Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 46 страниц)

требовал того же, а исполнение наиболее тяжелой службы считал лишь исполнением служебного долга <...> Вместе с тем у него всякая вина была виновата, и он лишь с трудом находил поводы для снисхождения. Я его искренне уважал как цельного, твердого и честного человека, но ему не симпатизировал»⁴⁶⁶.

Отношения Редигера и Павлова стали портиться из-за еще одного обстоятельства: генерал-лейтенант боялся покушений на свою жизнь и перестал выходить из дома и бывать с докладами у военного министра. Такая ненормальная ситуация длилась около полугода – вплоть до гибели Павлова. Доходило до того, что для решения неотложных вопросов сам Редигер дважды приезжал к Павлову, а не наоборот⁴⁶⁷.

Газета «Товарищ» (близкая по направлению к левым кадетам) в статье об убийстве главного военного прокурора сообщает, что он принимал чрезвычайные меры предосторожности. Из здания, где жил генерал-лейтенант (оно принадлежало ГВСУ, располагавшемуся рядом), были выселены все те служащие, которые, на его взгляд, не заслуживали доверия по части благонадежности. Без соответствующего разрешения нельзя было пройти даже во двор. Павлов соединил свою квартиру, расположенную на втором этаже дома, со зданием самого управления специальной галереей и на заботу всегда ходил только по этой галерее. Весь корпус, где находилась его квартира, часто осматривался полицией и дворниками. Вход на чердак по приказу главного военного прокурора был наглухо заколочен⁴⁶⁸.

М. С. Фельдман со слов одного из военных писарей, служивших в ГВСУ, утверждает, что Павлов был крайне придирчив в отношении военной выправки и формы. Якобы бывали даже случаи, когда он останавливал провинившегося писаря и бил его по лицу⁴⁷⁰.

Исследователь военного правосудия 1905-1907 гг. Н. Н. Полянский пишет о той роли, которую играл главный военный прокурор в этой сфере. По каждому из рассматриваемых дел председатель суда посылал в ГВСУ копию обвинительного акта (речь тут, конечно, идет о военно-окружных судах, ибо в военно-полевой юстиции обвинительные акты вообще отсутствовали). А затем прокурор или помощник прокурора в «памятной записке» извещал об исходе дела. Естественно, что у Павлова как начальника всех военных судей имелась полная возможность повлиять на решение суда, дав указание о вынесении максимально жестокого, т. е. смертного приговора⁴⁷¹.

Об одном таком эпизоде, происшедшем, по-видимому, осенью 1906 г., рассказывает в своих воспоминаниях адвокат В. В. Беренштам. Двое уволенных рабочих Ижорского завода Петербурга, не сговариваясь друг с другом, пришли домой к мастеру, явившемуся инициатором их увольнения. Они хотели попросить принять их обратно на службу. Мастер не пожелал слушать рабочих и грубо выругался. Тогда один из них, будучи вне себя от гнева, достал револьвер и выстрелил в направлении мастера. Поскольку – по словам стрелявшего – он не целился и не ставил своей целью убийство, пуля лишь оцарапала мастеру руку. Обоих рабочих задержали и решили предать военно-окружному суду. Беренштам стал их защитником.

И тут в дело вмешался Павлов. Он вызвал к себе помощника военного прокурора Петербургского военно-окружного суда А. А. Адрианова (будущего московского градоначальника в 1908-1915 гг.), председателя суда и дал им указание вынести обоим рабочим смертный приговор. Газенкампф, который мог не утвердить такое решение, находился в отпуске, а с его заместителем Павлов договорился, что проблем с конфирмацией приговора не будет⁴⁷².

Сам Адрианов не хотел казни рабочих и даже приходил домой к Беренштаму с предложением немедленно «заболеть»,

чтобы отложить процесс. Помощник прокурора надеялся, что через некоторое время Павлов успокоится, перестанет настаивать на смертном приговоре и суд пройдет в нормальных условиях. Беренштам согласился, взял у знакомого врача фальшивую справку о тяжелой болезни, и процесс над рабочими действительно отложили. А затем произошло убийство Павлова. Атмосфера в военноокружном суде сделалась менее напряженной, и рабочие получили небольшие сроки заключения⁴⁷³.

Отношение к главному военному прокурору не только революционеров, но и либералов было крайне враждебным. 1 июня 1906 г. Павлов выступал в I Государственной Думе, отвечая на ее запрос о смертной казни. В частности, он заявил, что «до тех пор, пока существует закон, определяющий за известные преступления смертную казнь, военные суды обязаны руководствоваться точным законом и не могут не назначать этого наказания в случаях, определенных законом»⁴⁷⁴.

В этот момент в его адрес как ураган полетели крики и проклятия, раздались возгласы «убийца» и «палач». Лицо Павлова сделалось мертвенно-бледным. Он, разумеется, хорошо понимал, какую бурю общественного негодования вызывает его речь и его личность⁴⁷⁵. Поэтому и прятался от всех в своем жилище.

★★★

Павлов жил в одном из зданий ГВСУ на набережной Мойки, 96⁴⁷⁶. За подъездом его дома начали следить члены ЛБО почти что в полном составе, исключая лишь самого Трауберга (и, наверное, еще Резовскую, ведавшую явочными квартирами). Фельдман так

описывает слежку: «Как бы беспечно фланируя на большом расстоянии друг от друга, мы проходили по Мойке, сворачивали в переулки, шли по Офицерской улице и снова возвращались на Мойку. При этом расстояния друг от друга были так распределены, что за всё время наблюдения один товарищ за другим могли видеть подъезд квартиры ген[ерала] Павлова; получался своеобразный конвейер».

Боевики не сомневались в том, что главный военный прокурор будет выезжать в различные учреждения, и прежде всего к своему непосредственному начальнику Редигеру. Однако прошло десять дней слежки, но никаких выездов зафиксировано не было. Сначала наблюдатели решили, что Павлов уходит из квартиры каким-то другим, необыкновенным путем. Но выяснилось, что никаких запасных выходов из дома нет. Тогда родилось предположение, что он совсем не покидает свое жилище⁴⁷⁷.

О том, что попытки выследить Павлова не увенчались успехом, пишет – правда, не сообщая подробностей, – и Калашников⁴⁷⁸.

Однако Савинков сообщает совершенно иные, расходящиеся с данными Фельдмана и Калашникова сведения: якобы члены ЛБО вначале выследили поездки другого, внешне похожего на Павлова генерала и даже обратились в ЦК ПСР за разрешением организовать на него покушение, думая, что это и есть Павлов. Разобравшись, не без содействия Савинкова, в чем дело, ЦК ПСР отменил эту затею⁴⁷⁹.

Но если всё так и было, почему тогда Фельдман и Калашников умолчали об этом эпизоде? Умудрились оба о нем забыть? Неприятно было вспоминать о своей ошибке? Или, может быть, Савинков пал жертвой чьей-то дезинформации – например, Азефа, заинтересованного в дискредитации ЛБО? В общем, ответов у нас нет, и вся эта история остается не до конца проясненной.

Продолжая наблюдение, члены отряда убедились, что не главный военный прокурор ездит к Редигеру, а наоборот. Стало ясно, что генерал-лейтенант действительно никуда не выезжает. Такой поворот дел ставил под сомнение само существование ЛБО: невыполнение

первого поручения ЦК безнадежно компрометировало отряд. У некоторых боевиков возникло даже подозрение, что кто-то в руководстве ПСР заранее знал всю сложность дела и потому нарочно предложил ЦК поручить его ЛБО.

На всякий случай слежка за квартирой Павлова продолжалась, но, разумеется, без всякого результата. Настроение террористов ухудшалось, они чувствовали, что попадают в тупик⁴⁸⁰.

Калашников получил от Карла задание установить контакт с кем-либо из служащих ГВСУ для того, чтобы узнать распорядок жизни главы ведомства. Послонявшись пару дней около здания ГВСУ, Калашников в пивной познакомился с неким Бобровым (псевдоним), мелким чиновником ГВСУ, который не скрыл в разговорах с новым знакомым, что не любит свою службу, и выказывал сочувствие революции. Первоначально Калашников отнесся к заявлениям Боброва с настороженностью, но со временем поверил в его искренность. Затем Калашников свел Боброва уже с самим Траубергом. Бобров подтвердил, что Павлов почти никогда не покидает свое жилище, а также сообщил, что тот держит около дома большую охрану, редко принимает посетителей и вообще страдает нервным расстройством⁴⁸¹. Таким образом, задача ЛБО еще более осложнялась.

Однако Трауберг всё же нашел выход из, казалось бы, безнадежной ситуации. В середине декабря, приехав к Фельдману в Териоки, он предложил снять отряд с наблюдения за домом ГВСУ и собрать его в общежитии Политехнического института. Там глава ЛБО рассказал, что в поиске альтернативных путей к Павлову он обратился в Петербургский комитет ПСР с вопросом, нет ли у него связей с военными писарями. Ему ответили, что существует целая организация военных писарей, примыкающая к эсерам, а ее руководителем является член ПСР Д. М. Гуменский⁴⁸².

Еще с 1905 г. в писарской среде военных управлений Петербурга начали распространяться революционные идеи. Когда число их

приверженцев стало достаточно велико, появилась мысль объединить распропагандированных в специальный военно-писарский союз. Таковой возник во второй половине 1906 г. и вначале носил беспартийный характер. Но потом, после долгих обсуждений на сходках, решено было войти в состав ПСР, программе которой отдавало предпочтение большинство участников сообщества⁴⁸³.

Принят был устав Союза военных писарей, где декларировались идейные установки и правила внутреннего устройства данного объединения. Последние, в частности, устанавливали, что: 1) союз имеет своих представителей в военной организации эсеров; 2) в каждом военном управлении избирается местный комитет, ведающий делами в своем ведомстве; 3) все комитеты посылают по одному делегату на общее собрание представителей союза; 4) общему собранию принадлежат законодательные функции, и оно также выбирает тайным голосованием Исполнительный комитет (в дальнейшем – ИК) из шести лиц, являющийся центральным органом; 5) ИК заведует деньгами, поступающими в кассу от местных комитетов, доставляет на места литературу и в момент вооруженного восстания, по соглашению с военной организацией, руководит деятельностью всей структуры⁴⁸⁴.

Устав не до конца проводился в жизнь. В ИК входило не шесть, а гораздо больше членов. Далеко не во всех управлениях существовал местный комитет, зачастую имелся лишь представитель союза с доверенными людьми. Всего в сообществе состояли писари 26 управлений, в том числе канцелярии военного министра и Генерального штаба. Наибольшим влиянием и популярностью в союзе пользовался Гуменский, являвшийся секретарем ИК. Этот орган напрямую подчинялся военной организации ПСР и через Гуменского сносился с высшими партийными инстанциями⁴⁸⁵.

Члены союза вели пропаганду среди писарей, нижних чинов и солдат, распространяли среди них эсеровские и революционные издания, передавали в центральные учреждения ПСР разные

секретные циркуляры, сведения о передвижениях войсковых частей и т.п. В перспективе сообщество должно было сыграть активную роль в подготовке и проведении выступления с оружием в руках⁴⁸⁶.

Вернемся к делу Павлова. По свидетельству Фельдмана, Карл встретился с Гуменским, от которого узнал, что в ГВСУ имеется небольшая ячейка военно-писарского союза. Один из ее членов сидел за рабочим столом у окна как раз напротив квартиры Павлова. От этого писаря стало известно, что во дворе дома на Мойке находится большой сад, окруженный высокой металлической решеткой. Главный военный прокурор периодически гулял в саду в определенные часы. Не так давно он прекратил эти прогулки и лишь изредка открывал окно в своей квартире. Потом генерал-лейтенант возобновил свой моцион, но при этом многое изменилось. Он выходил в сад не каждый день, прогуливался не более 15 минут, а иногда ограничивался и пятью минутами. Исчезла также регулярность прогулок – их время никогда нельзя было предугадать⁴⁸⁷.

Газеты, вышедшие сразу после убийства Павлова, уточняют воспоминания Фельдмана. Сад во дворе дома был небольшой: скорее сквер, чем сад. Главный военный прокурор чаще всего выходил на прогулку рано утром – после 8 или 9 часов – и гулял обычно от 15 минут до часа⁴⁸⁸.

После продолжительного обмена мнениями Трауберг предложил следующий план. Прямо напротив здания ГВСУ, на другой стороне Мойки, располагалось Главное интендантское управление, где служил Гуменский. Вход в это ведомство был с переулка и образовывал большую арку, куда выходило много дверей. Там и должен был дежурить с раннего утра до окончания рабочего дня террорист, держащий в руках т. н. разносную книгу (в нее заносили пакеты с нужными бумагами и расписки в их приеме). Когда Павлов выйдет на прогулку, «свой» писарь из ГВСУ по телефону сообщит об этом Гуменскому, а тот спустится вниз и условным знаком известит боевика. После этого одетый в военную форму

боевик проходит через Мойку, входит с разносной книгой во двор ГВСУ, подходит к Павлову и убивает его из револьвера⁴⁸⁹.

Отряд согласился с предложением Трауберга. Приступили к выбору исполнителя акта. Тут, по словам Фельдмана, прения приняли горячий характер. Каждый член ЛБО настаивал, что именно он будет наилучшим террористом. Страсти разгорались, споры затягивались.

Карл выдвинул кандидатуру Николая Егорова – бывшего матроса, участника восстания в Кронштадте 19-20 июля 1906 г. Свое мнение он мотивировал исключительной выдержкой, силой воли и военным прошлым боевика. Трауберг сказал: «Регулярных прогулок Павлов теперь не совершает <...> может быть, придется не раз и не два проходить по двору военно-судного управления, не заставая Павлова на прогулке. Егоров лучше других справится с осложнениями, которые могут здесь возникнуть... Кроме того, <...> под аркой, где придется ждать сигнала <...> может встретиться много военных, которым нужно отдавать честь, и никто из нашей боевки не сделает это так хорошо, как Егоров»⁴⁹⁰.

Согласно Фельдману, ЛБО единогласно утвердил Егорова в качестве исполнителя. Трауберг обещал настоять перед ЦК на выделении отряду 500 рублей, которые предполагалось потратить на покупку хорошей лошади и саней. Планировалось, что после убийства главного военного прокурора Егоров выбежит через калитку на улицу, сядет в сани и будет отвезен на конспиративную квартиру. Все члены отряда были уверены, что ЦК согласится дать необходимую сумму для спасения террориста⁴⁹¹.

Кучером должен был быть Калашников⁴⁹². В своих воспоминаниях о Егорове (написанных по свежим следам, весной 1907 г.⁴⁹³) он сообщает, что решение собрания ЛБО было не совсем таким, как позднее напишет Фельдман. На убийство Павлова шли два человека: Егоров – на первом месте, и Калашников – в качестве дублера. В тот же день они собирались получить мундиры военных писарей, а на следующее утро уже идти на дело. Но необходимую одежду вовремя не принесли, и в связи с этим, а также

с некоторыми другими обстоятельствами покушение отложили. Затем в план внесли изменения: было решено, что Егоров пойдет на акт один⁴⁹⁴.

Кронштадтское восстание 19-20 июля 1906 г. и Николай Егоров

Восстание в Кронштадте оказало прямое воздействие на деятельность ЛБО. Н. Егоров был одним из главных действующих лиц Кронштадта – причем как на стадии подготовки, так и в момент самого выступления. Кроме того, среди организаторов мятежа были близкие к отряду С. Ф. Михалевич и Ю. М. Зубелевич.

Восстание готовилось еще с весны 1906 г. В крепости успешно работали две военные организации – эсеров и социал-демократов, привлекшие в свои ряды множество людей. Были выбраны ротные и экипажные комитеты повстанцев, а потом и гарнизонное собрание, где имелись представители всех частей. Возник Исполнительный комитет (называвшийся также объединенным бюро) из десяти человек. В нем состояли шесть социал-демократов и четыре эсера⁴⁹⁵.

Егоров был одним из матросов, примыкавших к эсерам. Дата его рождения неизвестна. По социальному происхождению он был крестьянином Смоленской губернии, детство и раннюю юность провел в деревне. Потом Егорова взяли в армию, и он попал во флот в Баку. Там Егоров стал свидетелем безобразного обращения корабельного начальства с недовольными суровым режимом матросами, после чего впервые принял участие в каких-то революционных делах. Вскоре его перевели в Кронштадт⁴⁹⁷.

Здесь Егоров почти сразу был выбран представителем от своего экипажа в гарнизонное собрание. Он быстро обратил на себя внимание дельными замечаниями и советами. Егоров с головой

ушел в революционную работу, выступая как организатор и оратор. По словам неизвестного мемуариста, он «был горячо любимым товарищем и вождем; не обладая систематическим образованием, почерпнув случайно только кое-что из прочитанных книг, он знал путь в сердце брата-матроса, умел воодушевить массу волновавшими его самого чувствами и мечтами». Мемуарист добавляет, что Егоров, отличаясь железным самообладанием и крепкими нервами, мог заставить моряков себя слушаться и удерживал их от преждевременных бунтарских действий. Спокойствие, уравновешенность, твердость, отсутствие каких-либо признаков нетерпения, раздражения, испуга, несдержанности были самыми характерными его чертами как революционного деятеля⁴⁹⁸.

Зубелевич, подружившаяся с Егоровым, так описывала свое первое впечатление от его внешности и манер: «...Невысокий, плотно сложенный блондин. Лицо белое, чистое, в челюстях и скулах широкое <...> Глаза большие, голубые, смотрят на свет с какой-то особенной спокойной уверенностью. Во всей его пропорциональной фигуре, во всём облике чувствуется ясная, уравновешенная сила»⁴⁹⁹.

Матрос Е. Сорокин, активнейший участник событий в Кронштадте, охарактеризовал своего товарища в таких выражениях: «Каменный человек. Поперек его никак не пойдешь»⁵⁰⁰.

Неудивительно, что Егоров стал одной из ключевых фигур вооруженного выступления.

Предполагалось, что мятеж сперва начнется на кораблях Балтийского флота, а затем его поддержат в Свеаборге и Кронштадте. 18 июля в крепости узнали о восстании в Свеаборге. Тогда же на адрес будущего члена ЛБО В. Г. Гельме в Кронштадт пришла условная телеграмма, что началось успешное выступление на кораблях всего флота (сведения эти оказались неправильными). На следующий день на гарнизонном собрании эсеры настояли на немедленном восстании, которое решено было начать в 11 часов вечера⁵⁰¹.

Еще ранее обсуждалось, как поступать с офицерами в момент бунта: убивать их или просто арестовывать. Матросы в абсолютном большинстве стояли за убийство. У них, по свидетельству Егорова, были следующие доводы:

«...В живых их (офицеров. – Г. К.) оставлять нельзя, уже по одному тому, что они могут воспользоваться случайной заминкой, дурно подействовать на матросов и забрать их в свои руки. <...> При том же все они были для нас деспотами <...> Мы перебрали их всех поодиночке и не нашли ни одного, достойного нашего доверия и даже простого сожаления.

– Все они враги нам и народу. Не будет добра, если оставим их в живых. Мы должны их убивать без пощады, – закончил свою речь один из товарищей»⁵⁰².

На этот счет велись постоянные споры с интеллигентами – эсерами. Егоров так описывает их:

«...В этом вопросе никак не могли столковаться. Они (эсеры. – Г. К.) настаивали, что офицеров нет нужды убивать, что достаточно их арестовать <...> Убивать же они предлагали только в случае сопротивления.

– А вдруг, – говорили они, – вы убьете сочувствующего или просто хорошего человека? <...>

Мы, однако, стояли на своем...»⁵⁰³

Непосредственно перед мятежом полемика об офицерах возобновилась. Егоров продолжает:

«Предлагалось сделать постановление – не убивать их без крайней необходимости. Мы возражали против такого предложения, заявляли, что у нас уже принято другое решение, но в конце концов, чтобы не тратить времени на бесплодные споры, согласились действовать сообразно с обстоятельствами»⁵⁰⁴.

Настроение у матросов было невероятно приподнятое. Егорову казалось, что наступает великая торжественная минута – начало новой жизни⁵⁰⁵. Такое же воодушевление наблюдалось и у остальных повстанцев. Их лица горели решимостью и верой в победу. Один моряк в безмерном восторге воскликнул: «Наконец-то заря

занимается!.. Скоро наступит день!..»⁵⁰⁶ Странно-причудливо сочетались в этих простых душах романтизм, стремление к прекрасному, светлому бытию и готовность беспощадно убивать всех офицеров как классовых врагов.

Восставшие сначала добились некоторых успехов. Матросы I дивизии захватили цейхгауз и вооружились. Два офицера при этом были убиты, а еще несколько – арестованы. Моряки II дивизии под предводительством Егорова овладели канцелярией одного из экипажей, где также хранилось оружие, и распределили его между собой. Они убили двух офицеров и тяжело ранили контр-адмирала.

Потом повстанцы обеих дивизий, то объединяясь, то разъединяясь, бродили по городу. Они заняли морской арсенал, но там имелись лишь винтовки без патронов. Периодически вспыхивала беспорядочная стрельба. Матросами были ранены три встретившихся им офицера. Вскоре мятежников окружила пехота. Большинство из них были загнаны в казармы экипажей и к 5 (по другим данным – к 10) часам утра 20 июля обезоружены и арестованы. Некоторые (включая Егорова и Зубелевич) сумели скрыться⁵⁰⁷.

Другая группа повстанцев – минеры и часть саперов – захватили оружие и минный городок. Девять офицеров были арестованы, а еще двое убиты в собственных квартирах (один – вместе со своей родственницей). После этого восставшие овладели артиллерийской батареей «Литке» и фортом «Константин», где располагалась крепостная артиллерия. Офицеров на форте арестовали, но никого не убили. Артиллеристы на «Константине» отказались помогать мятежникам. Форт был вскоре окружен пехотой и двумя артиллерийскими ротами. Началась перестрелка. В начале пятого часа утра после пяти-шести залпов шрапнелью повстанцы подняли белый флаг. Затем все они были задержаны⁵⁰⁸.

Об убийствах со стороны участников восстания расскажем подробнее. Начнем с моряков I дивизии.

Капитан 2 ранга Л. Э. Добровольский был убит при следующих обстоятельствах. Подойдя к толпе матросов, он обратился к ним: «Братцы! Опомнитесь, что вы делаете и на какое вы дело пошли, вернитесь к присяге!» В ответ на это один из моряков сказал: «Довольно мы терпели. Много вы нашей крови попили, теперь попьем мы вашу». Добровольский продолжал уговаривать матросов прекратить бунт, повысив при этом голос, за что один из них сильно ударил его по лицу. Потом его начали бить винтовками. Раздался выстрел. Добровольский упал и застонал. Вторая пуля добила его⁵⁰⁹.

Зубелевич, на глазах которой произошло убийство, пишет, что эта смерть произвела на всех тяжелое впечатление⁵¹⁰.

Приблизительно тогда же или чуть раньше погиб капитан 2 ранга Д. П. Шумов. По словам Зубелевич, он был убит за то, что, как и Добровольский, пытался отговорить моряков от участия в выступлении. Всегда доброжелательный и корректный, Шумов обращался к ним просто, без всякого приказного тона. Однако его обезоружили и собирались увести под арест. И тут один из подошедших матросов, испугавшись, что Шумов может дурно повлиять на повстанцев, ударил его прикладом по голове, а затем и штыком. Штыковые удары продолжились – с ним, пишет Зубелевич, торопились скорее кончить, чтобы не мучился⁵¹¹. Содержащиеся в 3-м томе «Книги русской скорби» (издавалась знаменитым монархистом В. М. Пуришкевичем) сведения о том, что Шумова подняли на штыки, а потом прошли по нему всей толпой, не находят подтверждения в опубликованных источниках⁵¹².

Зубелевич так передает свое первое впечатление (обстоятельства случившегося она узнала не сразу): «...Когда я увидела лежащую на земле фигуру, с неловко подогнутой головой к животу, брошенную как собака под забором, меня всю передернуло. То ли самый факт убийства резанул, воочию встало то, о чем до сих пор только отвлеченно думалось, то ли в позе убитого было что-то унизительное, почудилось неуважение к покойнику. <...> Может быть, вынуждены были убить его... И всё-таки...»⁵¹³

Эсерка-интеллигентка Зубелевич, готовившая восстание, не хотела ненужных убийств и лишней крови, но изменить ход событий она была уже не в состоянии.

Моряки II дивизии, как мы уже писали, тоже отличились в этом отношении. В канцелярии, куда они ворвались, находился дежурный офицер штабс-капитан Л. М. Стояновский. Его надо было нейтрализовать, прежде чем он поднимет тревогу. Егоров лично нанес ему несколько штыковых ран, однако Стояновский успел подбежать к окну, чтобы позвать на помощь. Еще несколько штыковых ударов свалили его⁵¹⁴. Помимо Егорова удары нано сил матрос Е. Сорокин. Стояновский умер не сразу, а через пять с лишним часов⁵¹⁵.

Егоров так впоследствии объяснял Зубелевич свою роль и свои мотивы: «Я первый поднял на офицера руку. Это убийство – прямо скажу – не было вызвано ни нашей жестокостью, ни кровожадностью. Мы, матросы, считали убийства офицеров во время восстания необходимыми. Я знал, за что и зачем я поднимаю руку. А за чистоту своих намерений и убеждений я ручаюсь»⁵¹⁶.

Между тем, согласно материалам расследования, Стояновский пользовался симпатиями моряков своего экипажа. «Человек он был очень хороший», «все любили его как отца родного» – таковы их отзывы. Они до самой смерти ухаживали за раненым и приносили ему воду⁵¹⁷.

Впрочем, в воспоминаниях участника восстания Л. А. Ленцнера (писавшего под именем Глебов) содержится другой отзыв о Стояновском. Мемуарист заявляет, что матросы ненавидели его за исключительную грубость и поэтому давно вынесли ему смертный приговор⁵¹⁸.

Выйдя с оружием во двор, бунтующие моряки II дивизии столкнулись с капитаном 1 ранга А. А. Родионовым и контрадмиралом Н. А. Беклемишевым. Контр-адмирал строго спросил о причине сборища и приказал немедленно разойтись по казармам. Из толпы матросов выскочил Сорокин и крикнул: «Стрелять». В спину уходящих офицеров полетели пули. Стреляли сам Сорокин, Егоров, Т. Л. Глебко и Е. С. Лящук. Беклемишева догнали и ударили штыком. Родионов был убит наповал, а контр-адмирал – тяжело ранен⁵¹⁹. Впоследствии он поправился.

Отметим, что, судя по показаниям на следствии лейтенанта В. Г. Буша, Родионов был мягким человеком и либеральным командиром. Он выступал против репрессий в отношении «дерзких» матросов и приходил беседовать с ними с глазу на глаз с целью «разъяснить им всё и тем вылечить зараженных»⁵²⁰.

Выступлением минеров и саперов руководили унтер-офицер Т. Герасимов и эсеры Константин Иванов, П. П. Конаков и А. М. Тер-Мкртчянц⁵²¹. Они хотели избежать крови. Т. Герасимов говорил в момент ареста офицеров в минном городке: «...Убивать не будем!» Затем он еще раз повторил свою позицию, сказав, что убийство кого-либо из воинских начальников «не входит в их планы»⁵²². Правда, при задержании одного из поручиков его дважды – в ответ на резкие слова в адрес повстанцев – ударили

прикладом⁵²³. Но в дальнейшем с арестованными офицерами обращались гуманно и никакого насилия к ним не допускалось⁵²⁴.

На форте «Константин» офицеров тоже не обижали. Константин Иванов угощал их папиросами, а Тер-Мкртчянц дал им горячего чая. Потом, раздобыв карандаш, он предложил задержанным написать письма к родным, чтобы те не беспокоились, и сам вызвался доставить эти послания по назначению⁵²⁵.

Тем не менее, вопреки намерениям своего революционного начальства, именно минеры совершили самые жестокие убийства во время восстания. Это были те эксцессы, которых невозможно избежать при бунте военных низов с оружием в руках.

Первый взвод минеров под руководством матроса М. Алексеева отправился арестовывать командира минной роты капитана А. А. Врочинского и бывшего командира полковника Н. И. Александрова⁵²⁶. Последний получил новое назначение, но еще не успел уехать из Кронштадта. Оба офицера проживали в собственных квартирах⁵²⁷. Один из солдат – А. Якушев – был раньше вестовым (т.е. кем-то вроде денщика) Александрова и имел на него смертельную личную обиду. Он, согласно мемуарам минера В. М. Митрофанова, заявил Алексееву: «Мое дело не причастно к революционному долгу, но должен вам сказать как старшему, что я убью командира и его жену. Они меня мучили всю мою службу. Больше я не могу терпеть и убью. <...> Пусть меня расстреляют, я сам скажу, что я убил»⁵²⁸.

Митрофанов, судя по всему, напутал в своих записках по поводу жены Александрова – речь шла не о ней, а о проживавшей с полковником его пожилой родственнице А. Н. Якоби⁵²⁹.

По рассказу Якушева (в изложении Митрофанова), когда Александров открыл дверь, минер несколько раз выстрелил в него и убил, а затем нашел Якоби и нанес ей штыками смертельные

раны⁵³⁰. Автор статьи в «Книге русской скорби» добавляет к этому, что убийц было несколько, в том числе и еще один бывший вестовой полковника⁵³¹.

Якушев доложил Алексееву: «Хотя вы и не желали, чтобы я убил, но я убил и убил по злобе, исполнил свой долг обещания»⁵³².

Относительно убийства Врочинского источники расходятся. Митрофанов со слов Алексеева сообщает, что капитан был убит, так как не сдался при аресте, а начал сопротивляться и схватил штык одного из солдат. Тогда Врочинского пронзили штыками и добили прикладом винтовки⁵³³.

«Книга русской скорби» дает другую версию событий. Капитана изначально хотели убить и принялись колоть штыками. Его старушка-мать умолила пришедших пощадить сына. Однако, когда минеры уже уходили, Врочинский попытался встать и потянулся за револьвером. После этого ему ударом приклада проломили череп⁵³⁴.

«Книга русской скорби» также рисует в превосходном виде душевные свойства обоих офицеров и Якоби⁵³⁵. Но поскольку там в такой тональности написаны все характеристики, понять, где это правда, а где нет, невозможно.

* * *

После подавления восстания начались суды и казни. Они проходили в три этапа.

Первый – день ликвидации бунта, т.е. 20 июля 1906 г.

Схваченных на форте «Константин» минеров и саперов предполагалось отправить в Кронштадт для следствия и будущего процесса. Однако начальник инженеров крепости генерал-майор В. И. Ракинт получил приказ коменданта генерал-лейтенанта А. А. Адлерберга задержать отправку и «произвести расследование, полевой суд и казнь расстрелянием»⁵³⁶.

Повстанцев препроводили в лагерь инженерных войск. Сюда же были вызваны различные офицеры, составившие суд. Началось скоропалительное следствие. Далее, согласно рапорту Ракинта, произошло следующее:

«Видя, что дело туго подвигается, я вошел в круг арестованных, обратился к ним с увещанием выдать зачинщиков и убийц своих начальников, пригрозив при запирательстве массовым расстрелянием. Это подействовало; немедленно нижние чины минеры начали выдавать зачинщиков и убийц <...> После того были сняты показания, кто на кого указывает <...> снято показание с убийц»⁵³⁷.