Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 46 страниц)

В четверть десятого боевики вместе с Траубергом прибыли на вокзал и разместились в залах ожидания. Когда до прихода поезда Ренненкампфа оставалось полчаса, Калашников направился к платформе: «Было холодно, дул ледяной ветер, всё тело дрожало от возбуждения. Мой внимательный взгляд выхватывал картины: здесь остановится поезд; там по платформе катится толпа людей и железнодорожных служащих. Всё мирно. Внезапно я поразился отсутствию жандармов и шпионов (последних обычно легко было опознать по бегающим воровским глазкам). Где же они? Они всегда слетались, как стервятники на поле боя, задолго до прибытия особы, которую им поручено охранять. „Что случилось? Что случилось?“ – спрашивал я себя. <...> Хотя не было ни малейших признаков ожидания особого генеральского поезда, мы упрямо продолжали ждать... ждать на холоде».

Неожиданно рядом с Калашниковым появился Карл и прошептал: «Иди домой». То ли сведения телеграфиста оказались ошибочными, то ли Ренненкампф отложил свой визит в Петербург. Террористы испытывали чувство неловкости, старались не смотреть друг на друга, словно до некоторой степени были виноваты в том, что генерал не приехал¹⁰⁰⁶.

Они все вернулись на квартиру Калашникова, где техник снял с них опасное снаряжение. Затем Трауберг и Фельдман уехали последним поездом в Финляндию, Калашников и Измайлов остались вдвоем. И как же сложна и противоречива душа человека: у боевиков, только что сознательно шедших на верную смерть, началось прямо-таки настоящее ликование от того, что они остались в живых!

Далее, по Калашникову, происходило следующее:

«– Да, дружище, выпьем! Выпьем за наше возвращение к жизни – и за жизнь! – сказал я бодро, наполняя темно-красным вином два стакана.

Мы чокнулись и опорожнили их одним залпом, после чего сидели молча, пряча стыдливые улыбки. Затем нас обоих одновременно охватило желание говорить, делиться друг с другом забавными историями из нашего прошлого, всякими детскими шалостями. Мы болтали и пили вино, пока не опорожнили бутылку.

Отправляясь в постель, я всем своим существом ощущал сумасшедшую радость от каждого мгновения своей жизни, от своего здорового тела. Измайлов выразил то же чувство, когда, гася свет, произнес меланхолическим тоном:

– Я чувствую себя, как приговоренные к казни, когда они вдруг получили отсрочку. Смерти не избежать, они понимают это, но хорошо, что не сейчас, не сегодня... Да, жизнь кажется человеку прекрасной штукой. Эх, как же чертовски я счастлив сейчас! Хочется не спать, а танцевать и петь. Ты не презираешь меня за это, Сергей?

– Нет, – отвечал я пылко, – за что? Мне тоже чертовски хорошо!

Это была чудная ночь»¹⁰⁰⁸.

Между тем эти люди вступили в отряд по собственной воле, и никто не заставлял их становится террористами-смертниками.

В воспоминаниях Фельдмана – одного из потенциальных убийц Ренненкампфа – эта история опущена. Он пишет, что мысль об убийстве Ренненкампфа у ЛБО возникала еще до поручения ЦК и сам мемуарист даже ездил на разведку в Вильно, где жил генерал-лейтенант. Выяснилось, что он проживает в дачной местности, где посторонних нет и находится много военных и агентов охранки. За Фельдманом началась слежка, от которой он в течение целого дня пытался уйти. В конце концов с помощью разных уловок Фельдману это удалось, но он пришел к твердому убеждению, что убить Ренненкампфа в Вильно невозможно. Поэтому, получив поручение от ЦК ПСР, отряд отказался от него как от невыполнимого¹⁰⁰⁹.

Думается, что Фельдман перепутал последовательность событий и в Вильно он ездил уже после попытки покушения в Петербурге. Калашников сообщает, что через две недели после описанного эпизода стало известно: Ренненкампф был принят императором, а потом уехал в Виленский военный округ, куда выслеживать его мгновенно отправились Фельдман, Карташёва и Измайлов. Однако их усилия провалились, и им с трудом удалось спастись¹⁰¹⁰.

Ренненкампф был назначен командиром расположенного в Вильно 3-го армейского корпуса 27 декабря 1906 г. – с этого времени и могли члены ЛБО дожидаться его в Петербурге. Но выехал он из Иркутска лишь 20 января. Согласно запискам вдовы Ренненкампфа, он действительно представлялся Николаю II в феврале 1907 г.¹⁰¹¹ и прибыл в Вильно только 19 февраля 1907 г.¹⁰¹², т.е. накануне открытия II Государственной Думы, когда

ПСР собиралась временно прекратить террор. Поэтому и поездка Фельдмана в Вильно, скорее всего, состоялась во второй декаде февраля.

По всей видимости, Фельдман исказил события из соображений внутренней цензуры. В сталинские годы у него были основания умолчать о своем прошлом как террориста-смертника.

* * *

В этот же период (конец января – первая половина февраля 1907 г.) у ЛБО возник план убить проживавшего в Пскове генерал-лейтенанта А. А. Адлерберга – усмирителя Кронштадтского восстания 19-20 июля 1906 г. Фельдман съездил во Псков, но, узнав, что Адлерберга переводят на службу в Петербург, отменил покушение. По иронии судьбы в поезде, на котором боевик возвращался в Териоки, он ехал в одном вагоне с Адлербергом. Никаких последствий для обоих это соседство не повлекло¹⁰¹³.

Последним делом, которым занимался отряд до открытия II Государственной Думы, стала неудавшаяся попытка нового покушения на Ф. В. Дубасова, о чем мы уже писали выше. А после открытия Думы ЦК ПСР прекратил – вплоть до ее роспуска 3 июня 1907 г. – центральный террор¹⁰¹⁴. ЛБО на три с лишним месяца остался без работы.

2.5. Критика ЛБО со стороны одного из его бывших членов.

Личность и взгляды Елены Ивановой

Как мы уже писали, среди бумаг Б. И. Николаевского находится небольшой мемуарный очерк¹⁰¹⁵. Мемуарист, не называющий своей фамилии, утверждает, что был членом ЛБО в январе-феврале 1907 г. Его заметка носит резко критический характер в отношении отряда. Пересказывая основные положения этого документа, отметим сразу, что многие оценки и факты, содержащиеся в нем, представляются сомнительными и не подтверждаются (а иногда и прямо опровергаются) другими источниками.

Первый тезис автора данного очерка – непартийный в большинстве своем состав ЛБО. Из десяти членов отряда (вообще-то в начале 1907 г. их было не меньше одиннадцати, но, вероятно, кого-то из них мемуарист мало знал или по каким-то причинам не включил в разбираемый список) якобы лишь двое были людьми, разделявшими позиции ПСР, – сам Трауберг и один из тех, кого впоследствии осудили на каторгу за подготовку покушения на А. Ф. Редигера (т. е. Фельдман или Карташёва). У остальных мотивы прихода в террор не имели ничего общего с эсеровскими. Четверо боевиков пошли в ЛБО вследствие излишка энергии и чрезвычайно преувеличенного мнения о значимости террора для дела революции. Один пришел в отряд, желая отомстить за кого-то из погибших близких людей. Еще двое – разочарованные в жизни романтики, ставящие своей целью красивую смерть. И, наконец, один боевик обозлился на весь мир (включая начальство) из-за своей несчастной судьбы.

Об этом – озлобленном – человеке автор заметки сообщает немало: партийная кличка Пётр, к началу 1907 г. ему было 26 лет, до ухода в революцию он работал почтово-телеграфным чиновником и был уволен после забастовки в октябре 1905 г. Пётр так описывал свою жизнь и причины ухода в террор: «С того момента, как я помню себя, меня не переставали бить – сначала меня бил

Больше никто из членов ЛБО и из числа лиц, соприкасавшихся с отрядом, не упоминает про Петра. Вероятно, он пробыл в ЛБО недолго и, скорее всего, не вернулся в отряд после более чем трехмесячного перерыва в его деятельности (с конца февраля по начало июня 1907 г.). Вообще же наличие людей такого рода в ЛБО было крайне нехарактерно, о чем уже говорилось ранее.

Главная ошибка мемуариста в данном вопросе – лишенная полутонов, максималистская оценочная позиция: для него мощная эмоциональная компонента, делающая человека террористом, напрочь исключает приверженность определенной идеологии. Между тем всё это вполне может сочетаться.

Почти то же самое позволительно сказать и о главе ЛБО. Он ушел в террор во многом из мести за карательные неистовства властей в Прибалтийском крае и даже убивать сперва собирался именно ответственных за это. Идеологию ПСР, судя по всему, Трауберг принимал лишь частично, но в своих суждениях был сдержан, стараясь не вступать в противоречия с партийными установками.

Н. Егоров, убивая Павлова, в основном руководствовался местью за погибших товарищей – участников Кронштадтского восстания. Но при этом нельзя сказать, что он не был эсером по своим убеждениям.

Думается, что, когда речь идет о психологии людей из таких особенных структур, как ЛБО, идеологическая составляющая в принципе не может быть единственным мотивом их деятельности. Для того чтобы идти убивать и потом умирать, нужно иметь страстную натуру, сильные эмоции, а они скорее являются

следствием не партийных установок, а каких-либо жизненных обстоятельств.

Добавим, что два уцелевших члена отряда из состава января-февраля 1907 г. – Фельдман и Калашников – в 1917-1920 гг. приняли активное участие в революции и Гражданской войне в России, занимая эсеровские позиции.

При этом мы вовсе не утверждаем, что среди боевиков совсем не было лиц, чьи воззрения расходились с официальной линией ПСР. Так, Левенсон (о чем писалось выше) действительно не соглашался со многим в программе и тактике партии. Был и еще один «еретик», правда, сильно отличающийся от Левенсона, – В. В. Лебединцев, о котором нам еще предстоит рассказать. Однако он вступил в ЛБО в августе 1907 г.

Таким образом, сведения, сообщаемые автором указанного очерка, недостаточны, чтобы вынести заключение о «непартийности» отряда в первые два месяца 1907 г.

* * *

Второй тезис неизвестного мемуариста отчасти продолжает первую его мысль: руководство ЛБО обвиняется в легкомыслии при зачислении желающих в его ряды.

Для приема в отряд, утверждает автор очерка, требовалось только одно – наличие революционного прошлого. Если оно имелось, то в отряд брались даже 17-18-летние юнцы, и «трудно поверить, чтобы [они] отдавали себе полный отчет в том, что они творили». Автор заметки патетически восклицает: «Дело центрального террора поручалось не людям, продумавшим все существенные вопросы борьбы, людям зрелым в полном смысле этого слова и способным нести большую ответственность, налагаемую на террориста, разбирающимся в жизни, своих и чужих поступках, но – или больным, изломанным жизнью, или неглубоким по природе, или же просто детям».

В качестве примера приводится история появления в ЛБО некоего 17-летнего юноши. В провинции он попадает по эсеровскому делу в тюрьму, где вместе с другими заключенными начинает готовить побег, хотя ему грозит всего лишь высылка за пределы губернии. При попытке бегства арестанты убивают смотрителя тюрьмы и перевязывают стражу. Затем под градом выстрелов часть из них скрывается, а другая – погибает от солдатских пуль. После этого в тюремные помещения вводятся солдаты и стражники,

Скрывшийся юноша – человек пылкий и чрезвычайно энергичный – вступает в одну из областных боевых структур. Пробыв там несколько месяцев, он приезжает в Петербург и тотчас же попадает в ЛБО. Между тем прошлое этого боевика должно было – по мнению автора очерка – оттолкнуть от него: людям с такой биографией не могло быть места в серьезной боевой организации.

Однако этот юноша через несколько месяцев (надо полагать, речь идет о лете 1907 г.) умудрился сделать в ЛБО «карьеру». На общем собрании отряда решено было выделить троих человек, которые составят центр всей деятельности ЛБО. Они будут распределять между собой стоящие на очереди террористические акты и самостоятельно вести дело, докладывая на собрании только его план для утверждения. В особых случаях допускалось одобрение их действий всего лишь двумя остальными членами центра ЛБО. И одним из «центровиков» стал упомянутый юноша.

Ко всему этому требуются подробные комментарии. Во-первых, судя по сходству биографии, неизвестный мемуарист явно имеет в виду Левенсона. Правда, к январю 1907 г. ему было не 17, а 18 лет, но это расхождение не принципиально.

Во-вторых, Фельдман, вспоминая прошедшее в первой половине июня 1907 г. общее собрание отряда, свидетельствует, что в ЛБО действительно были созданы три группы для подготовки к трем различным покушениям и во главе их стали Трауберг, сам Фельдман и Карташёва¹⁰¹⁶. Но ни о какой руководящей роли Левенсона Фельдман не упоминает. Не говорит об этом и Калашников. Так что здесь неизвестный мемуарист – вероятнее всего, из-за плохой информированности – сообщает недостоверные сведения.

И в-третьих, уже по сути дела отметим, что из одного только факта участия Левенсона в плохо организованном побеге совсем не вытекала его непригодность в качестве террориста ЛБО: ведь он, согласно рассказу самого неизвестного мемуариста, обладал боевым опытом, энергией, храбростью, пылким темпераментом. И юный возраст сам по себе тоже не был помехой для вступления в отряд, поскольку в революцию и террор Левенсон ушел задолго до этого и его выбор был абсолютно сознательным. Таково было

время: большинство боевиков – во всех эсеровских боевых группах – были очень молоды. Самому Карлу к началу 1907 г. исполнилось всего лишь 26 лет.

Другое дело, что Левенсон – как следует из записок Калашникова – был сторонником моральной вседозволенности и отрицателем всех тех ценностей, за которые боролся ЛБО. Поэтому его прием в отряд действительно был ошибкой. Однако об этой стороне вопроса неизвестный мемуарист как раз ничего не пишет.

На обвинении руководства ЛБО в легкомыслии при зачислении в отряд 17-18-летних «детей» стоит остановиться особо.

Выше уже описывались правила принятия в ЛБО новых членов – оно производилось исключительно на общем собрании отряда после предварительного изучения личности кандидата. Чтобы зачисление людей в ЛБО производилось механически, исходя лишь из наличия революционного прошлого, без учета личных качеств и революционной зрелости – такого источники (Фельдман, Шнееров, Клапина, Калашников) не подтверждают.

Словно отвечая на будущие упреки в адрес ЛБО, сам Трауберг в своем заявлении на следствии 4-6 марта 1908 г. написал:

«Действительно ли партийные вожаки подхватывают выброшенных жизненной колеей людей, „наструнивают“ их и „пускают“ на террор? Подхватывать террористов не приходится, число их велико. Долго им приходится стучаться в дверь того или другого боевого отряда, прежде чем туда впустят. <...>

Клапина вела долгую и упорную борьбу с товарищами прежде, чем попала в отряд. <...> А сколько времени ждали Лебедева, Синегуб и др[угие] и сколько раз обращались к партийным учреждениям, дабы попасть в среду действующих террористов»¹⁰¹⁷.

Л. С. Синегубу при приеме в ЛБО было 20 лет, Е. Н. Лебедевой – 19 лет. Оба они ничем не подвели отряд. Наиболее юными из остальных к моменту вступления в ЛБО были: Э.-М. Я. Резовская (18 лет), П. А. Воробьёв (18 лет) и Н. А. Макаров (17 лет), а также В. Л. Янчевская (17 лет). О Янчевской, вступившей в ЛБО уже после ареста Трауберга, сейчас говорить не будем.

Резовская, как будет сказано ниже, совершила грубую конспиративную оплошность, едва не приведшую к аресту руководителей отряда. Воробьёв своей невыдержанностью наряду с Н. Лиходедовым сорвал покушение на Дубасова. Так что Трауберг – в общем недурной психолог – действительно мог иногда

ошибиться. Однако во время следствия и суда Резовская и Воробьёв вели себя безупречно, не сказав ничего лишнего.

О Макарове, 13 августа 1907 г. застрелившего начальника Петербургской одиночной тюрьмы («Кресты») А. А. Иванова, подробно будет говориться в соответствующей главе. Здесь только скажем, что Макаров был одним из «образцовых» террористов ЛБО: он безукоризненно вел себя как во время самого акта, так и на следствии, суде и в момент казни.

Подведем итоги. Имеющиеся факты в целом опровергают обвинения автора мемуарной заметки в адрес руководства ЛБО. Ошибки при подборе членов отряда имели место, но система приема лиц в ЛБО не была формальной и легкомысленной.

Третий тезис неизвестного мемуариста – это легкое отношение деятелей ЛБО к человеческой жизни. Он пишет: «В массе своей членами Летучки не поднимался вопрос: „Почему и на каком основании они имеют нравственное право убивать человека? Кто дал им это право?“ <...> Он казался им решенным сам собой и до того очевидным, что ежели б спросить кого-нибудь из этого рода боевиков – <...> он смог бы ответить разве только: „А разве вам это само собой не ясно? <...> Да ведь этот же человек агент правительства, а потому... о чем же здесь разговаривать!..“»

Такое восприятие людей, занимающих административные посты, вело – по мнению автора очерка – к тому, что жизнь любого, в том числе и товарища по отряду, не казалась особо ценной. В качестве доказательства приводится история с гибелью Егорова из-за отказа ЦК ПСР выделить деньги на его спасение. Мемуарист утверждает, что при более глубоком понимании ценности человеческой жизни члены отряда должны были «выйти из него, дабы не принимать на себя тяжелой ответственности за никому не нужную смерть Николая Егорова».

Что касается дела Егорова, то нами уже описывалась реакция боевиков на поведение ЦК ПСР в этом эпизоде: горе и скорбь по товарищу, с одной стороны, и негодование на бездушие ЦК – с другой. Но выйти в знак протеста всем членам ЛБО из отряда (или вообще из ПСР) означало бы бегство с поля сражения, т. е. фактически дезертирство. Это было бы то же самое, как если бы во время войны серьезное боевое подразделение самораспустилось из-за проявлений черствости и равнодушия со стороны

верховного командования. Думается, при таком максимализме любая война была бы проиграна без борьбы.

Если же говорить вообще о «нравственном праве убивать человека», то здесь автор заметки затрагивает самую проблемную сторону революционного терроризма вообще, а не только ЛБО. Отвергнув притязания государства на исключительное осуществление карательных функций, революционеры наделяют себя правом – когда «дремлет меч Закона» – самостоятельно выносить смертный приговор и приводить его в исполнение. Само собой разумеется, это происходит в обход следственных и судебных процедур, а доказательством вины зачастую служат непроверенные слухи, ангажированное общественное мнение, да и вообще «слуги царя», то есть фактически все государственные чиновники, изначально лишены презумпции невиновности. Такое положение дел и вправду ведет к инфляции представлений о ценности человеческой жизни, к ощущению собственной исключительности, к нездоровому азарту игры со смертью (одновременно в роли и охотника, и жертвы), к готовности оправдать любые прегрешения против морали, коль скоро они служат гипотетическому благу человечества.

В главе о Трауберге мы много писали о том, как нелегко давалось ему оправдание террора. Эта позиция была далека от той легковесности, которую приписывает всему ЛБО автор вышеупомянутого очерка.

Н. Колосов, одно время руководивший Летучим боевым отрядом Сибирской области и успешно организовавший убийство в Омске губернатора Акмолинской области Н. М. Литвинова, разочаровался в терроре и решил никогда больше в подобных делах не участвовать. Он пришел к выводу, что террор «ведет к моральному упадку всех причастных к нему», и как на яркий пример подобной деградации указывал на Левенсона. «Все мы

(террористы. – Г. К.) страдаем от психоза самопожертвования», – говорил Колосов весной 1907 г. Калашникову, а в «героизме», воодушевлявшем боевиков, видел «род духовной слабости». Он призывал Калашникова и Резовскую «избавиться от этой болезни и вернуться вместе с ним к нормальному образу жизни»¹⁰¹⁸.

Калашников чувствовал, что Резовская готова согласиться с Колосовым. На самого Калашникова аргументы Колосова тоже произвели немалое впечатление, но, будучи человеком чрезвычайно увлекающимся и раздираемым противоречиями, юный боевик одновременно поддавался и влиянию Левенсона.

Левенсон покорял своим безграничным фанатизмом, несгибаемой волей и железной логикой, свободной от всяких сантиментов. Перед этой логикой, пишет Калашников, отступал почти каждый, кто имел с ним дело. В период кризиса отряда сила сопротивляемости его идеям у некоторых боевиков оказалась гораздо меньшей, чем это, казалось бы, должно было быть. В частности, полностью подпал под влияние Левенсона Измайлов¹⁰¹⁹. И Калашников, летом 1906 г. с возмущением отвергший сходные идеи Зубова, на сей раз во многом признавал правоту Левенсона: «...Мой внутренний конфликт понуждал меня принять его лозунг „В борьбе с врагом оправданы все средства“. Что мог я сказать ему? <...> Мы были подобны разорившимся картежникам, готовым поставить на карту всё, что у них осталось. А последней картой в азартной игре, которую мы вели, было как можно более эффективное убийство»¹⁰²⁰.

Калашников, однако, не был последовательным в своих радикальных настроениях и по ночам, проснувшись от тяжелого сна, часто испытывал ощущение ужаса от жизни, которую вел, и от того, что сулил ему завтрашний день: «Мне хотелось встрепенуться и куда-нибудь удрать, стать обычным человеком <...> Но я не мог. Это казалось мне предательством товарищей и той работы, которой я посвятил себя»¹⁰²¹.

В качестве еще одного примера осторожного отношения членов отряда к террору можно привести Елену Александровну Иванову, вступившую в ЛБО в июне 1907 г. Мещанка по происхождению, она родилась в Казани 11 сентября 1883 г.¹⁰²² С восьми

лет жила в Тифлисе. Ее семья принадлежала к передовому интеллигентному обществу, но при этом была далека от революционного движения. Родители не жалели денег на обучение дочери, которая до поступления в седьмой класс женской гимназии воспитывалась дома. Музыка, театр, частые путешествия с отцом или матерью почти по всей России существенно расширяли кругозор и повышали культурный уровень ребенка¹⁰²³. В своих автобиографических показаниях от 7 марта 1908 г. Иванова вспоминала: «Мне давали всё, что составляет красоту жизни, и учили, как пользоваться этим <...> Детство мое было счастливое и веселое»¹⁰²⁴.

В четырнадцатилетием возрасте Иванова вместе с отцом съездила в Париж. Эта поездка произвела на нее огромное впечатление. Она писала: «...Там, в галереях Лувра, я впервые поняла, что такое красота, поняла, как велик человек! Словно завеса какая-то упала, и передо мной открылся новый, ослепительно прекрасный мир. <...> Шиллер, Тургенев, Белинский – как хороша, как прекрасна может быть человеческая душа! <...> Даже на природу я взглянула другими глазами: во всём такая гармония, красота. Жизнь был.' так прекрасна, а человек так хорош!»¹⁰²⁵

Ивановой захотелось узнать правду жизни во всём ее много образии – снизу доверху. Что такое низ, она увидела, походив по ночлежным домам и трущобам. После этого ей долго не спалось по ночам. Свои выводы она подытожила такими словами: «С одной стороны, видишь, как велик человек, а с другой – как низко он пал, в какую грязь затоптан. <...> Из этого ужасного противоречия родилось во мне то чувство возмущения и обиды за поруганное человеческое достоинство, которое привело меня сюда (в ЛБО и, как следствие, в тюрьму. – Г. К). А вместе с тем

родилась непоколебимая вера в человека, п[отому] ч[то] даже на самом низу я нашла в душе его искру Божью. И эта вера не покидала меня с тех пор; она была моей путеводной звездой»¹⁰²⁶.

Но что нужно, чтобы не дать погаснуть искре Божьей, помочь ей разгореться? Иванова долго искала ответ и пришла к следующему заключению: цель жизни человека – познание истины, а путь к этому – наука и искусство. Она засела за книги, окончила в 1903 г. 2-ю Тифлисскую гимназию и уехала в Петербург продолжать учебу. Здесь она поступила на физико-математическое отделение Бестужевских курсов и училась на них свыше трех лет, до ухода по собственному заявлению 1 февраля 1907 г.¹⁰²⁷

На курсах Иванова первоначально занималась лишь учебой. Отвергала «не только насильственные перевороты или террор», но и «самую мирную деятельность, раз она была нелегальна». Считала, что нельзя достичь ничего хорошего, применяя нечестные средства. Даже чтение нелегальной литературы казалось ей морально вредным, ибо ее приходится читать тайно, «а значит – лгать». Ее политические воззрения не шли дальше надежд на то, что русско-японская война сыграет роль крымской кампании 1853-1856 гг. – вскроет все язвы государственного устройства и побудит правительство к либеральным реформам. При этом она желала победы русской армии и не сомневалась в ней¹⁰²⁸.

А дальше наступило 9 января 1905 г. – знаменитое Кровавое воскресенье. Тогда вследствие массового расстрела мирных демонстрантов погибло, по официальным и, возможно, заниженным данным, 130 человек¹⁰²⁹. Иванову всё это ударило «как обухом по голове» – она «решительно не понимала, что заставляло правит[ельство] так поступать»¹⁰³⁰. Затем последовали назначение известного своей жесткостью Д. Ф. Трепова товарищем министра внутренних дел, серия поражений на Дальнем Востоке. Иванова стала читать книги социально-политической тематики и постепенно пришла к выводу, что самодержавие «никогда не пойдет

на добровольные уступки» и «с грубой, дикой силой борьба возможна только силой»¹⁰³¹.

Однако проблема террора и – шире – революционного насилия мучила ее: «Право на жизнь – это священнейшее право человека. Ни за какое преступление нельзя лишать человека ее, а между тем революция невозможна без убийств с обеих сторон. И искупятся ли все ужасы революции тем, что она может дать?» И лишь после долгих размышлений она пришла к заключению: «...Лучше убивать, чем покорно переносить унижения и оскорбления»¹⁰³².

Походив на митинги и изучив литературу различных партий, Иванова вступает в ПСР, где первоначально выполняет разные технические поручения. Потом какое-то время работает пропагандисткой¹⁰³³. В этот период Иванова окончательно становится убежденной сторонницей террористической борьбы, объясняя: «Ужасы карательных экспедиций, в[оенно]-полевых судов, гибель товарищей способствовали этому»¹⁰³⁴.

При этом она отрицает террор «как наказание и месть» и признает его «только как средство защиты», добавляя: «Средство это крайнее и может быть применено только тогда, когда ничего уже больше не остается делать»¹⁰³⁵.

Для Ивановой также важен тот факт, что террористический акт является следствием ясно выраженной воли народа или – если точнее сформулировать ее мысль – большинства передового общества. В качестве примера она приводит убийство Павлова, заклейменного именем палача еще в I Думе: «Истинно всенародная казнь над безумным злодеем свершилась! Кто не помнит ликования, кот[орое] вызвало это убийство! <...> Если бы я и сомневалась раньше в огромном значении террора, то дело Павлова окончательно разрушило бы все сомнения»¹⁰³⁶.

Но и в этот момент Иванова не изжила свои колебания – они, по-видимому, остались с ней навсегда: «Ведь даже при самом ничтожном участии ты участвуешь в убийстве человека. Что дает именно мне право быть судьей? Достойна ли ты, достаточно ли

чисты побуждения, заставляющие тебя идти на это? Не толкает ли тебя чувство мести, ненависти?»¹⁰³⁷

Тем не менее Иванова решает вступить в боевой отряд. К тому времени она уже немного знакома с Карлом и много наслышана о нем от своих товарищей. Столкнувшись с ним ближе, понимает, что прекрасно с ним сработается. А личность главы боевой структуры играет для нее огромную роль: «Не только как организатор, но и как человек он должен стоять высоко. Чтобы работать вместе, я должна была верить в него, любить и уважать его. Трауберг был таким человеком»¹⁰³⁸.

Путь Ивановой в террор и ЛБО не был прямой линией. «Легкости» в отношении к убийству у нее не было и в помине. Ее решение стать боевиком – тщательно обдуманное и выстраданное, но даже при этом она продолжала сомневаться, понимая всю нравственную неоднозначность террористической практики.

Страстная любовь Ивановой к свободе и неприязнь к любой тирании – это ее искренние и глубокие убеждения. Забегая вперед, отметим, что большинство уцелевших членов ЛБО, включая Иванову, в 1917—1920 гг. противостояли новой, большевистской авторитарной власти.

Рефлексия по поводу оправданности насилия имела место не только у Трауберга, Калашникова и Ивановой. В еще большей степени эта черта проявлялась у «совести отряда» – А. М. Распутиной, вступившей в него не ранее июля 1907 г. Ю. М. Зубелевич свидетельствовала: «Васса (партийная кличка Распутиной. – Г. К.) отдавала себе вполне ясный отчет в том, на что она идет, и не с легким сердцем шла она на него. „Неужели ты не содрогаешься при мысли, что ты убьешь человека, хотя бы врага?“ – спрашивала она молодую подругу (о ком шла речь, неизвестно. – Г. К.), и когда та отвечала, что в такой момент почувствует только радость от сознания исполненного долга, Васса удивлялась и не понимала этого. „Как можно не сознавать ужаса смерти? – говорила она. – Я мирюсь с ним, но всё-таки ужас остается ужасом“»¹⁰³⁹.

Наверное, сложно требовать рефлексии по поводу политических убийств от всех участников борьбы, ведущейся с властью не на жизнь, а на смерть. Но людей, способных к такой рефлексии,

в ЛБО было не так уж и мало, вопреки утверждению неизвестного мемуариста.

Дело историка не судить, а понимать. Но и перед «судом истории» этим людям есть что сказать в свое оправдание. Если при всём своем нравственном идеализме они становились на путь террора, то именно потому, что в общественной и культурной ситуации того времени не могли найти иного решения своих моральных запросов. И они могли бы повторить вслед за Траубергом: «Террорист по природе человек не жестокий. К жестокости его вынуждает правительство. Он хорошо сознает весь ужас и глубоко чувствует всю жестокость террора. Но другого выхода нет, и приходится идти этим путем»¹⁰⁴⁰.

2.6. Будни отряда весной и в июне 1907 г.

Попытки осуществления террористических актов против министра юстиции

И. Г. Щегловитова и министра финансов

В. Н. Коковцова

После роспуска II Государственной Думы 3 июня 1907 г. ЛБО возобновил свою деятельность. До этого в течение более чем трех месяцев члены отряда были предоставлены самим себе: эсеры на время работы Думы прекратили террор.

Относительно Трауберга есть не полностью доказанные сведения, что в этот период он принимал участие в побеге Ю. М. Зубелевич, арестованной 18 декабря 1906 г. в Петербурге.

Зубелевич задержали под именем дочери священника О. А. Насоновой в качестве делегата съезда Всероссийского железнодорожного союза – профессиональной организации, находившейся под сильным влиянием ПСР. У полиции возникли сомнения в подлинности ее документов, но паспорт при проверке оказался настоящим. После рассмотрения обстоятельств дела Особым совещанием при МВД Столыпин 8 марта 1907 г. постановил: «...Подчинить Насонову гласному надзору полиции в избранном месте жительства за исключением столиц и столичных губерний на один год»¹⁰⁴¹.