставить удовольствие соседям, дать им повод для сплетен?
– Золотые слова. Пошли, Тамаз. Счастливо оставаться, сударыня!
4
Стоял теплый тихий весенний вечер. Прохожие были редки. Друзья медленно шли по мостовой, слушая четкие звуки собственных шагов. Отар Нижарадзе шагал лениво и беспечно. Сунув руки в карманы, он перекатывал сигарету из одного уголка губ в другой. Временами, когда под ноги попадался камешек, он вяло поддавал его носком. Камешек скользил по асфальту и ударялся о кромку тротуара.
Они шли молча. Тамазу не о чем было говорить, а Отару не хотелось.
Тамаз поглядывал по сторонам. Странная надежда на встречу с Медеей не покидала его. Он давно не вспоминал о своей первой любви, почему же сегодня думает о ней? Какой-то тайный голос нашептывает, что они непременно встретятся. Ну и что, что даст ему эта встреча? Что она изменит? Он давно уже не любит Медею. А может быть, любит, но обманывает себя? Нет, это исключено. Он навсегда забыл Медею, выбросил ее из сердца. Почему же странный голос все шепчет, что они обязательно встретятся? Предположим, встретятся… Что дальше? Ведь это не первая встреча. Разве она будет чем-то отличаться от других?..
Внезапный грохот и взрыв дикого хохота на миг оглушил улицу. Впереди, шагах в тридцати от друзей, четверо гогочущих молодых парней сшибли железную урну. Беспричинный хохот явно свидетельствовал, что они пьяны. Урну перевернули потехи ради, а поднять ее никому и в голову не приходило.
Тамаз, боясь ввязаться в неприятную историю, хотел предложить Отару перейти на другую сторону улицы, но в этот момент из-за угла вышла девушка. Парни схватились за руки и преградили ей путь. Девушка испуганно заметалась, не решаясь со страху позвать на помощь.
Отар насмешливо прищурился, вытащил из кармана правую руку, вынул изо рта сигарету, отбросил в сторону и весело спросил Тамаза:
– Хочешь, покажу класс?
И двинулся на парней. Безобразно кривляясь, они кружились вокруг девушки. Отар ударил одного из них по руке.
Стало тихо. Хоровод тут же распался. Испуганная девушка воспользовалась моментом и убежала.
– У вас что, ни матери нет, ни сестер?.. – вполголоса начал Отар.
– А ты кто такой? – заскрежетал зубами стоящий против Отара бритоголовый парень.
Отар краем глаза заметил, что сбоку готовится нанести удар мускулистый парень в белом свитере. Он стремительно отступил на шаг и резко взмахнул левой рукой. Отар был левша. Парень в свитере отлетел к стене. Бритоголовый бросился на Отара, Отар уклонился и нанес потерявшему равновесие парню удар в подбородок справа, а потом добавил слева. Бритоголовый рухнул на колени. Двое других кинулись наутек. Их примеру последовал и парень в белом свитере. А бритоголовый стоял на четвереньках, тщетно стараясь встать на ноги. Отар спокойно вынул сигареты и закурил. Немного погодя бритоголовый неуверенно поднялся с колен и, спотыкаясь, побрел по улице. Он не произнес ни слова. Не побежал, как его приятели, – бежать не было сил.
Тамаз одобрительно похлопал друга по плечу.
– И все-таки это не выход, – добавил он.
– А в чем же выход? – засмеялся Нижарадзе.
– Это напоминало сцену из американских боевиков. А если бы ты не был боксером? Если бы они одолели тебя? Что тогда?
– Опять ты за философию. – Отар оперся о плечо друга. – Голова кружится, будто обессилел сразу.
– Не надо было пить.
– Я и раньше выпивал. Нет, с завтрашнего дня принимаюсь за тренировки. Восемь месяцев даже не разминался.
Отар сделал несколько шагов и снова повис на Тамазе.
– Что я так выдохся от двух ударов?
– Переволновался, наверное. Брось сигарету.
Слабость быстро прошла, силы вернулись к Отару.
Внезапно на всей улице погас свет, она погрузилась во мрак. Отар задрал голову – яркие звезды усыпали небо.
– Завтра будет дождь, – неожиданно решил он, продолжая путь.
Тамаз задумчиво следовал за ним.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
1
Идущего в аудиторию Тамаза Яшвили догнал тщедушный доцент.
– Уважаемый Тамаз, не забудьте о Георгадзе, заведующего кафедрой очень беспокоит его судьба.
Яшвили молча покосился на маленького, смешно семенящего доцента, поправил очки и пошел дальше.
У двери аудитории толпились студенты. Увидев преподавателя, они разом смолкли. Не здороваясь, Тамаз прошел мимо них в аудиторию. Сегодня, в последний день учебного года, его ждали срезавшиеся на экзаменах студенты. Вот и заканчивается его пребывание в Строительном институте. Завтра он переходит в Институт прикладной математики.
Тамаз сел за стол и задумался. Нелепо завершилась его педагогическая деятельность. Он как будто предвидел такой исход. Не случись даже этой истории с завкафедрой, он бы все равно долго в институте не продержался. Отношения между студентами и преподавателями строятся на определенной дипломатии, от которой он бесконечно далек.
Представив, что его ожидает через несколько минут, Тамаз невольно заерзал на стуле. На душе сделалось муторно. Там, за дверями, собралось семнадцать студентов, умудрившихся срезаться по два раза! Он отлично знал, что среди них не найдется ни одного, кому бы, пусть с натяжкой, можно поставить тройку. Зато за каждого ходатайствовало не меньше трех человек.
Безусловно, в последний день своей педагогической деятельности Тамазу ничего не стоило поставить каждому тройку и тем самым ублаготворить всех – студентов, их покровителей и, заодно, деканов, считавших, что плох преподаватель, в чьей группе есть хотя бы один неуспевающий. Тамаз мог вызвать студентов по одному, написать в зачетку «удовлетворительно» и расписаться. Вот и все.
Дверь аудитории приоткрылась, и в щель просунулась голова, а затем обладатель ее нерешительно протиснулся в зал.
Тамаз Яшвили отрешенно поглядел на него.
– Разрешите? – почти шепотом спросил студент.
Тамаз не ответил, разглядывая угловатого, нескладного юнца. Не дождавшись ответа, студент смешался, не зная, что делать, повернуть обратно или остаться. Наконец он осторожно попятился назад.
– Заходите все! – неожиданно крикнул Тамаз.
Двери распахнулись. Студенты робко, на цыпочках проходили в аудиторию и бесшумно пробирались к задним столам, подальше от преподавателя. Какая несвойственная им робость!
Тамазу достаточно было беглого взгляда, чтобы убедиться – явились все семнадцать пересдающих – четырнадцать юношей и три девушки. Он изучающе рассматривал каждого в отдельности.
В аудитории воцарилась полнейшая тишина. Студенты не шевелились, они по очереди опускали голову под пристальным взглядом экзаменатора. В представлении Тамаза все они утратили человеческое достоинство. В первую очередь – самолюбие и умение хоть немного трудиться. Семнадцать молодых людей не сводили с Тамаза молящего и трусливого взгляда. Особенно раздражали его три девицы за самым дальним столом, съежившиеся, жалкие. Если с ветреностью и ленью юношей в какой-то степени можно было мириться, то девушкам Тамаз не находил оправдания. В конце концов, много ли нужно, чтобы сдать на тройку? Позаниматься четыре дня в семестре.
Раздражение все сильнее охватывало Тамаза. Наконец он остановился на Георгадзе. Тот довольно нагловато выдержал его взгляд и едва приметно сообщнически улыбнулся. Этот молодчик и не думал волноваться, уверенный в силе высокой протекции.
– Прошу вас! – пригласил его Тамаз.
Георгадзе бодро вскочил, подмигнул кому-то, улыбаясь направился к столу.
Вздох облегчения пронесся по аудитории.
Тамаз указал студенту на стул. Георгадзе непринужденно сел, достал из кармана зачетку и положил на стол. Тамаз даже не взглянул на нее.
– У вас есть на чем писать?
Студент растерялся, не ожидая такого поворота, и уныло пошел за тетрадкой.
– Не стоит, – остановил его Тамаз, – ступайте к доске.
Полнейшая растерянность отразилась на лице студента.
– Напишите какую-нибудь производную.
Георгадзе машинально взял мел, беспомощно посмотрел на чистую доску и вопросительно обернулся к товарищам.
Тамаз, не глядя на него, листал записную книжку. Молчание затянулось. Он поднял голову и увидел молящий взгляд студента, обращенный к однокурсникам. Тамаз тоже посмотрел на них, но не обнаружил ни одного, готового подсказать товарищу. Он видел жалкие, испуганные лица с лишенными всякой мысли глазами.
Ограниченному студенту Тамаз сразу ставил тройку. Он понимал, что молодой человек все равно не способен учиться лучше. Он ставил отметку только за трудолюбие и прилежание. А эти студенты, имеющие все возможности учиться, но обленившиеся, вызывали в нем все нараставшее раздражение.
Каждый из них приходит сдавать уже в третий раз. А ведь времени, потраченного на поиски покровителей и заступников, вполне хватило бы выучить предмет на пятерку.
Тамаз остановил свой взгляд на одной из девушек. Он часто встречал ее в коридоре института и на улице. С виду – скромная, воспитанная. Но оказывается – никакого самолюбия. Не желает заставить себя проявить немного прилежания, хотя бы ради того, чтобы не унижаться так, как унижалась три дня назад…
Тамаз Яшвили был один в пустой аудитории, когда вошла эта девушка, жалкая, как побитая и выброшенная под дождь собачонка. Заливаясь слезами, она рассказывала ему о смерти матери, о своем сиротстве, о нужде и умоляла поставить на экзамене тропку. Потом оказалось, что она все сочинила.
«И ради чего? Ради чего она унижалась, втаптывала в грязь свое человеческое достоинство? Не в состоянии была усвоить предмет? Не могла осилить математики? Нет, конечно. Просто не сумела побороть лень».
Девушка потупила голову, словно гневный взгляд преподавателя давил ее.
«Нет, самолюбие ее не беспокоит, и потупилась она не от стыда, просто боится, что я срежу ее, и пытается разжалобить, – подумал Тамаз. – Стоит поставить ей тройку, и на седьмом небе окажется от радости, тут же помчится в кино или побежит на свидание, разом забудет про все свои терзания, а потом, может, даже посмеется над ними и никогда не устыдится, ценой каких унижений выклянчила себе тройку».
– Я, кажется, ясно сказал, напишите функцию и выведите производную, – обернулся Тамаз к Георгадзе.
Студент, переминаясь, крошил в руках мел. Он еще верил, что все обойдется, но сейчас надежды его рухнули.
– Вы изучаете высшую математику, и не знать, как выводится производная, все равно что школьнику не знать таблицу умножения. Может быть, вам что-нибудь известно о прямых линиях? Слушаю вас. Нет, тогда дайте определение бесконечно малых или бесконечно больших величин, охарактеризуйте простой вектор.
Лицо Георгадзе пошло красными пятнами.
– Говорите все, что знаете, пишите что хотите, дайте мне возможность поставить вам положительную оценку.
Тамаз представлял, что творится в душе студента. Он редко бывал в ресторане, но, когда бы ни случалось оказаться там, всегда сталкивался с Георгадзе. Даже со стороны бросалось в глаза, как высокомерно, вожаком, держится этот молодой человек в своей компании. Смелость и самоуверенность – признак силы. А эта «сила» папиной милостью никогда не переводилась в кармане Георгадзе. Высокий, довольно симпатичный, он пользовался успехом у девушек. Те, надо думать, оправдывали его лень, романтично называя ее беспечностью.
Как не похож был этот Георгадзе на того, «ресторанного». Беспомощный, пришибленный, уничтоженный, стоял он у доски, закусив нижнюю губу, и жалкий взгляд его взывал о помощи.
Тамаз прекрасно знал, сколько покровителей у этого студента. Его и дальше будут поддерживать, тащить с курса на курс, помогут защитить диплом и, вполне возможно, потянут выше. Тамаз не забыл недавнего заседания. И Георгадзе пригреют на кафедре, как того неуча. Все равно на какой – математики или коллоидной химии, металлургии черных металлов или гидравлики. Думаете, он не освоится? Как бы не так. С гордостью будет вспоминать свое прошлое, находя в нем нечто героическое, проникнется собственным достоинством и с любым поспорит в солидности.
Тамаз с болью в сердце смотрел на бездельника, который готов был встать на колени, придумать унизительные оправдания, лишь бы выйти из этой аудитории с жалкой тройкой.
– Что вы получили по математике на приемных экзаменах?
– Пять, – робко пролепетал Георгадзе.
– Напишите бином Ньютона.
Это был конец. Георгадзе положил мел и платком вытер дрожащие пальцы.
– Я не могу поставить вам удовлетворительную отметку.
– Тамаз Григолович! – Голос студента звучал отчаянно.
– Я не могу поставить вам «удовлетворительно»! – Тамаз приготовил ручку и потянулся к зачетке.
– Тамаз Григолович! – Георгадзе исторг горестный вопль, бросился к столу и вырвал зачетку из рук преподавателя.
Яшвили опешил и внимательно посмотрел на студента. Глаза юноши, закушенная губа, дрожащий подбородок, дергающиеся щеки – все выражала мольбу. Тамаз пытался обнаружить в глазах Георгадзе душевную боль, вызванную уязвленным самолюбием, – ведь ему приходилось унижаться перед молодым человеком, старше него всего на шесть-семь лет. В иной обстановке он бы даже не поздоровался с ним, хилым очкариком. А сейчас, не стыдясь шестнадцати однокурсников, унижался из-за тройки. Нет, в его пустых глазах Тамаз не обнаружил и намека на душевные муки.
– Если я поставлю вам «удовлетворительно», не сомневаюсь – в следующем семестре повторится то же самое.
– Вы только поставьте, я все выучу, клянусь вам, буду учиться, не губите…
«Не губите», – усмехнулся в душе Тамаз, прекрасно понимая, что все это пустые слова, которые забудутся, едва студент положит зачетку в карман.
– Вы не заслуживаете тройки! – отрезал он.
– Товарищ преподаватель, если вы поставите мне двойку, меня обязательно исключат, я погибну. Простите на этот раз, не губите…
Что-то дрогнуло в душе Тамаза, он уже готов был сказать – ладно, давайте зачетку, но помедлил – оглядел студентов, по очереди останавливая взгляд на каждом из них. Ему хотелось хоть в чьих-нибудь глазах прочесть презрение к Георгадзе.
Если бы среди шестнадцати человек нашелся один, в ком заговорило бы самолюбие, кто возмутился бы нравственным падением товарища, плюнул на отметку и ушел, хлопнув дверью, Тамаз без колебаний поставил бы всем тройки. Но нет, никто не обнаруживал подобного намерения. Наоборот, все ловили взгляд экзаменатора, словно умоляя – пожалейте, простите, поставьте ему тройку. Каждый заботился о себе, понимая, что после Георгадзе настанет его черед.
– Ни совеет» у вас, ни чести! – закричал Тамаз не своим голосом, вскочил и влепил Георгадзе пощечину.
Аудитория обмерла. Георгадзе схватился за щеку.
– Вы что! – прошипел он и замахнулся стулом.
Тамаз на мгновенье окаменел. Не потому, что испугался. Он опомнился и готов был провалиться от стыда за свой безобразный поступок.
Аудитория напряженно ждала, что будет дальше. Никто не додумался вырвать у Георгадзе стул.
Тамаз посмотрел на студента.
– Поставьте стул на место! – негромко сказал он.
Георгадзе медленно опустил стул.
Тамаз покинул аудиторию.
2
На кафедре проводили совещание.
Порывисто распахнув дверь, Тамаз замер на пороге, не ожидая увидеть здесь столько народа. Все обернулись к нему.
– Пожалуйста! Пожалуйста! – пригласил Тамаза Нико Какабадзе и внимательно посмотрел на бледного ассистента. – Что там стряслось?
– Я пришел сказать, – Тамаз едва сдерживал дрожь, – что отказываюсь принимать экзамен. Поручите это дело кому угодно, и пусть он ставит, что пожелает, а меня увольте, я, слава богу, с завтрашнего дня уже не ваш сотрудник.
Он повернулся и захлопнул за собой дверь.
– С меня причитается, – рассмеялся не теряющий присутствия духа заведующий и сразу разрядил напряженную атмосферу, – избавились от этого сумасброда!
Все свободно вздохнули и заулыбались.
– Давид, сделай милость, сходи в аудиторию, прими экзамен, – обратился Какабадзе к краснощекому, упитанному преподавателю.
– С удовольствием, батоно Нико! – резво вскочил состарившийся в ассистентах математик и кашлянул от удовольствия.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
1
Сценарий обсуждали в кабинете главного редактора. Перед тем как собраться сотрудникам, Мирон Алавидзе включил оба телевизора и, подперев голову руками, переводил внимательный взгляд с одного экрана на другой. Когда все заняли свои места, он выключил телевизоры, и обсуждение началось. В кабинете у каждого было свое место, старшие редакторы рассаживались за длинным столом, а просто редакторы – на стульях вдоль стены и на диване. Отар Нижарадзе всегда устраивался в углу между шкафом и телевизором. Поначалу Алавидзе много раз приглашал Отара занять место за столом, но тщетно, и в конце концов он смирился с упрямством старшего редактора. Главный редактор привык видеть каждого сотрудника на определенном месте и очень раздражался, когда нарушали установленный порядок.
И на сей раз он неожиданно обратился к Отару.
– Товарищ Нижарадзе, пожалуйте за стол!
– У меня имя есть, батоно Мирон! – спокойно отозвался Отар, кладя ногу на ногу.
Главный редактор смешался и побагровел от возмущения.
– Вот именно, попрошу вас к столу, товарищ…
– Отар! – подсказал кто-то.
– Именно, прошу вас, товарищ Отар!
– Не беспокойтесь, батоно Мирон, мне и здесь неплохо.
Алавидзе чуть не взорвался, но сдержал себя, надел очки, приготовил карандаш и посмотрел на сотрудников:
– Надеюсь, все прочли сценарий, подлежащий обсуждению…
– Прочли! – громко ответили одни, другие просто кивнули.
– Вам понравился, не правда ли?
– Давно у нас не было такого сценария! – сказала девушка с выщипанными бровями на загорелом до шоколадного цвета лице.
Вид этой девушки вызывал у Отара ироническую усмешку, хотя он совершенно спокойно относился к ее вздорным выступлениям. А эта девица, как признавался сам Отар, потешала его тремя «пунктиками» – ветреностью, бестолковостью и претенциозностью.
Отар Нижарадзе давно заметил, что во время обсуждения сценариев у главного редактора активней всех выступали бездари. Они говорили высокопарно, витиевато и пылко. Временами глаза их вспыхивали от искреннего восторга. Сравнительно умные люди редко ввязывались в спор, Отар же никогда не высказывал своего мнения, понимая всю бесполезность говорильни в кабинете Алавидзе. Толочь воду в ступе не было желания. Если главный редактор настаивал, чтобы он высказался, Отар говорил, что на ум придет. Его выступления были ироничны, содержали скрытый смысл. Все хорошо знали об этом и слушали его с особым вниманием. Зато главный редактор не выносил Отара Нижарадзе. Несколько раз он жаловался директору, прося избавить его от «нахала», но всякий раз в ответ слышал, что Нижарадзе самый талантливый в отделе и его необходимо использовать в полной мере.
Мирон Алавидзе знал, что Нижарадзе пишет рассказы, даже читал в журналах некоторые из них. Знал и то, что рассказы тепло встречены критикой. Ему же они не нравились, но об этом он никому не говорил и делал вид, будто только краем уха слышал о причастности Нижарадзе к литературе, словно хотел уязвить молодого сотрудника своим равнодушием. Однако Отара нисколько не интересовало и не беспокоило мнение главного редактора о его произведениях.
Инициативу, как обычно, захватила в свои руки загорелая девушка.
– Какие пассажи, какие символы! – тараторила она. – Особенно примечателен и многозначителен эпизод, когда дети ставят в жерло брошенной на берегу моря пушки букет полевых цветов, а сами бегут купаться…
Главный редактор был в восторге от сценария. Поэтому он с нескрываемым удовольствием слушал сотрудницу и удовлетворенно выводил на листе бумаги какие-то узоры.
– Главное даже не в этом, – прервал он вдруг выступающую, – главное в сценарии все-таки бомба. Точнее, снаряд. Все остальное – частные пассажи. Добротные, более того, высокохудожественные, но всего-навсего пассажи. В постановке основной упор необходимо перенести на снаряд. То есть на бомбу. Итак, дети нашли снаряд. Они не подозревают, что держат в руках адскую машину смерти. Они ковыряют снаряд проволокой, бросают его в костер. В любую минуту может произойти взрыв. И именно здесь надо напрячь внимание зрителей! – Главный редактор вскочил, сдернул очки и кинул их на стол. Глаза его восторженно сияли. – Здесь надо создать такую ситуацию, чтобы зрители тряслись от ужаса.
Мирон Алавидзе был так возбужден, точно верил в сиюминутный взрыв. Он обвел глазами сотрудников и остановил взгляд на Отаре Нижарадзе. Тот сидел все так же невозмутимо. Невозмутимо и безразлично. В руке он вертел сигарету.
«Только бы закурил, больше мне ничего не надо, только бы закурил, я ему покажу», – зло подумал Алавидзе, в упор глядя на Отара.
Отар и не собирался закуривать. Он безмятежно крутил сигарету.
– Да. – Главный редактор вернулся к прерванной мысли и отвел взгляд от Нижарадзе, в надежде, что тот закурит. – Весь упор следует перенести на этот момент. В конце, когда напряжение достигнет кульминации, дети спокойно разберут снаряд и поставят в него букет полевых цветов. Неожиданный и символический финал – дети превращают снаряд в цветочницу.
Произнося последние слова, главный редактор покосился на Нижарадзе, сидевшего сбоку. Потом вдруг повернулся и впился в него взглядом. Отар так и не закурил, мало того – вынул пачку и сунул туда сигарету.
Обманувшись в своих ожиданиях, главный редактор опустился в кресло и надел очки. Возбуждение и пыл улеглись. Утомленный и безучастный, сидел он в кресле, не спуская глаз с Отара.
– Каково ваше мнение, товарищ Отар, вам нравится сценарий?
Отар лениво встал со стула, скрестил на груди руки и патетически начал:
– Не стану скрывать, батоно Мирон, я давно не получал такого удовольствия.
Мирон Алавидзе был человек отходчивый, слова старшего редактора умилили его. Он снял очки, протер глаза платком, удобно устроился в кресле и благодарно посмотрел на Отара. Сейчас он был готов все простить строптивому молодому человеку, даже курение в кабинете.
– Вы абсолютно правы, батоно Мирон. Автор сценария средствами кинематографии и остроумной символикой сумел добиться напряжения и динамичности. Когда я читал сценарий, у меня родилась одна мысль, которая четко оформилась после вашего выступления. Может быть, она привлечет ваше внимание…
«Какой чудесный и талантливый парень, если бы только не был таким странным», – подумал главный редактор и, довольный, называл сейчас странным то, что в другое время считал наглым и безобразным. Алавидзе хотелось показать старшему редактору, с каким вниманием он прислушивается к его словам. Склонив голову, он подпер рукой подбородок.
– В сценарии представлены миролюбивые дети. Убедительно раскрыты их стремления, чистота их нежных душ. Но на свете есть и другие дети, воспитанные в милитаристском духе. Может быть, стоит рассматривать этот сценарий как первую серию фильма. Или первую часть, что в общем одно и то же. Пригласим сценариста и закажем ему вторую серию или часть. Если в первой серии или части дети находят снаряд и превращают его в вазу, то во второй серии или части воспитанная в духе милитаризма детвора находит вазу и изготовляет из нее снаряд.
Мирон Алавидзе ловил каждое слово старшего редактора. Предложение Отара пришлось ему по душе. Прищурив один глаз, он уже представлял на экране некоторые моменты будущего фильма, но тут кто-то фыркнул, кто-то сдавленно прыснул. Наконец сдержанные смешки переросли в громкий смех.
Главный редактор очнулся. Взглянул на собравшихся – все хохотали не таясь.
– В чем дело? – Главный редактор стукнул кулаком по столу и вскочил.
Смех мгновенно оборвался – так разом смолкает расщебетавшаяся воробьиная стая от внезапного хлопка в ладоши.
– В чем дело? – снова взревел Алавидзе и хватил очками об стол.
Отар Нижарадзе, все так же скрестив на груди руки, стоял с простодушным видом, словно не понимал происходящего.
– Вы прекратите строить из себя шута? – Алавидзе трясло от возмущения.
– Почему вы позволяете себе такие выражения, батоно Мирон?
– Потому, что мы собрались здесь решать деловые вопросы, а не хаханьки разводить. Не хотите работать, скатертью дорога! Не уйдете? Выставим, как миленького, я вам обещаю!
Мирон Алавидзе схватил очки. Одно стекло вылетело. В гневе он швырнул их обратно на стол и выскочил из кабинета.
2
Отар Нижарадзе играл спичечным коробком, сидя за своим столом. Он знал, что Мирон побежал жаловаться директору. Вытянув под столом длинные ноги и откинувшись на спинку, он раскачивался на задних ножках стула, ожидая, когда его вызовут.
Отар подкидывал коробок и разглядывал Мзию Ахобадзе. Дымя сигаретой, Мзия, как всегда, что-то усердно строчила. Отар не мог понять, жалеет он эту девушку или презирает. Хотя презирать ее было не за что, но он всегда относился к ней насмешливо.
Мзия Ахобадзе была одной из тех первых тбилисских девушек, которые отважились курить на людях. Отар иронически скривил губы, вспомнив, с каким вызывающим видом курили Мзия и ее немногочисленные сторонницы. Сигарета являлась для них символом современности, европеизации, цивилизации, культуры и интеллектуализма. Более того, символом свободы и протеста против каких-то азиатских догм. Однако их интеллектуальное превосходство оказалось весьма недолгим. Армия курящих девиц пополнялась, а когда за сигареты взялись приехавшие из деревень краснощекие студентки пединститута, курение «обесценилось».
Зазвонил телефон.
Отар снял трубку.
– Попросите Нижарадзе!
Он узнал голос директорской секретарши и, предвидя, что она скажет, поднялся со стула:
– Я Нижарадзе. Иду.
В приемной директора сидело трое мужчин. Отар почему-то решил, что они музыканты. Свободного стула не оказалось, он прислонился к степе, ожидая своей очереди.
– Проходите, вас ждут! – пригласила его молоденькая секретарша.
Отар оглянулся на сидящих, словно извиняясь, и открыл дверь кабинета.
Арчил Гавашели разговаривал по телефону. Он молча указал Отару на стул – проходи, мол, присаживайся.
Отар не спеша подошел к столу, придвинул стул и сел, стараясь не прислушиваться к разговору, но по отрывочным фразам, долетевшим до него, понял, что директора о чем-то просят. Гавашели сосредоточенно слушал, временами произнося только два слова – «да» и «нет».
Отар Нижарадзе искренне уважал Арчила Гавашели, считая его образованным человеком с тонким вкусом. Ему импонировали прямой характер и простота директора. Отару было известно, что и Гавашели относится к нему с симпатией и ценит его талант. Именно благодаря Гавашели он все еще работал на студии. Но была причина, заставлявшая Отара сторониться директора. Он никогда не появлялся в его кабинете без вызова, а встречаясь с Гавашели в коридоре или на улице, здоровался и торопился пройти. У Арчила Гавашели была молодая, очень красивая жена. Много разных слухов ходило о ней, чему, вероятно, способствовало и то обстоятельство, что в последнее время в экспериментальной киностудии заметно увеличилось число известных тбилисских красавцев.
Отар Нижарадзе не выносил сплетников, ему становилось не по себе, когда начинали чернить Манану Гавашели, он не верил, что жена такого человека, как директор студии, способна вести себя предосудительно, пока не убедился сам, что сплетни, к сожалению, не лишены оснований.
Супругу директора студии Манану Гавашели Отар впервые увидел на банкете в честь каких-то иностранных гостей, посетивших студию. Банкет был устроен в ресторане «Тбилиси». Манана издали уставилась на него знойными глазами, и сердце Отара дрогнуло.
– Кто это? – как бы между прочим спросила она мужа.
– Отар Нижарадзе, наш старший редактор из сценарного отдела.
Арчил подозвал Отара и представил его жене. Манана Гавашели протянула свою холодную руку и многозначительно задержала ее в сильной руке молодого человека. Отар взглянул ей в глаза и смешался. Поспешил отнять руку, тревожно оглянувшись на директора, не заметил ли тот. Арчил, увлеченный разговором, даже не смотрел в их сторону.
– Почему я раньше не встречала вас? – улыбнулась Манана.
