Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 46 страниц)

«Расцеловавшись со всеми присутствовавшими – и знакомыми, и незнакомыми, она с заразительным хохотом стала рассказывать о приключениях в пути, вся раскрасневшаяся, возбужденная.

– Что, устала? – спрашиваю я только что прибывшую. – Хочешь отдохнуть?

Она как расхохочется.

– Я есть до смерти хочу. Ради Бога, чего-нибудь, хоть корочку черного хлеба. А отдыхать я не пойду: я людей хочу видеть, людей!»¹⁵⁵⁰

Примерно две недели жила Рогозинникова у Пименовой. Радовалась свободе, наслаждалась осенней природой, собирала грибы. Писала Эскиной: «Под ногами в буквальном и переносном смысле – гранит. Кругом светло, ясно, просто и тепло»¹⁵⁵¹.

Городок был сонный, люди в нем – вялые. Однако, по описанию Зубелевич, всё изменилось с появлением Рогозинниковой: «Что с ними (людьми. – Г. К.) сделала Толя, уму непостижимо. Оказалось, в этих людях много веселости, много жизни. Только никто не умел заметить этого, не мог вызвать эту жизнь. Явилась Толя, и люди в ее обществе оживали, делались другими».

Душой общества всегда была она сама. Пела, играла на пианино, дурачилась, могла поговорить и на серьезные темы. Спешила поделиться своими мыслями и переживаниями, накопившимися за время тюремного заключения¹⁵⁵².

Она быстро стала своим человеком для всех окружающих. Восхищал и ее прекрасный, природой поставленный голос. Еще в консерватории ей сулили заграничную поездку, и теперь многие советовали ехать в Италию, в Милан, и продолжить там обучение пению.

Несколько раз приезжал к своей жене Мизеров, другие близкие люди. Все они противились желанию Рогозинниковой уйти в террор. Всеми доводами убеждали отправиться за границу, отойти на какой-то срок в сторону – чтобы всё взвесить и выбрать свой путь. Просили не принимать немедленно непоправимого решения. Рогозинникова никому не давала окончательного ответа, но внутренне уже всё взвесила и решила¹⁵⁵³.

Она связалась с ЛБО и ждала, как отнесутся в отряде к ее предложению. И в один из вечеров знакомиться с ней приехал не кто-нибудь, а сам Трауберг. Зубелевич свидетельствует: «Она держала его за обе руки и такими безмерно счастливыми глазами

смотрела на него, таким дрожащим от полноты чувства голосом говорила с ним!»

Карл выслушал ее рассказ и в тот же вечер пообещал через некоторое время прислать за ней своего человека^1.

Почему-то все думали, что это будет нескоро. Но уже в середине последней декады сентября за Рогозинниковой приехала женщина – представитель ЛБО (возможно, это была Елена Иванова). Вернувшись с прогулки и увидев у Зубелевич гостью, Рогозинникова сразу всё поняла:

«– Это за мной? Да? Да? – не мучьте меня, говорите скорей!

– С чего ты взяла? Нисколько!» – отшучивалась Зубелевич».

«– Нет, неправда, неправда!»¹⁵⁵⁴

Наконец приехавшая объявила о цели своего визита. Началась суматошная подготовка к отъезду. От избытка чувств Рогозинникова никак не могла причесать свои длинные волосы – «они как нарочно ее не слушались и вываливались, непослушные, из-под пальцев». Она пыталась и не могла выразить свой восторг, «потому что места для него в груди положительно не хватало, и <...> порой казалось, что она задохнется от его изобилия». Ее поторапливали:

«– Толя, опоздаешь к поезду! <...>

– Нет, нет, не опоздаю, – ни за что не опоздаю, – завертывая волосы, смеясь, ликуя и страшно торопясь, говорит Толя. – Ни за что, ни за что. К солнышку опоздаю! Да разве это можно – солнышко ведь, солнышко увижу, – и она подпрыгнула».

Через мгновение, простившись со всеми, Рогозинникова выбежала из комнаты. Зубелевич продолжает: «Мы вышли на улицу проводить ее, а она, боясь опоздать, бежала, поминутно оглядываясь, кланяясь, придерживая шляпу, которая качалась от бега и от ветра. Вот еще раз оглянулась она, послала нам последнюю улыбку, последний взгляд и скрылась за углом»¹⁵⁵⁵. Никому из провожавших, кроме Зубелевич, не довелось ее больше увидеть.

Накануне этого дня Рогозинникова написала Эскиной: «Как хорошо жить, когда нет собственного эгоистического „я“, когда „я“ принадлежит не самому себе, а всему человечеству»¹⁵⁵⁶. Она шла в отряд как на праздник, хотя пребывание в нем почти неизбежно вело к быстрой смерти.

***

Рогозинникова поселилась на одной из дач, где проживали члены ЛБО – в частности, Распутина, Синегуб и Лебедева. Туда часто приходил Трауберг¹⁵⁵⁷, бывали В. В. Лебединцев¹⁵⁵⁸ и Иванова¹⁵⁵⁹. Акуратер говорит, что эта дача находилась в уединенном лесном месте между Келломяками и Куоккалой¹⁵⁶⁰.

Рогозинникова прожила там примерно три недели – с середины 20-х чисел сентября по 15 октября 1907 г. Впечатление, произведенное ею на обитателей и гостей «домика» (термин их самих), было незабываемое.

Зубелевич свидетельствует: «Домик был маленький, комнатки точно игрушечные, убранные зеленью; на стенах портреты террористов; на столе книги, цветы. <...> Пахло деревней (стены были деревянные), лесом, вообще чем-то не городским, чем-то свежим и чистым. И они (обитатели дачи. – Г. К.) были тоже какие-то необыкновенные – свежие, «незамусоренные»...»¹⁵⁶¹

До приезда Рогозинниковой в доме обыкновенно царила нервная, напряженная атмосфера. Причину этого поясняла Клапина: «...Рядом – браунинги, не сегодня-завтра – виселица. Мы отрезаны от всего живого, даже от партийных товарищей, а душа наша питается мыслью об „убийстве“, день мы проводим „на слежке“. Мы охотимся на людей»¹⁵⁶².

И вот появилась Рогозинникова. В разговоре с Зубелевич Распутина так описала это событие: «Вошла она к нам живая, опьяненная радостью, что наконец она „у дела“, что близится ее счастье. С первой же минуты нам показалось, что не новый человек к нам пришел, а вернулся старый, давно жданный друг. Она изливала свое восхищение всем – и предстоящей жизнью, и людьми, и просила только побольше дела – хоть какого-ниб[удь] дела»¹⁵⁶³.

Эсерка М. С. Юделевская со слов Лебединцева сообщает: «Она влетела, как бомба, радостная, веселая; прыгала, скакала, как ребенок, и старалась развеселить всех. Она говорила, что берется исполнить какое угодно террористическое дело <...> ...В то время как он сидел на низенькой скамейке, погруженный в свою мрачную думу, она, вбежавши в комнату, перепрыгнула через его голову»¹⁵⁶⁴.

Впечатления того же времени отразились в отзыве Ивановой: «Трудно представить себе человека более жизнерадостного и веселого, чем Рогозинникова»¹⁵⁶⁵.

Рогозинниковой дали работу по хозяйству и на кухне. А вечером, когда все легли спать и погасили свет, Рогозинникова запела. Распутина так заканчивает свой рассказ о первом дне пребывания у них Рогозинниковой: «Грустные мотивы в прочувствованной передаче Толи сменялись один за другим <...> Именно здесь, именно среди людей, идущих, так же как она, отдать свою жизнь за страдание людское, ей хотелось говорить о горе, воспетом в любимых песнях. Всё новые звуки рождались, росли и росли, а в унисон им звучали струны в душах. Душа под влиянием прекрасной песни тоже звучала, рвалась, росла, поднималась...»¹⁵⁶⁶

От Рогозинниковой веяло здоровьем, весельем, радостью. Жизнь била в ней ключом. Распутина чуть позже скажет Зубелевич: «Если бы ты только знала, сколько Толя внесла к нам хорошего и освежающего! <...> Это какое-то совсем необыкновенное существо, из ряда вон выходящее, ни с чем не сравнимое и необъяснимое»¹⁵⁶⁷.

Разумеется, не одними лишь дурачествами и пением песен занималась Рогозинникова на даче ЛБО. Она пришла в боевой отряд и должна была научиться метко стрелять. И за три недели интенсивных тренировок сумела стать хорошим стрелком. Зубелевич, видевшая ее на импровизированном стрельбище, вспоминает: «Нельзя было не залюбоваться ею, когда она брала в руки браунинг и, став в позу, прицеливалась. Ни один мускул, бывало, не дрогнет – точно изваяние – брови сдвинуты, глаза пристально глядят исподлобья – точно впились в цель; движение руки

свободное, уверенное. В этот момент она являлась олицетворением гнева – высокого, святого»¹⁵⁶⁸.

Вопрос о необходимости террора, об оправданности убийства царских чиновников давно – еще в ДПЗ – был решен Рогозинниковой. Но каковы были ее мысли о собственной смерти? По свидетельству Зубелевич, Толя сказала: «...Не могу я представить себя уже мертвой: во мне всё так полно, так горит всё, что представить себя не живущей я просто не в состоянии»¹⁵⁶⁹. В другой день, уже совсем накануне акта, она изложила целую миро-воззренченскую концепцию: «...Почему люди несчастны, почему они коверкают свою жизнь, портят ее всеми способами? Почему я счастлива? О, как бы я хотела рассказать им о своем счастье, чтобы видели они, как можно радоваться! Как бы я хотела помочь им сделаться счастливее! Бедные люди. Сколько мучений, сколько страданий. Они мне так дороги, так дороги. Я точно чувствую биение их сердца, точно я свою душу слила с жизнью всех людей, – и живу я уж не узкой своей жизнью, а жизнью всего человечества. <...> Мне не только жаль, положим, русских крестьян и русских рабочих, и не только их я люблю. Нет, мне всех людей жаль. Я всех люблю. У меня столько любви, что ее хватит не только на одно человечество – на весь мир, даже неодушевленный. Я своею мыслью и душой всё охватываю, весь широкий безбрежный свет, и мне кажется, что я буду жить после смерти во всём пространстве. Потому-то смерть меня не страшит. Я не могу представить смерти – напротив, именно благодаря близости смерти душа моя стала такой вместительной. Именно в последнее время мое „я “ слилось со всем миром. И так будет до момента смерти. Значит, умирать я буду с мыслью о своем бессмертии. Может, это дико, но мне кажется, что я буду жить после смерти – ведь буду жить»¹⁵⁷⁰.

И тогда же, навсегда прощаясь с уезжавшей Зубелевич, Рогозинникова пофантазировала о своем посмертном существовании: «Меня первым делом встретит Михаил как его (Бога. – Г. К.) архангел, архистратиг – он у дверей райских стоит. Затем он поведет меня дальше. Вот уж я там дурь-то подниму – всех святых взбудоражу – да и самого дедушку не пощажу: взъерошу ему волосы»¹⁵⁷¹.

Во многом схожие с Зубелевич свидетельства о Рогозиннико-вой оставил Акуратер. Он пишет:

«Когда я ее увидел первый раз, мне показалось, что я вижу маленькую нежную девочку. Во дворе нашей дачи были маленькие котята, и я видел, как Р[огозинникова] несла одного в ладонях, умилялась, разговаривала с ним и смеялась так звонко, светло и свободно. Она светилась как день, была живой, журчащей, как ручей. Мы называли ее Медвежонком...»¹⁵⁷²

«Она была средней комплекции, нежная и гибкая, полногрудая, с открытым, всё время улыбающимся лицом, выражавшим искренность и сердечность. Самым замечательным в ее облике были глаза – нервные, живые. <...> Необычайно густые шелковые черные волосы требовали длительного ухода за собой, и казалось, что они слишком тяжелы для ее легкой, грациозной головы.

Как любили ее все мы, кто жил тогда на даче! Но не изобилие женственности, как вы могли бы подумать, привлекало нас в ней. Нет, нас очаровал ее дух – устремленный к свободе, полный предощущения грядущих дней и благодати человеческой доброты. Когда она говорила о своем призвании, было что-то религиозное в ее экзальтации, что-то святое, преисполненное гуманности и сердечности; а женская красота лишь придавала ей особое очарование».

По мнению Акуратера, Рогозинникова была необычайно талантлива:

«Когда я вспоминаю, как она пела, вся охваченная мелкой дрожью, мне кажется, что перед этим пением блекнут самые лучшие певцы в мире. Я уверен, что, останься она в живых, никто в Европе не мог бы сравниться с нею. Я лишь однажды слышал ее голос свободным, полным, раскрепощенным – и это было при прощании...»¹⁵⁷³

Акуратер говорит, что незадолго до террористического акта Рогозинникова ездила в Петербург «за новостями» и по возвращении была в приподнятом настроении:

«Она купила целую охапку роз – темно-красных ароматных роз. Обхватив ее руками, она выглядывала из гущи лепестков, восклицая: „Я привезла вам розы!“

Казалось, что аромат роз смешан с ее собственным радушием. Тихонько напевая, она наполняла цветами вазы и орошала водой лепестки и листья. Мы сфотографировали ее в этот момент, чтобы сохранить таким образом память о ней. Но это было излишне. Я давно потерял ее фотографию, но Она <...> живет во мне: прекрасная, подлинно живая, неизменная.

Наступил вечер. Мы гуляли по морскому берегу и вели разговоры – такие, какие ведутся в великие, решающие минуты. Вечность осеняла эти едва произносимые слова... Тогда же я понял, что во вселенной есть по крайней мере одна неумирающая вещь – красота, будь то красота плоти или духа. Мы вернулись на дачу, окутанную тихими, печальными сумерками северной поздней осени. Во дворе у собачьей конуры резвились длинношерстые щенки. Она взяла на руки одного из них и прижала его к груди. Он запутался в ее сияющих длинных черных волосах, и она весело рассмеялась – так ясно и радостно скачет по камням озаренный солнцем ручей. Тепло и счастье бились в ее груди. Никто из нас не думал о том, что близится ее смерть, и она менее всех»¹⁵⁷⁴.

Акуратер воспроизводит мысли Рогозинниковой о жизни и смерти, во многом дополняющие то, о чем поведала Зубелевич:

«„Не имеет значения, сколько лет мы живем, двадцать или сто. Нашу способность жить истощает не количество прожитых лет, но интенсивность их проживания. Можно в одно мгновение пережить такое, на что другому потребуется пятьдесят лет. Тем, кому боги даровали возможность сжать в одно мгновение всю сладость жизни, требуется не более, чем несколько лет, чтобы исполнить свое призвание. Я не думаю, чтобы для нас было припасено лучшее время, чем нынешнее. Вот почему не важно, идти таким путем или другим...“

Ее лицо озарялось духовным светом, и мне казалось, что мы созерцаем красоту ее духа, намного более прекрасную, чем красота тела.

Затем, когда наступила полночь и пришло время прощаться, она запела. Я понимал, что никогда не услышу ничего подобного. Стоя среди нас, она пела „Марсельезу“. Ее прекрасное гибкое юное тело звенело, как колокол, ее свежий голос вздымался с такой силой и с таким великолепием, что казалось, будто самые стены, окружающие нас, поют вместе с нею. Тогда я понял, что

красота искусства может породить тончайшее вдохновение, даруемое Богом и куда более сладкое и прекрасное, чем то, что разлито по чашам Диониса»¹⁵⁷⁵.

***

Возвращаемся к запискам Зубелевич. В них, написанных по горячим следам, в 1908 г., прекрасно схвачено именно то, что тяжелее всего воссоздать историку, – живая атмосфера, аромат бытия людей, обрекавших себя на смерть.

В первый же вечер пребывания Зубелевич в домике ЛБО она стала свидетелем прихода Трауберга и его общения с боевиками. Послышались возгласы: «Карл, Карл пришел!», и все присутствующие пошли ему навстречу. Для всех них он был «решителем судьбы». Во-первых, Трауберг отовсюду получал сведения, «определявшие дальнейший ход каждого начинания». Во-вторых, от его выбора и решения зависело «счастье каждого обитателя домика»: благодаря ему они «могли достигнуть желанной цели» – террористического акта с последующей героической смертью¹⁵⁷⁶. Кроме того, он был им бесконечно дорог как человек, уважаем и любим¹⁵⁷⁷ – отсюда проистекало его, по выражению мемуаристки, «двойное обаяние».

Как мы уже писали, Трауберг не имел наклонности к авторитарным, приказным методам руководства. Ему принадлежало последнее слово, но, предлагая наиболее подходящую по его мнению кандидатуру, Карл всегда считался с личными чувствами и стремлениями. Вопреки желанию никому ничего не навязывали. Так, Рогозинникова сначала готовила себя для одного акта, но потом ее переубедили, и только когда она сама согласилась убивать Максимовского – ей дали это дело¹⁵⁷⁸.

Все члены ЛБО были между собой на «ты».

Трауберг обычно приходил на дачу ЛБО в поздний час, когда заканчивались все остальные его занятия. За ужином в присутствии Рогозинниковой часто смеялись. По словам Зубелевич, «Карл, такой замкнутый Карл, у к[о]т[орого], казалось, смех теперь за семью замками, за семью каменными стенами, здесь к[а]к

Е. П. Рогозинникова.1900-е гг.

бы оттаивал, оживлялся, шутил»¹⁵⁷⁹. Заводились разговоры о смерти. На эту тему тоже было много шуток. И лишь Распутина восставала против этого¹⁵⁸⁰.

После ужина Трауберг брал с собой кого-либо из присутствовавших – одного или двух – и удалялся с ними в особую комнату для беседы по душам. Если это общение возобновлялось ежедневно, затягивалось почти до утра и к тому же отношения между Карлом и боевиком становились особенно близкими, становилось ясно: человек готовится к акту.

В описываемый период Трауберг общался в основном с Рогозинниковой. Зубелевич рисует следующую картину: «...Толя сидит пред печкой, опершись рукой о кол. Свет огня падает на ее лицо. Она подняла голову, глаза ее устремились в пространство – задумчивые, серьезные <...> Она обращается к Карлу и что-то ему говорит своим мягким, гармоничным, до чрезвычайности симпатичным голосом».

Общались они долго, до рассвета. Рогозинникова потом рассказывала, что «душа у нее в эти часы вся открывалась – вся, вся до копеечки». Она изливала перед главой отряда «все свои думы», всё, что исходило «из глубины ее сердца». «Для нее эти разговоры были минутами откровения, величайшего и высочайшего наслаждения».

Рогозинникова обожала Трауберга, называла его «Солнышко ты мое ясное», «Стасик мой дорогой». Зубелевич вспоминает: «Нужно было видеть их лица, когда они расходились. Она еще под впечатлением разговора, затихшая, вдумчивая, осененная тихим сиянием. Она, положив руки ему на плечи и уставившись в него просветленным взором, говорит: „Ведь правда, Стасик дорогой, правда ведь?“ Он тоже с бесконечной любовью смотрит на эту дорогую ему женщину. Мне казалось, ч[то] я попала на небо – небо, населенное ангелами. Среди обыкновенных людей не бывает таких отношений»¹⁵⁸¹.

Однажды между членами отряда возникло какое-то недоразумение. Выходили по двое, по трое для объяснений. Судя по всему, обсуждаемый вопрос волновал всех. Общение плохо клеилось. Зубелевич стала свидетелем следующего эпизода:

«– Карл, почему ты не хочешь понять меня? – говорит с оттенком упрека при прощании Васса, и в голосе ее слышатся почти слезы.

– Нет, я понимаю тебя. Но это должно быть так. А теперь пора. Надо идти домой, – говорит неумолимый Карл, прощаясь со всеми.

Васса что-то еще пытается ему говорить, но он не допускает разговора и уходит. Видимо, кто-то из них был неправ. Вероятно, неправа была Васса»¹⁵⁸².

Зубелевич оговаривается, что это единственная тень, промелькнувшая на ее глазах в кругу боевиков. Большей частью их настроение было праздничным и светлым. Распутина мечтала о елке, которую хотела под новый год устроить в лесу, убрать ее свечками и зажечь их. И чтобы она при этом была вся в снегу, вся мохнатая от снега.

Зубелевич возразила:

«– Но ведь снег от свечек растает.

– А и правда. Как же сделать-то? А впрочем, мы свечки в фонари поставим. Тогда и снег не растает, и красиво будет. Разноцветные фонарики только должны быть.

Мы продолжали фантазировать. Наконец расхохотались над своим ребячеством».

И тут Зубелевич пришел в голову вопрос – да будут ли живы все члены ЛБО к новогодней ночи? Она даже нашла в себе силы прямо спросить Распутину об этом. Та спокойно ответила:

«Ведь не все, а всё же в живых кое-кто будет. Ничего, еще елку поставим, <...> да еще какую веселую, последнюю ведь»¹⁵⁸³.

Неизвестно, устроила ли Распутина елку на Новый год, но одного из боевиков уже не было на белом свете к тому времени – Евстолии Рогозинниковой.

Гибель А. М. Максимовского и Е. П. Рогозинниковой

Террористический акт, намеченный Траубергом на 15 октября 1907 г., по своему замыслу был одним из самых масштабных за всю историю отряда. По сути, это было не одно, а несколько боевых предприятий, связанных по цепочке друг с другом¹⁵⁸⁴.

Диспозиция ЛБО была такова.

15 октября, в понедельник, т.е. в день, когда Максимовский с 2 до 3 часов принимал посетителей, Рогозинникова с браунингом в кармане приходила в ГТУ под видом жены брата эсера В. С. Новосёлова. Последний 9 августа 1907 г. был осужден Петербургским военно-окружным судом к 12 годам каторги за участие в экспроприации. После приговора Новосёлов содержался в столичной пересыльной тюрьме. Рогозинникова собиралась просить у начальника ГТУ улучшить условия его заключения^{1. По-видимому, демократизм Максимовского хорошо знали в отряде, так как ни у кого не возникало сомнений, что он примет террористку, не приказав ее даже поверхностно обыскать. Оказавшись лицом к лицу с руководителем ГТУ, она убивала его выстрелом из револьвера.}

Однако это было только начало. Предполагалось, что, узнав о происшедшем, в ГТУ направятся чиновники высокого ранга, включая Драчевского и Щегловитова. Всех их тогда же намечалось убить. Поэтому, застрелив Максимовского, Рогозинникова в качестве условного сигнала выбрасывала браунинг через окно на улицу. В саду напротив здания ГТУ дежурили два боевика – Николай Иванов (единоутробный брат Елены Ивановой) и некий Жорж. Они по телефону извещали Иванову и Распутину, находившихся в разных ресторанах, об успехе Рогозинниковой, сказав: «Билеты куплены»².

Информация о том, что Максимовский убит, передавалась нескольким группам террористов. Первая из них – Леонид

и Масокин. Они дежурили в квартире, располагавшейся над рестораном, в котором дожидалась звонка Иванова. По получении от нее положительного известия молодые люди шли в Александровский сад. При появлении Драчевского они закидывали его гранатами. Если эта часть сценария по каким-то причинам не выполнялась, то боевики в условленном месте отдавали снаряды Ивановой.

Вторая группа – Лебедева и Синегуб – с браунингами и гранатами поджидали выезда Щегловитова из министерства юстиции. О складывающейся ситуации их каким-то условным знаком оповещала Распутина, проходя мимо¹⁵⁸⁵. При удачном стечении обстоятельств они убивали министра.

Еще один террорист, тоже предупрежденный по телефону и переодетый в прокурорский мундир, входил в здание ГТУ, когда туда приезжали высокие чины: Герасимов, прокурор Петербургской судебной палаты П. К. Камышанский, директор Департамента полиции М. И. Трусевич, а также Драчевский и Щегловитов, если бы им посчастливилось не погибнуть по дороге. Боевик проносил бомбу весом в 12 фунтов (5,4 кг), которую в удобный момент бросал в этих сановников¹⁵⁸⁶.

Отметим, что о прикосновенности к этому делу Ивановых сообщает лишь Масокин, сами же они категорически отрицают свою роль. Николай Иванов в специальном прошении в Петербургский военно-окружной суд от 29 или 30 апреля 1908 г. утверждал, что во время убийства Максимовского 15 октября 1907 г. он давал урок ботаники сыну барона Э. П. фон Тизенгаузена, что могут

подтвердить четыре свидетеля, включая и самого барона¹⁵⁸⁹. На процессе 8 мая 1908 г. все они действительно удостоверили алиби Николая Иванова. Судьи прислушались к их словам и оправдали подсудимого (правда, лишь по конкретному эпизоду о гибели главы ГТУ) за недоказанностью обвинения¹⁵⁹⁰. Сам Трауберг объявил, что он лично, а вовсе не Николай Иванов был «первым сигналистом» у дома ГТУ 15 октября¹⁵⁹¹.

Елена Иванова также направила свое письмо в суд, где заявляла: в указанные Масокиным часы 15 октября она была на Бестужевских курсах, что способны засвидетельствовать четыре человека – директор курсов В. А. Фаусек и три курсистки¹⁵⁹². Все эти лица 8 мая 1908 г. подтвердили, что Иванова присутствовала на мероприятиях, посвященных годовщине смерти А. К. Венедиктовой и А. М. Мамаевой. Однако в данном случае эти показания были проигнорированы судьями¹⁵⁹³.

Позиция суда в отношении Ивановых представляется нам адекватной. Конечно, Масокин мог оговорить обоих Ивановых, но роль Елены Ивановой вполне соответствовала ее положению в отряде. Что же касается Трауберга, то вряд ли руководитель ЛБО, чьи приметы после недолгого ареста 2 июля 1907 г. были известны наблюдательным агентам, мог стать сигнальщиком у здания ГТУ – это было бы просто неграмотно с конспиративной точки зрения. Да и так рисковать собой для командира важнейшей боевой структуры – верх безответственности, а Карл был очень ответственным и дисциплинированным человеком.

Обратим внимание еще на два важных обстоятельства.

Во-первых, судя по всему, день этой грандиозной террористической операции выбран не случайно – первая годовщина расстрела Венедиктовой и Мамаевой. Надо полагать, что нанесение удара по правительству именно 15 октября имело для ЛБО символическое значение.

Во-вторых, Трауберг в своих планах первый раз за всю историю отряда допускал гибель людей, не принадлежащих к числу высших правительственных чиновников, их охраны или жандармов. Вряд ли можно было гарантировать, что при взрыве бомбы

мнимого прокурора в ГТУ и тем более самоподрыве Рогозинниковой в охранке не погибли бы или не получили тяжкие повреждения мелкие служащие и даже посторонние лица. Конечно, через Ветлугина в ЛБО могли знать расположение помещений в охранном отделении и до некоторой степени просчитать, куда может пойти взрывная волна. Однако разрушительная сила обоих снарядов была всё же слишком велика, чтобы в точности быть уверенным, что пострадают лишь те, кому они предназначались.

* * *

Незадолго до намеченного террористического акта Рогозинникова приехала в Выборг. Она очень хотела повидаться с Г. А. Гершуни – членом ЦК, основателем БО и крестным отцом эсеровского террора. Но он с непреклонной твердостью отказывал ей в этом, заявляя, что для переговоров с центральными партийными структурами существует такой орган, как Организационное бюро при ЦК. Между тем, зная Рогозинникову, резонно предположить, что она приезжала вовсе не для деловой беседы, а с целью получить моральное благословение от уважаемого ею человека.

Рогозинникова так настаивала на свидании, что находившаяся в Выборге В. Н. Фигнер, услышав об этом, спросила Гершуни: «Отчего бы вам не уделить ей какие-нибудь четверть часа?» Тот ответил почти афористически: «Если мы будем принимать отдельных лиц, <...> то у нас не останется времени для руководства делами партии»¹⁵⁹⁴.

Фигнер и впоследствии считала, что дать нравственное наставление Рогозинниковой, идущей на смерть, было намного важнее, чем писать воспоминания о Шлиссельбургской крепости, чем тогда занимался Гершуни. Тем более что людей, настолько страстно желавших с ним встретиться, было в то время немного¹⁵⁹⁵. Однако для Гершуни принципы оказались куда значимее сантиментов. Зато после гибели Рогозинникову уже полагалось превозносить и объявлять героиней, что «Знамя труда» еще при Гершуни не преминуло сделать¹⁵⁹⁶.

Таким было отношение отдельных руководителей ПСР к тем, кто выполнял их приказы и отдавал за них жизнь.

13 октября 1907 г. в домик, где жили боевики, снова приехала Зубелевич. Она была в курсе, что через двое суток состоится выступление Рогозинниковой, но не знала, против кого оно будет направлено. Зубелевич понимала, что увидит свою подругу в последний раз. Специально для нее захватила с собой красную гвоздику.

Рогозинникова разбирала свой небольшой архив, привезенный только что – возможно, самой же Зубелевич. Смотрела хранившиеся там письма и фотографии. Вспоминала многих людей, запечатленных на фотографиях. С любовью и нежностью говорила о матери, крестной, братьях, Мизерове. А потом бестрепетной рукой бросила всё это в огонь. Зубелевич хотела остановить ее, однако безрезультатно. Все счеты со старой жизнью были покончены: «всё напоминавшее о былом казалось ей трогательным, милым, но каким-то маленьким, побледневшим»¹⁵⁹⁷.

За прежней – смеющейся и веселой – Рогозинниковой Зубелевич увидела сосредоточенность и желание оставаться наедине со своими мыслями. Рогозинникова обдумывала свои прощальные послания к тем, кого любила. Перед сном сказала: «Послезавтра будет годовщина Насти и Гали (Мамаевой и Венедиктовой), еще через год будет годовщина Насти, Гали и Толи»¹⁵⁹⁸. Спала крепко и спокойно¹⁵⁹⁹.

Рано утром 14 октября Зубелевич тихо встала, чтобы уйти, никого не разбудив. Однако Рогозинникова тоже проснулась. Зубелевич так описывает свое впечатление от нее в эти минуты: «В утреннем белом костюме, с распущенными золотыми волосами, <...> освеженная сном, сияющая близостью свершения, она казалась мне небесным видением. Таким безмерным счастьем веяло от нее, что я ничего, кроме зависти, не могла испытывать. Я решительно не могла жалеть ее в этот момент: жалеть счастливых людей нельзя».

Рогозинникова поделилась своими чувствами с подругой: «Знаешь, у меня сейчас так на душе, как перед большим праздником в детстве; ну, напр[имер], перед Пасхой. Жду этого праздника не дождусь; и как подумаю, что так близко, так сердце и заскачет.

А что будет в самый момент (террористического акта. – Г. К.) – я уж и не знаю»¹⁶⁰⁰.

Зубелевич стала расчесывать ее длинные волосы. Она нежно гладила подруг по голове, чувствуя, что слезы подступают к глазам. Внезапно притихшая Рогозинникова произнесла: «А знаешь, <...> иногда так хочется ласки, доброй, материнской ласки – хочется, не достает ее».

Затем опять оживилась. «Она с таким веселым видом прощалась со мной, так шутила, что я не могла не поддаться ее настроению». Подруги простились на радостной, игривой ноте – и расстались навсегда¹⁶⁰¹.

* * *

Приведем – в наиболее существенных отрывках – несколько писем, которые написала Рогозинникова 14 октября 1907 г. Все они писались в такой тональности, будто убийство Максимовского уже произошло. Эти документы чрезвычайно ярко говорят о личности Рогозинниковой.

Первое послание адресовано матери и крестной.

«Маби, Кресик, дорогие мои, милые! Давайте ваши руки – я крепко, крепко их пожму... Почувствуйте свою Тольку близко, близко к себе, прямо в сердце – и пусть вам станет весело, светло... Ма-аби! Кресик! „Серебряные“ вы мои! Простите меня за все, все страдания, что причиняла вам! Любила я вас... Желала всегда светлой, хорошей жизни вам... И первая вносила в нее – горе, боль... Но ведь вы понимаете, что это было помимо моего желания?! Ах, родные, как светло на душе у меня! Оглядываясь обратно – не вижу ничего, в чем бы я раскаивалась... Правда, есть такие места, которые теперь бы я обошла, но тогда с моим молодым умом – не умела, не могла... Хочется сказать вам много, много – всё такое большое, важное – и не знаю, смогу ли? Хватит ли слов? Посмотрим давайте друг другу в глаза – там прочтем и без слов многое...

Вот узнаете вы, что меня нет больше... Что вас всего более огорчит?? Сама по себе смерть – не может огорчить: рано или поздно это было бы... Огорчит вас то, что не простились мы друг с другом?? Но я и не хочу „прощаться“... Ведь я с вами буду?! Да??