Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 46 страниц)

помочь ей в распространении нелегальных изданий, когда – в конце января или в начале февраля 1896 г. – повстречалась с ней на квартире одной знакомой.

Вскоре Шулятикова стала ближайшим доверенным лицом Прейс. Шулятикова не только распространяла запрещенную литературу, но и содействовала приобретению заграничной «нелегальщины». служила посредником в передаче конспиративной переписки Прейс. переписывала статьи, предназначавшиеся для печатания в типографии. На квартире у Шулятиковой был устроен книжный склад. Однако в целом ее роль в Группе была скорее техническая, подсобная, а не ключевая.

Благодаря информации, полученной от полицейского агента М. И. Гуровича, за многими членами Группы с февраля 1896 г. установилось плотное наблюдение, в результате чего охранке удалось выследить Лахтинскую типографию и практически всю организацию. 24 июня 1896 г. полиция произвела массовые аресты в нескольких городах. Среди задержанных оказались лидеры Группы – Белевский и Прейс, а также Книпович, Приютов, Смирнов и Фейт.

воззвание, где объявлялось о продолжении деятельности Группы, но оно не было выпущено. Предполагая, что ее скоро арестуют, Шулятикова посвятила во все народовольческие дела М. Ф. Ветрову, вошедшую тогда в Группу, а также Е. А. Дьяконову и В. П. Махновца как лиц, способных помочь ее возрождению.

* * *

О личности Шулятиковой в этот период материалов почти нет. Зубелевич, много общавшаяся с нею осенью 1907 г., сообщает: «Когда она была молоденькой, ее за милый характер звали птичкой щебетуньей. Такой же приветливой для всех, милой оставалась она и до конца жизни»¹⁹⁹⁴.

У Шулятиковой был жених – уже упоминавшийся Махновец¹⁹⁹⁵, ставший впоследствии под псевдонимом Акимов известным меньшевиком. Познакомилась она с ним «в зиму 1895 г.»¹⁹⁹⁶, т.е., видимо, где-то в конце этого года. Детали их отношений неизвестны, однако, будучи в тюрьме, Шулятикова 14 декабря 1897 г. обращалась со следующим прошением к прокурору Петербургской судебной палаты:

«Прошу дать мне свидание с моим женихом Владимиром Петровичем Махновцем. <...> Меня, по всей вероятности, скоро

отправят в Восточную Сибирь, и мне очень тяжело уехать, даже не простившись с моим женихом, с которым я не виделась уже более года и не увижусь еще несколько лет»¹⁹⁹⁷.

Ходатайство было послано в Департамент полиции, который 26 декабря 1897 г. признал его «не подлежащим удовлетворению»¹⁹⁹⁸. Возможно, что Шулятикова и Махновец-Акимов никогда больше и не встречались, ибо всего лишь через месяц-два Шулятикова всей душой полюбила другого человека – И. С. Распутина.

Мятущийся и не до конца сформировавшийся характер Шулятиковой очень выпукло проявляется в документах следствия. Во время первого допроса 24 декабря 1896 г. она не признает свою принадлежность к Группе, но соглашается с тем, что виновна в хранении и распространении нелегальных изданий¹⁹⁹⁹. Показания от 4, 6 и 13 февраля 1897 г. являются предельно откровенными – Шулятикова не только признает свое участие в Группе, но подробно рассказывает обо всём и обо всех, с кем имела дело, умалчивая лишь о роли Махновца²⁰⁰⁰. А в показаниях от 10 февраля 1897 г.²⁰⁰¹ она снова повторяет то, что говорила 24 декабря 1896 г.

При этом в ее объяснениях в феврале 1897 г. не содержится никакого раскаяния. Однако 2 июля 1897 г. Шулятикова направляет письмо товарищу прокурора Петербургской судебной палаты А. Е. Кичину, где заявляет:

«Я более не революционерка и не боюсь в этом признаться. Я рискую потерять всех своих друзей и любовь моего жениха; но я не принадлежу к людям, для которых всего дороже „нас возвышающий обман“, и не могу поддерживать форму, раз содержание исчезло безвозвратно.

Я прошу Вас верить в чистоту моих побуждений. Если б я имела в виду смягчить свое наказание притворным раскаянием, мне бы надо было заявить о нем раньше, а не теперь, когда моя участь, собственно говоря, уже решена. Ведь искренность моих слов Вам докажет моя последующая жизнь: мы с Вами более не встретимся»²⁰⁰².

Через несколько дней (дата на письме неясна) Шулятикова вновь пишет Кичину:

«Сила, более могущественная, чем моя личная воля, заставляет меня отказаться от своих слов – я ни на одну минуту не переставала быть народовольцем, и надо думать, не изменю своих убеждений никогда»¹.

31 июля 1897 г. Шулятикова посылает Кичину третье письмо, где объясняет:

«...В силу некоторых соображений мне надо было возможно скорее начать свою легализацию; средством я выбрала фиктивное ренегатство, а первым шагом – письмо к Вам о перемене моих взглядов. <...> Потери революционного имени я не боялась и не боюсь, т[ак] к[ак] хорошо знаю, что это нисколько мне не помешает; кроме того, я могу его легко восстановить. Людей я всегда найду, а надзор полиции меня не может особенно смущать: неужели же мне не справиться с провинциальной полицией, если я справилась со столичной? <...> Мое отречение, за которым не может теперь последовать скорое фактическое доказательство его фиктивности, кладет пятно на имя Группы, а этого я не желаю»²⁰⁰³.

Вся эта история фиктивного раскаяния не отличалась продуманностью. И если бы Шулятикова не дала этой затее задний ход, восстановить свое революционное имя, да еще при откровенных показаниях, было бы для нее абсолютно невозможно. С подобной историей другого человека – ее будущего мужа Распутина – ей очень скоро предстояло столкнуться.

В общем, оказавшись в заключении, Шулятикова ведет себя не так, как подобало бы убежденной народоволке: дает откровенные показания и едва удерживается от раскаяния – хотя бы и притворного. С учетом ее дальнейшей биографии объяснить всё это можно лишь тем, что она еще не до конца сформировалась как личность и не закалилась как революционерка.

Вполне может быть, что на нее сильно повлияло и поведение ее подруги Прейс, давшей после ареста пространные показания о Группе²⁰⁰⁴. Возможно также, что на психику Шулятиковой оказало влияние самоубийство Ветровой, привлеченной в Группу именно

ею. 8 февраля 1897 г. в Трубецком бастионе Петропавловской крепости Ветрова облила себя керосином из лампы для освещения камеры и подожгла, а 12 февраля скончалась в тюремной больнице от сильнейших ожогов²⁰⁰⁵.

Шулятикова содержалась в Петропавловской крепости с 23 декабря 1896 г. по 19 февраля 1897 г., а затем – до 8 января 1898 г. – в ДПЗ²⁰⁰⁶. Власти не стали доводить дело о Группе до суда и разрешили его в административном порядке. Согласно Высочайшему повелению от 18 ноября 1897 г. Шулятикова высылалась под гласный надзор полиции в Восточную Сибирь на пять лет²⁰⁰⁷.

8 января 1898 г. Шулятикова покинула Петербург и пошла по этапу в Восточную Сибирь. Иркутский генерал-губернатор А. Д. Горемыкин 19 января 1898 г. назначил ей местом ссылки Верхоянский округ Якутской области. 17 мая 1898 г. она вместе с еще одним ссыльным – И. С. Распутиным прибыла в Александровскую пересыльную тюрьму, находившуюся в селе Александровском Иркутской губернии. На следующий день они обратились к Горемыкину с просьбой разрешить им обвенчаться и затем совместно отправиться туда, куда водворят Распутина. 31 мая в связи с болезнью Распутина жених и невеста в новом обращении к генерал-губернатору попросили ускорить их отправку из тюрьмы.

17 июня начальника тюрьмы известили, что Горемыкин не видит препятствий к браку Распутина и Шулятиковой. 18 июня они в общей партии покинули Александровскую тюрьму и отправились в Якутскую область. В тот же день генерал-губернатор заменил место водворения Шулятиковой на г. Олёкминск Якутской области. 5 августа партия ссыльных прибыла в Якутск. 19 августа Распутин и Шулятикова обвенчались, и Анна приняла фамилию мужа. Еще накануне этого события Горемыкин удовлетворил ее просьбу о совместном с Распутиным месте проживания

в ссылке, каковым было назначено село Нижнеколымск Якутской области. В середине сентября 1898 г. супруги уже находились в Нижнеколымске²⁰⁰⁸.

Кем был избранник Шулятиковой, за что он получил свое наказание и при каких обстоятельствах они познакомились?

Иван Спиридонович Распутин родился в селе Мехонское Шадринского уезда Пермской губернии в 1869 г. Происходил из богатой крестьянской семьи: отец имел двухэтажный дом, большой земельный надел и к тому же занимался торговлей. Иван окончил сельское училище, потом Тобольскую гимназию. В разное время учился в Томском, Казанском и Московском университетах на различных факультетах. К осени 1894 г. окончил юридический факультет Московского университета²⁰⁰⁹.

В студенческие годы пришел к мысли, что жить «узким личным интересом невозможно» и «целью жизни надо поставить вопрос о голодных и раздетых». Затем проникся народовольческими идеями и сделался сторонником политического террора²⁰¹⁰. В начале 1895 г. создал в Москве кружок, ставивший целью убийство Николая II во время его ожидавшегося приезда во вторую столицу. Помимо самого Распутина, членами кружка были Т. М. Акимова, В. Д. Бахарев, М. И. Егоров, С. Д. Кролевец и А. О. Павелко-Поволоцкий. Бахарев, будучи неплохим химиком, сконструировал два метательных снаряда. Их даже испытали в пустынном месте, но они показались слабыми, и работу над созданием новых, более сильных бомб решено было продолжить.

Власти изначально знали обо всех замыслах Распутина и его соратников, поскольку новоиспеченные террористы тесно сотрудничали с полицейским агентом 3. Ф. Гернгросс (впоследствии более известной по фамилии будущего мужа – Жученко). С марта 1895 г. за группой велось плотное наблюдение, и, когда все ее связи удалось выявить, полиция приступила к масштабным арестам. 4 мая 1895 г. Распутин, члены его кружка и все лица, сколько-нибудь с ними связанные, были задержаны. Находясь в тюрьме, Распутин и Акимова, не отрекаясь от своих взглядов, дали достаточно откровенные

показания, признавшись в подготовке террористического акта против императора²⁰¹¹. Стоит также добавить, что Распутин состоял с Акимовой в гражданском браке и она имела от него дочь²⁰¹².

Несмотря на всю серьезность дела, оно было решено в административном порядке. 14 февраля 1896 г. по Высочайшему повелению Распутин был приговорен к одиночному тюремному заключению на пять лет с последующей высылкой в отдаленные места Якутской области на десять лет. Тюремное заключение и последующая высылка в Восточную Сибирь на разные сроки явились наказанием и для всех остальных членов группы (кроме Бахарева, умершего в тюрьме от тифа)²⁰¹³.

Почему власти не пошли на судебный процесс с почти неизбежной многолетней каторгой для подсудимых? Думается, что возможными причинами здесь были не соображения гуманности, а нежелание начинать царствование нового монарха громким делом о приготовлениях к его убийству, а также сбережение ценного агента – Гернгросс. Она получила небольшое наказание – пять лет ссылки под гласный надзор полиции в Закавказье²⁰¹⁴. В случае же процесса ее надо было либо отправлять на каторгу за тесное сотрудничество с террористами, либо прямо или косвенно раскрывать как агента, чего жандармы не могли допустить.

Тюремное заключение Распутин с апреля 1896 г. отбывал в Петропавловской крепости, откуда в 1897 г. подал Николаю II прошение о помиловании. После этого его участь была немного смягчена: 27 ноября 1897 г. император распорядился освободить Распутина из тюрьмы и немедленно выслать в Якутскую область на 10 лет²⁰¹⁵. Акимова не простила мужу «подаванчества»

Шулятикова и Распутин познакомились по дороге в Восточную Сибирь: их отправляли одним этапом. Шулятикова, слышавшая о нем и до этого хорошие отзывы как о сильном и волевом революционере, практически сразу же в него влюбилась. Он ни от кого не скрывал, что подал прошение о помиловании, и объяснял свои мотивы. Шедшие с ним по этапу не приняли этих объяснений. Одна Шулятикова полностью оправдывала действия Распутина, заявляя, что разделяет его точку зрения²⁰¹⁷. Напомним, что и сама она совсем недавно едва не поступила подобным же образом, с трудом удержавшись от притворного раскаяния.

Всё это в будущем грозило немалыми сложностями в отношениях молодых супругов с колонией политических ссыльных Якутской области.

* * *

Якутская ссылка была очень тяжела по своим условиям. В конце 1890-х гг. примерно двадцать «политиков» жили в центре Колымского округа Якутской области – г. Среднеколымске. Среди них были супруги Ергины и Акимова²⁰¹⁸. Город представлял собою около сотни юрт и домиков, разбросанных в беспорядке на берегу Колымы и одного из ее притоков. В Среднеколымске не ездили на телегах и вообще не знали колеса, не ели никаких фруктов, не видели в глаза свиней, овец, коз и даже кошек, а также и домашних птиц – кур, уток, гусей. Из домашних животных были только собаки, лошади и коровы.

Большинство домов не имело стеклянных рам, и ссыльные употребляли для окон отмытые фотографические пластины, которыми очень дорожили. Сами же жители с этой целью часто

использовали большие квадратные куски льда, которые нередко таяли.

Отапливались дома камельками, т.е. небольшими каминами, сделанными из жердей, смазанных глиной, а иногда из необожженных кирпичей. Стены домов, изготовленные из тонких лиственничных бревен, зимой промерзали насквозь. Температура в комнате не поднималась выше нуля. Люди вставали поздно, неохотно выползая из-под одеяла. Затем шли топить камелек, пристраиваясь как можно ближе к огню и терпеливо ожидая, пока комната хоть немного прогреется²⁰¹⁹.

Потом начиналась утренняя трапеза. Ссыльный социал-демократ Г. В. Цыперович, проживший в Среднеколымске девять лет – с 1896 по 1905 г., – описывает: «Противный кирпичный чай, напоминающий какую-то бурду; не менее противный, крошащийся в руках ржаной хлеб и лишь изредка кусок якутского масла или кусок копченой рыбы – вот обычное меню нашего внутреннего завтрака»²⁰²⁰.

Обед чаще всего тоже был скуден – суп и кусок вареного мяса или рыбы. Значительную часть дня занимали хозяйственные работы – уборка комнаты, отскабливание льдин, которые появлялись за ночь, заготовка дров, очистка двора от снега, принесение воды из проруби. День зимой длился не более трех-четырех часов, и поэтому всё надо было сделать очень быстро²⁰²¹.

Ссыльные так и не создали коммуну или артель для приготовления пищи, хотя предпринимали такие попытки несколько раз. Поэтому каждый вел свое индивидуальное хозяйство. Однако через какое-то время появилась другая артель, вернее – что-то вроде потребительского кооператива для закупки продуктов, во главе которого встал Цыперович. Благодаря его предприимчивости люди не голодали, поскольку на кооперативные деньги (отчасти в долг) закупались мясо, рыба, рис, черный хлеб и мука²⁰²².

Ссыльные получали от казны небольшую сумму на проживание. На каждого человека выдавалось 18 рублей в месяц. А затем ситуация ухудшилась: жены ссыльных были лишены своего пособия, поскольку их приравняли к добровольно следующим

за своими мужьями. В частности, на семейную пару Ергиных выделялось всего 19 рублей 16 копеек в месяц (т.е. на Л. В. Ергину добавляли только 1 рубль 16 копеек). Естественно, этих денег Ергиным не хватало.

Давать уроки строжайше запрещалось: власти боялись вредного влияния политических ссыльных на население. Особенно следили за этим местные священники, изощрявшиеся в писании доносов. В результате народ в Колымском округе был почти поголовно неграмотным, а ссыльные лишались возможности неплохого заработка.

Некоторые всё же находили возможность зарабатывать. Бывший штурман дальнего плавания И. М. Калашников занялся добычей рыбы и завел целое хозяйство с рыболовными принадлежностями и собаками. Ергин месил ногами глину, лепил кирпичи и, высушив их, складывал из них камельки и печи по заказу местных жителей²⁰²³.

Двое ссыльных с медицинским образованием, врач С. И. Мицкевич (социал-демократ, впоследствии большевик) и Акимов (акушерка), работали по специальности. До приезда Мицкевич в округе восемь лет не было ни одного врача, а имелся лишь фельдшер, страдавший периодическими запоями. Мицкевич сумел заставить работать этого фельдшера и обучил фельдшерскому делу Акимову и еще одного бывшего ссыльного, оставшегося в Среднеколымске. Жена одного из ссыльных, окончившая когда-то в Петербурге фельдшерские курсы, стала помощницей Мицкевича²⁰²⁴.

Вечером жизнь политических ссыльных несколько оживлялась. Они ходили друг к другу в гости, водили беседы, пили чай, играли в шахматы, пели песни, иногда устраивали вечеринки. Впрочем, всё это повторялось изо дня в день, из года в год с одними и теми же людьми, и со временем делалось слишком обыденным и скучным²⁰²⁵.

Центром жизни политической ссылки в Среднеколымске была довольно неплохая библиотека, располагавшаяся в просторном двухкомнатном доме. В ней к концу 1890-х гг. имелось более двух тысяч (позднее – свыше трех тысяч) книг по различным отраслям знания, художественная литература, журналы, газеты. Первым библиотекарем был польский социалист Л. Ф. Янович – бывший узник Шлиссельбургской крепости, по амнистии

сосланный в 1896 г. в Среднеколымск. Потом библиотекой заведовал Ергин²⁰²⁶.

Разумеется, журналы и газеты никогда не были свежими: из европейской части России почта шла в Колымский округ много месяцев и приходила только восемь-десять раз в год. Она вообще играла в жизни ссыльных огромную роль²⁰²⁷. По выражению Цы-перовича, они фактически жили «от почты к почте», «приурочивая свою жизнь к этому великому событию»²⁰²⁸. Только через почту ссыльные получали книги, журналы, газеты, письма и посылки от родных, узнавали уже устаревшие примерно на полгода новости. Это была единственная связь ссыльных с внешним миром²⁰²⁹.

Немудрено, что не все выдерживали такое существование. За 1899-1902 гг. трое ссыльных покончили жизнь самоубийством – Г. Э. Гуковский, И. М. Калашников и Л. Ф. Янович²⁰³⁰. Наибольший резонанс вызвала смерть Калашникова, застрелившегося 26 июля 1900 г. Причиной случившегося стало то, что один из чиновников местной полиции, земский заседатель Колымского окружного полицейского управления В. К. Иванов оскорбил и жестоко избил его. Через месяц с небольшим, 4 сентября 1900 г., этот заседатель был смертельно ранен Ергиным из охотничьего ружья: тот исполнил решение об убийстве Иванова, принятое большинством среднеколымской колонии ссыльных²⁰³¹.

Арестованный Ергин и сами ссыльные настаивали на том, что убийство не было предумышленным, а совершено в состоянии аффекта. Издававшаяся в Иркутске газета «Восточное обозрение», главным редактором которой был бывший народоволец И. И. Попов, в ярких красках описывала самодурство и жестокосердие Иванова. Попов рассказал об обстоятельствах дела относительно либеральному иркутскому генерал-губернатору А. И. Пантелееву,

сменившему в 1899 г. Горемыкина. Пантелеев дал указание судить Ергина гражданским, а не военным судом. При посредничестве Короленко были собраны деньги на адвоката, которым стал П. Н. Переверзев. Выступая на суде, состоявшемся в Якутске 2 апреля 1902 г., он сделал акцент на жестокости Иванова и настаивал на непредумышленности его убийства. Суд согласился с доводами защитника, и Ергин получил всего лишь четыре года арестантских рот²⁰³².

Разумеется, ситуация с погодой, жильем, почтой, книгами и возможностью заработка в Нижнеколымске была еще хуже, чем в столице Колымского округа. А содержание для Распутиных от казны было очень скудным – видимо, таким же, как и у Ергиных в Среднеколымске. К тому же 18 июня 1899 г. у Распутиных родилась дочь Екатерина²⁰³⁴. Естественно, это увеличило материальные и бытовые проблемы супругов. Вероятно, имели место и полицейские придирки, ведь свирепый заседатель Иванов жил именно в этом селе. А он по любому поводу кричал, ругался и нередко занимался рукоприкладством²⁰³⁵.

крайнего Севера – вырастить картофель величиной с грецкий орех. Но всё равно условия жизни Распутиных были тяжелыми. К тому же они были единственными политическими ссыльными в Нижнеколымске²⁰³⁶.

Их положение усугублялось еще и тем, что за подачу прошения о помиловании политические ссыльные (по крайней мере, большинство из них) бойкотировали Распутина. Поскольку Шулятикова отказалась осудить его и вышла за него замуж, бойкот распространился и на нее. Во время родов им никто не помогал – Распутин сам принимал их у жены²⁰³⁷.

Мать Распутиной А. К. Шулятикова в середине января 1901 г. подала прошение Николаю II о смягчении участи Анны, где заявляла: «Сплошная ночь в течение нескольких месяцев, холод, отсутствие надлежащей пищи, крайняя скудость содержания обусловили развитие у моей дочери цинги»²⁰³⁸.

Еще ранее, 10 апреля 1900 г., Распутина была осмотрена приехавшим в Нижнеколымск Мицкевичем, который, выполняя долг врача, нарушил бойкот семьи Распутиных. Он вынес следующее заключение: «...Распутина страдает цингой в тяжелой форме. Для лечения ей необходимо переехать в такую местность, где бы можно в обилии доставать свежие овощи и климат которой был бы более мягкий; этим условиям мог бы удовлетворить Олёкминский округ Якутской области».

Прилагая данный акт медицинского осмотра, Распутин уже на следующий день обратился с прошением к якутскому губернатору с просьбой походатайствовать перед иркутским начальством о том, чтобы перевести его вместе с женой в Олёкминск либо отправить туда одну Распутину с ребенком.

Дело рассматривалось долго. 31 августа 1900 г. якутский губернатор отослал письмо Пантелееву с изложением прошения Распутина, где сообщил, что не видит препятствий к удовлетворению его ходатайства.

Пантелеев в ответном послании к якутскому губернатору от 23 октября 1900 г. также признал возможным удовлетворить прошение Распутина, но всё же ввиду серьезного характера его преступления счел нужным запросить мнение Департамента

полиции. А полицейское ведомство дважды подряд – 4 и 18 ноября 1900 г. – отказало Распутину в совместном с женой переводе в Олёкминск, но разрешило переехать туда одной Распутиной²⁰³⁹.

Далее по каким-то непонятным бюрократическим причинам ситуация снова зависла. Тогда Александра Кузьминична и подала прошение на имя императора. Она писала:

«Зная, что моя и ее семья не могут перенести пребывание в Нижнеколымске до конца срока ссылки ее мужа и что дальнейшее пребывание там равносильно смерти, я в крайне безвыходном положении, желая спасти мою дочь от верной гибели, прибегаю к Вашему Императорскому Величеству Монарху Милосердному и молю не о полном помиловании, а молю лишь о малой доле милосердия и справедливости, молю всемогущим своим словом повелеть перевести моего зятя до истечения срока ссылки в одну из более южных и более благоприятных в климатическом отношении местностей Сибири, где бы жизнь не была неизбежной смертью и где бы моя дочь и ее ребенок могли бы найти надлежащую медицинскую помощь...»²

Ходатайство А. К. Шулятиковой было оставлено без последствий, а Департамент полиции еще раз подтвердил свою прежнюю резолюцию²⁰⁴⁰. Однако потом всё опять почему-то затянулось, и только через год после разрешения властей, 7 ноября 1901 г., Распутина, будучи уже беременна вторым ребенком, отбыла вместе с дочерью из Нижнеколымска в Олёкминск.

30 декабря Распутина прибыла в Якутск. Оттуда 8 января 1902 г. она обратилась к якутскому губернатору с просьбой разрешить ей остаться в Якутске до окончания срока ее ссылки 18 ноября 1902 г. Свое ходатайство она мотивировала плохим состоянием здоровья. Якутский губернатор удовлетворил ее просьбу, и она оставалась в Якутске еще больше года – до конца мая 1903 г. Здесь 13 июля 1902 г. она родила вторую дочь – Наталью²⁰³⁹. Согласно последующему не датированному отзыву якутского губернатора, за время жизни в городе Распутина «ни в чем предосудительном не замечалась и занималась лишь воспитанием своих малолетних детей»²⁰⁴¹.

Таким образом, Распутина в первые несколько лет пребывания в ссылке сполна испытала на себе всё бессердечие и жестокость российского государства, и только в последний год к ней всё же проявили некоторое милосердие. Думается, что впоследствии Распутина вполне могла сказать о себе словами Цыперовича: «То, что пришлось мне перенести в заполярной тюрьме, наложило известный отпечаток на всё мое существо, отпечаток неизгладимый <...> И до сих пор я не могу вспомнить без чувства злобы о том крае <...> и о тех людях, которые послали меня в эту мертвую ледяную тюрьму»²⁰⁴².

Столкнулась Распутина и с другой, не менее отвратительной жестокостью – революционной среды в лице большей части политических ссыльных. Тут можно было озлобиться на весь мир – не только на власть, но и на революцию и вообще на всех людей. Именно это произошло с самим Распутиным, который, вернувшись после амнистии октября 1905 г. из Нижнеколымска к себе на родину – в село Мехонское, отошел от революции и производил впечатление озлобленного и недоброго человека. А Распутина всё-таки сумела сохранить в себе добрые чувства к людям и веру в грядущее изменение России к лучшему²⁰⁴³.

* * *

Через месяц с небольшим по окончании срока ссылки Распутиной – 23 декабря 1902 г. – Особое совещание при МВД постановило: «воспретить Распутиной <...> жительство в столицах и столичных губерниях в течение пяти лет, считая срок с 18 ноября 1902 года»²⁰⁴⁴. Ожидая парохода, Распутина прожила в Якутске еще полгода после указанной даты. Наконец 26 мая 1903 г. она с детьми навсегда покинула Якутск. С 28 июня 1903 г. Распутина поселилась в имении Ново-Никольское Малоярославецкого уезда Калужской губернии, принадлежавшем ее родственнику И. П. Чарушникову. Заработка у нее там не было, средства к существованию присылала мать²⁰⁴⁵.

За Распутиной осуществлялся негласный полицейский надзор. Калужский губернатор 17 июня 1904 г. сообщал в Департамент полиции: «...Образ жизни Распутина ведет уединенно и держит себя скромно, воспитывая своих детей, местного знакомства ни с кем не ведет <...> Дурного влияния на окружающее население со стороны Распутиной не замечается»²⁰⁴⁶.

Более интересный отзыв дал 7 июля 1904 г. начальник Калужского ГЖУ: «Распутина – крайне неразговорчивая женщина, горда, а при сношении с лицами, состоящими на коронной службе, держит себя формально и без предъявления надлежащих бумаг или оснований того или иного требования никаких ответов не дает. Дурного влияния Анны Распутиной на окружающее население не наблюдалось»²⁰⁴⁷.

Еще раньше, 29 марта 1904 г., Распутина отправила ходатайство министру внутренних дел В. К. Плеве со следующей просьбой: «...Разрешить мне жительство в Москве и Московской губернии, чтобы я могла собственным трудом прокормить себя и детей и в случае болезни или другого несчастья иметь бы около себя близких родных людей»²⁰⁴⁸.

Напомним, что вся семья Шулятиковых еще с 1882 г. жила в Москве.

Несмотря на относительно лояльные отзывы о Распутиной калужских властей, управление московского генерал-губернатора 21 августа 1904 г. выступило за отклонение ее ходатайства. Основания: политическая неблагонадежность ее родственников – брата, сестры и самого хозяина имения в Ново-Никольском – Чарушникова; весьма серьезная преступная деятельность Распутиной в прошлом и сомнение в ее благонадежности в настоящем, так как она, «не выражая ныне ни малейшего раскаяния», «едва ли могла отрешиться от своих преступных убеждений»²⁰⁴⁶. В результате прошение Распутиной было 2 сентября 1904 г. оставлено без последствий²⁰⁴⁹.

В ожидании ответа Распутина вернулась в Ново-Никольское и, взяв с собой заболевшую дочь, повезла ее в Москву для лечения. По приезде 22 сентября она подала московскому генерал-губернатору великому князю Сергею Александровичу ходатайство о разрешении жить в Москве с больной дочерью. Однако по настоянию полиции ей пришлось в тот же вечер покинуть Москву²⁰⁵².

Казалось бы, с этого момента имя Распутиной должно было навсегда исчезнуть из истории революционного движения. Мать двоих маленьких детей, желавшая прежде всего прокормить их честным трудом, в принципе не могла сделаться активной революционеркой и тем более террористкой. Возможно, она и сама так думала в то время. Однако всё сложилось иначе.

В 1905 г. у Распутиной постепенно вызревает мысль вернуть-ся к активному участию в революции. Препятствие здесь было только одно – дети.

Юлия Зубелевич, много общавшаяся с Распутиной осенью 1907 г., свидетельствует о том, что она любила детей «так горячо, как не всякая мать умеет любить». Еще со времен ссылки они были для нее «единственным светлым лучом», «самым дорогим и святым сокровищем». Само их присутствие было «бесконечной радостью» и скрашивало, особенно в ссылке, ее тяжелое, полное страданий и забот существование²⁰⁵⁵.

Распутина не могла удержаться от слез, вспоминая о детях. Особенно много рассказывала о младшей дочери – «голубоглазой, кудрявой, беленькой девочке», «вспоминала ее голос, интонацию его, когда девочка подходила к плачущей матери и, обняв ее ручонками, нежно ласкалась и говорила: „Мамочка, миленькая, хорошенькая, золотенькая, моя славненькая, славненькая... Ты не будешь плакать, хорошо? Не будешь, не будешь?“ <...> Она взбиралась к ней на колени, вытирала ручонками слезы и не успокаивалась до тех пор, пока мать не улыбалась в ответ»²⁰⁵⁶.

Летом 1907 г. (в конце июля или в августе), уходя на террористический акт, не состоявшийся по независимым от ЛБО причинам, Распутина со слезами на глазах скажет Траубергу: «Поцелуй от меня детей моих, я очень люблю их, скажи им, что мамаша о них думала, стоя на табуретке с петлей на шее»²⁰⁵⁷. Акуратер пишет: «Я видел ее письмо, которое она оставила Т[раубергу], когда поехала в Петербург. Там было о детях, о последнем поцелуе им, о том, как сильно она их любит, но с чувством радости и счастья идет на смерть, чтобы ее дети могли жить в светлой и свободной стране, чтобы они никогда не познали стыда рабства и ужасного человеческого унижения и бесправия»²⁰⁵⁸.

Нужны были очень веские основания, чтобы отдать – даже в самые лучшие руки – столь обожаемых дочерей. Распутина говорила Зубелевич: «Я сознаю <...> что мать имеет право пожертвовать детьми только ради большого дела». К тому же, по наблюдению

мемуаристки, в Распутиной уже «не было порыва энтузиазма, свойственного молодости», и второй раз она шла в революцию не по увлечению, а по глубокому убеждению²⁰⁵⁹.

Впрочем, представляется, что эмоциональная составляющая всё равно играла решающую роль в новом повороте ее судьбы. Так, Распутина находилась в Петербурге в день Кровавого воскресенья 9 января 1905 г., и происшедшее могло произвести на нее очень сильное впечатление. Тяжелые годы заполярной ссылки тоже требовали отмщения. Образ погибшей подруги – Ветровой, – которую сама Распутина вовлекла в революционный водоворот и за гибель которой несла определенную моральную ответственность, наверняка стучал в ее сердце. Наконец, воспоминания о проявленной в 1897 г. слабости, следствием которой явились откровенные показания и едва не случившееся притворное раскаяние, могли стимулировать желание на сей раз пойти до конца в своем революционном протесте.