Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 46 страниц)

Остается одно из двух. Либо Карташёва по каким-то причинам преувеличивала планы отряда и взывала именно к честолюбию, а не к идеализму писаря, либо Рымша сообщает неправду, повествуя о некоторых аспектах этого разговора. Второй вариант весьма вероятен, ибо он психологически очень выгоден писарю, отвергшему искушение славой и сдавшему членов группы, якобы собравшейся убивать не одного только Редигера, а всех министров.

министерства, бросить бомбу в министра¹¹¹⁵. Сам Русаков в автобиографии 1924 г. засвидетельствовал правдивость этих сведений и даже объявил себя инициатором всего дела¹¹¹⁶. Последнее, конечно же, не соответствует действительности: Русаков вообще, судя по оставшимся от него материалам, чрезвычайно любил прихвастнуть и приписать себе революционные деяния, которые никакими другими источниками не подтверждаются¹¹¹⁷.

Рымша также заявляет, что помимо Русакова весной 1907 г. в ЛБО вошли сам Гуменский, пропагандистка среди писарей, слушательница Женского медицинского института Е. Н. Кальян и писарь Главного интендантского управления А. Н. Нилов¹¹¹⁸.

Гуменский в краткой автобиографии, написанной в 1925 г., действительно подтверждает свое членство в отряде¹¹¹⁹. Информация Рымши о двух других лицах представляется сомнительной. Кальян в автобиографической записке от 5 декабря 1925 г. ничего не пишет о пребывании в ЛБО, а рассказывает лишь о работе в военно-писарском союзе ПСР¹¹²⁰. О членстве в ЛБО Нилова никто помимо Рымши не сообщает. Возможно, Рымша сознательно преувеличил число своих знакомых, ставших боевиками, чтобы в качестве разоблачителя выглядеть более выигрышно в глазах полиции.

что подходящая по приметам девушка заходила, но уже покинула заведение. На следующий день, 13 июля, к Рымше на квартиру вновь пришла Карташёва и объяснила, что «барышня ушла из столовой по недоразумению». Покушение перенесли на следующий четверг – 19 июля¹¹²².

Согласно данным, изложенным в совместном письме Герасимова и петербургского градоначальника Д. В. Драчевского к Столыпину от 18 марта 1909 г., Рымша по указанию охранного отделения сам стремился передвинуть покушение на неделю позже, чтобы полиция могла проследить террористов и лучше подготовиться к их аресту¹¹²³. Тогда резонно предположить, что преждевременный уход Клапиной из столовой был спровоцирован охранкой.

Сперва за Гуменским и Карташёвой, а потом и за Клапиной началась слежка. Были установлены квартиры, которые они посещают, и люди, с которыми они встречаются. В результате полиция вышла еще на троих человек: Файнберга, В. Г. Гельме¹¹²⁴и Фельдмана (тот дважды виделся с Гуменским на квартире Лисовской). Впрочем, как признавалась сама охранка, Карташёва и Фельдман «часто уезжали в Финляндию и постоянно скрывались от наблюдения»¹¹²⁵. Однако Гуменский, Клапина, Файнберг и Гельме слежку не замечали.

О Гельме необходимо сказать несколько слов. 25-летняя мещанка, ольденбургская подданная, она была членом ИК Союза военных писарей ПСР¹¹²⁶. По сведениям охранного отделения, Гельме входила и в ЛБО, а ее квартира на Среднем проспекте Васильевского острова (д. 40, кв. 4) была конспиративной как для отряда, так и для военно-писарского союза. Туда неоднократно заходила Клапина. Гельме – по данным полиции – принимала участие в обсуждении плана убийства Редигера¹¹²⁷. Последнее обстоятель-

ство, как и факт пребывания Гельме в ЛБО, могло стать известным охранке только от Рымши, которому всё это мог сообщить Гуменский.

Хотя других источников, подтверждающих эти сведения, не имеется, нам – исходя из последующей по-революционному бурной биографии Гельме¹¹²⁸ – кажется вполне правдоподобной точка зрения полицейского ведомства. Но в любом случае Гельме – в отличие от Карташёвой, Клапиной и Файнберга – не была ключевой фигурой в этом деле. О первой уже говорилось, расскажем о двух других боевиках.

Зинаида Клапина

Начнем с «барышни, которая промаха не даст», – Зинаиды Васильевны Клапиной. Она родилась 29 сентября 1885 г. в г. Вязьма Смоленской губернии в мещанской семье¹¹²⁹. Ее отец – Василий Антонович – служил приказчиком в одном из торговых заведений, принадлежавших местным богачам – семейству Ероховых. Мать – Евдокия Николаевна – работала портнихой, у нее была небольшая мастерская по пошиву одежды¹¹³⁰. Помимо Зинаиды у супругов было еще четверо детей, последний из которых появился на свет много позже, в 1906 г. Семья принадлежала к числу обеспеченных: В. А. Клапин имел в Вязьме собственный дом¹¹³¹.

Благосостояние давалось Василию Антоновичу тяжелым трудом: Ероховы, по словам Клапиной, «своим тупоумием, мелочностью, черствостью» отравляли существование. Энергичный и сильный человек, в будние дни он был суров, мрачен, молчалив. Лишь на праздники Клапин расслаблялся и мог, немного выпив, повеселиться. Его взгляды на жизнь носили оттенок скептицизма. Так, рассуждая о студенческих волнениях, он говорил: «Мальчишки, всё хотят перевернуть – лень учиться, а потом хорошее место получат – все идеи к черту пойдут!»

Евдокия Николаевна в юности собиралась идти в монастырь. Но ее мать и брат нуждались в помощи, а деньги, оставленные ей в наследство, можно было получить, лишь выйдя замуж. Брак оказался довольно удачным, и в результате все духовные силы Евдокии Николаевны ушли на семью, на воспитание детей, на создание хорошей моральной атмосферы в доме.

В детстве Клапина была очень религиозной, знала молитвы и подчас молилась в каком-то экстазе. Во время праздников любила бывать в церкви. Но всё впечатление портило обилие нищих у порога храма. Это заставляло задумываться над тем, справедливо ли устроен мир¹¹³². Наступил, как образно напишет она через много лет, «тот час, когда впервые просыпается душа человека, раскрытые глаза его видят обнаженную в своей жестокости жизнь и, м[ожет] б[ыть], плачут»¹¹³³. И она мечтает – когда подрастет и получит образование – помогать бедным, сделавшись учительницей в деревне.

Клапина училась в местной женской гимназии, но ее духовное развитие протекало дома. Она много, хотя и бессистемно, читала. Прочла всего Тургенева, хорошо знала Пушкина, увлекалась «Демоном» Лермонтова, историческими романами. Над описанием казни А. П. Волынского в «Ледяном доме» И. И. Лажечникова «отчаянно плакала». Свои переживания тщательно скрывала от окружающих, боясь, что кто-нибудь грубо прикоснется к ее душе. Вообще, по собственному признанию, имела «сильное самолюбие», которое часто мешало, но иногда и помогало жить. Была чрезвычайно нервной и замкнутой, постоянно копаясь в себе и своих переживаниях.

Она обожала природу, возилась с цветами, камнями, мхами, красивыми наростами коры с деревьев. На столе и стенах ее комнаты размещалась большая коллекция разных предметов из леса (она называла их «картинами»).

Летом 1901 г. Клапина вместе с отцом и двумя сестрами ездила в Псковскую губернию, откуда был родом ее отец. Эта поездка оставила незабываемое впечатление. Целыми днями она бродила по огромным сосновым лесам. Она вспоминала: «Я любила одна забираться в самую глушь: мхи, папоротники уносили куда-то в мир сказок, красивый, полный таинственного и чудесного...» Домой везла целые корзины из мха и вереска для тех «картин»,

в которые «хотелось воплотить таинственный мир волшебных сказок и красоту лесных уголков».

Эстетическими потребностями вызвано и еще одно, самое страстное подростковое увлечение Клапиной – самодеятельный театр, где она выступала в качестве ведущей актрисы и режиссера. На ее постановки, особенно летом, собиралось до ста человек самой разнообразной публики – от почтенных граждан до босяков. В эти спектакли она вкладывала всю свою душу, целыми днями ни о чем думать не могла, кроме репетиций, и так переживала свои роли, что порой теряла грань между реальной жизнью и сценическим образом.

В гимназии Клапина довольно долго не имела подруг и держалась в отдалении от остальных. Но постепенно ситуация изменилась. В шестом классе (1900/01 учебный год) она вместе с другими участвует в выступлениях против преподавателей, совершавших несправедливые – с точки зрения учениц – поступки. Один из таких протестов надолго выбил ее из колеи и оказал влияние на всю последующую жизнь. Из-за каприза учителя одной гимназистке по какой-то дисциплине не хотели поставить «три», и она должна была остаться на второй год, а платить за повторное обучение ей было нечем. Все ученицы страшно возмутились и ходили просить за гимназистку в канцелярию директора, но начальство не прислушалось к их мнению.

Клапина так описывала свою реакцию на эти события: «Помню, горело лицо, сжимались кулаки и поднималась ко всем ним страшная ненависть, злоба, а сознание бессилия доводило до слез. Ненависть эта постепенно росла... Последние годы в гимназии было страшно тяжело; хотелось вырваться поскорее в новую свободную жизнь, и [я] не понимала тех, которые с какой-то жалостью покидали эти душные стены и сухих людей».

В седьмом классе, осенью 1901 г., Клапина в гостях у одной ученицы познакомилась с гимназистами, имевшими широкие духовные интересы, а через некоторое время – с приезжавшими в гости студентами. «Новый мир», новые интересы захлестнули ее. Она узнала о студенческих волнениях в университетских городах, о Максиме Горьком и его романтических произведениях вроде «Песни о Соколе», о требованиях восьмичасового рабочего дня и т.д. Ей захотелось много и серьезно читать, чтобы быть вровень с новыми знакомыми.

И еще тогда, в начале седьмого класса, у Клапиной зародилось, по ее выражению, «мучительное, кошмарное», страстное и,

судя по всему, безответное чувство к одному из гимназистов, которого она называет М. С этим чувством она прожила почти шесть лет и с ним же в душе шла убивать Редигера.

К человек неглупый и начитанный, но неглубокий, был скорее скептиком, а не романтиком наподобие Клапиной. Не было у него и той неуемной жажды деятельности, поиска моральных идеалов и готовности идти во всём до конца, как у влюбленной в него девушки. Клапина и И часто ссорились, говорили друг другу колкости, обижали друг друга. Она чрезвычайно переживала каждый свой разлад с любимым, иногда – по собственному признанию – впадала в истерику и сильно расстроила свои и без того натянутые нервы.

Клапина – пока только теоретически – начинает заражаться оппозиционными настроениями. Она уже уверена, что всему виной «двуглавый орел», однако ей крепко запала в голову фраза отца о том, как люди с возрастом отказываются от убеждений юности ради хорошего места. К отчасти вторил ее отцу, говоря: «...Забывают свои идеи потому, что с жизнью трудно бороться; экономическое положение обязывает».

Клапина возражала на это сама себе: «Мысль, что идейные стремления – болезнь, которую человек должен пережить в молодости, а потом – выздороветь, чтобы „трезво“ смотреть на жизнь, возмущала всю мою душу, и я <...> уверяла кого-то невидимого, что я сумею бороться и докажу всем и прежде всех отцу, что идейные стремления не болезнь, которую мы теперь переживаем, а центр, суть нашей жизни».

В восьмом – последнем – классе гимназии ученицы часто собирались для чтения рефератов по интересующим их темам. А интересовало всех одно и то же – нравственные вопросы о «должном» и «желаемом», альтруизме и эгоизме. Клапина сочинила свою теорию, что надо не ждать, а немедленно делать всё возможное для счастья людей. При этом движущей силой выставлялся альтруизм и та вера в людей, которая двигает горы. Клапина признавалась: «Ненормальность, нечуткость людских отношений мучили меня, и я принялась поправлять эти отношения».

Сперва она помогла одной отстающей гимназистке, которая постоянно болела, нервничала, тосковала и не хотела учиться. Она стала с ней заниматься, воздействовала на нее морально, рассказывая о курсах и будущей самостоятельности, и добилась своего: дело у ее подопечной «пошло к[а]к по маслу».

Затем Клапина решила, что должна оказывать помощь людям во время каких-нибудь несчастий, например пожаров, ибо «к[а]к

можно быть настолько грубым и черствым, чтобы не отозваться на это». Она принялась бегать на пожары, что-то вытаскивать, носить лекарства, и у нее возникло радостное чувство, что она «в самой гуще жизни, а мир – семья товарищей».

Мечты стать сельской учительницей, зародившиеся раньше, остаются в силе. Но она хочет быть каким-то особенным педагогом – «чтобы школа была для меня всё». «Больше всего я боялась „обыкновенного“, „обыденщины“ и „обывательщины“. Сумею ли я создать в деревне что-то выходящее из этих рамок, я не знала».

Для всего этого нужны были знания, и поэтому ближайшая цель – это курсы, и не абстрактные, а конкретные – Московские высшие женские курсы (МВЖК). Речь при этом шла об их историко-филологическом факультете.

Готовясь к продолжению образования, Клапина много читала, увлекалась сочинениями Владимира Соловьёва и Льва Толстого. Отец согласился дать ей деньги для проживания в Москве. В начале лета 1903 г., еще не сдав выпускные экзамены, она в сопровождении отца съездила в Москву и подала заявление о приеме на курсы. Потом, успешно окончив гимназию, поставила свой последний, прощальный спектакль – по пьесе А. Н. Островского «Доходное место», весь сбор от которого шел в пользу студентов-вязьмичей. И, наконец, отдохнув в какой-то деревне, поехала в «землю обетованную» – учиться в Москве на МВЖК.

На курсах Клапиной больше всего интересовала философия. Ее читал известный либеральный юрист и философ П. И. Новгородцев. Его слова «Умейте искать», «Не может найти тот, кто устал искать» воспринимались как моральные максимы. Она слушала рассказы лектора о Гераклите, Платоне, Канте, Гегеле, Ницше, которые так захватывали, что, вспоминает она, «иногда бывали какие-то галлюцинации и идеи Платона приходили ко мне воплощенные».

Однако в целом курсы не показались Клапиной столь замечательными, как она ожидала. Еще больше разочаровала среда студентов и курсисток, где вместо серьезных занятий и горячих споров по морально-общественной проблематике процветала пустопорожняя болтовня и карточная игра. Отец ежемесячно присылал 25 рублей, но она еще давала «маленький урок», зарабатывая дополнительные деньги¹¹³⁴.

Центром жизни Клапиной с декабря 1903 г. сделалась 2-я женская воскресная школа¹¹³⁵ для работниц, в которую она – как и во всё, за что бралась, – вкладывала всю душу. Вообще в Москве ее поразили социальные контрасты: нищета здесь казалась куда более вызывающей, чем в небольшой Вязьме. Она хотела маленьких, но реальных дел, и занятия в воскресной школе были именно таким делом. К тому же она рассматривала их как своего рода репетицию будущей педагогической работы в деревне.

На каникулы Клапина приезжала в Вязьму, и здесь N своим ядовитым скептицизмом колебал ее веру, ее мечтания. Он заявлял: «Попадете в какой-ниб[удь] захолустный угол, и извольте на 15 р[ублей] жить. Т[а]к вот в глуши-то и работать». Она начинала раздражаться и «чувствовала, что сжимается горло». N продолжал: «Ну и работаете, а одеваться надо, шляпы надо! Перчатки надо! Шелковые юбки надо!» Она с трудом удержалась, чтобы не вспыхнуть от гнева. Про себя подумала: «Как человек не понимает, <...> что мне этого ничего не надо, я могу даже не есть». Мысль о преодолении материального начала в людях и будущем построении мира на принципах красоты и добра была в тот момент – да и позднее, когда она уже вступила в ЛБО, – ее любимой мечтой.

На втором курсе МВЖК, осенью 1904 г., Клапина впервые начала интересоваться политикой, читать газеты. Некоторые ее знакомые в декабре 1904 г. ходили на митинги и приносили вести о раненых и избитых. Сама она пока не решалась пойти с ними: «Мне хотелось чего-то грандиозного, что дает какие-то реальные результаты, а демонстрация? Убьют, и всё, не могла я вложить туда душу, всё еще не считала себя годной для этой борьбы».

Накануне Рождества 1904 г. Клапина уехала в Вязьму. Ее мучила мысль, что она подводит отца, который, отправляя дочь на курсы, конечно же, надеялся, что она будет только учиться, а затем встанет на ноги и сможет жить самостоятельно. А она в своих планах уже сильно отвлекалась от учебы, думая то о воскресной школе, то о деревне, то о политике. Она хотела быть самостоятельной в своем выборе и не зависеть морально от каких-либо обязательств перед отцом.

Клапина поговорила с ним откровенно, сказав, что не может дать обещание заниматься одной лишь учебой. Если он сочтет нужным, она заберет документы с курсов и дальше сама с помощью уроков прокормит себя. Отец после некоторых колебаний

предложил ей временно покинуть курсы. Клапина была даже рада этому, чувствуя себя «бесконечно свободной, точно гиря свалилась».

На две недели она съездила в Москву для улаживания всех формальностей и вновь вернулась в Вязьму. Оттуда разослала в разные земские управы (вероятно, Смоленской губернии) свои прошения с просьбой дать ей место сельской учительницы. Из одного земства пришел положительный ответ, и юная энтузиастка отправилась учить крестьянских детей в некую глухую деревню. Она продержалась там два месяца. Впечатлений было много.

Во-первых, Клапина едва не угорела в доме, где поселилась. Она не умела топить печку, как и мальчик-сторож, которого она позвала на помощь. К утру им обоим пришлось вытаскивать обуглившиеся дрова и заливать их водой.

Во-вторых, как и следовало ожидать, чувствительная душа Клапиной пришла в ужас от деревенской нищеты, грязи, невежества и повсеместных болезней. Она вспоминала: «...Я увидала воочию этих грязных ребят, часто что-нибудь ворующих, крестьян, которые говорили: „Не можем больше терпеть и пойдем громить“, которые боялись больницы и осаждали меня со своими болезнями. Я засыпала, представляя себе внутренности этих изб, груды тряпья, грязные тела, измученные души и думала, что создать здесь что-либо светлое так же невозможно, как начать снова жить».

Ей запомнился один грамотный крестьянин, который ходил к ней за газетами, говорил, как ему душно жить среди «скотской», как он выражался, жизни. Клапина как умела объясняла ему, что происходит в России.

В Вязьму она возвратилась с твердым намерением заняться революционной деятельностью для радикального изменения ситуации в стране. Со свойственным ей максимализмом она уже ни о чем не могла думать, кроме как об эсерах и социал-демократах. Изучала труды Каутского, Плеханова, пытаясь понять, какая революционная доктрина ей ближе.

Летом 1905 г. вся семья Клапиных уехала отдыхать на Кавказ, и эта поездка стала для Зинаиды решающей. Ее потрясли красота и мощь гор. Нервы понемногу окрепли. Она познакомилась с молодой и энергичной социал-демократкой, которая уговаривала ее ехать в столицы – Петербург или Москву. И вот в один из вечеров, стоя у подножия окутанного седым туманом Цей-ского ледника на северном склоне Большого Кавказа, Клапина

решила послушаться этого совета и отправиться «именно в центр жизни, сделать всё, что можно, но завоевать себе там право на существование».

Клапина вновь поселилась в Москве, обеспечивая себя уроками. Она вошла в рабочий кружок ПСР, но чувствовала себя там чужой: «Мне хотелось говорить о красоте будущего мира, а тут совали избирательное] право, демократическую] респуб[лику]... Я никак не могла оживить этих бесед, связать их с сущностью своей души».

Зато вооруженное восстание в декабре 1905 г. Клапина встретила с воодушевлением: оно отвечало романтическому строю ее натуры. Она, по собственным словам, «готова была прямо лезть на выстрелы, до того мучительно было ничего не делать». Вместе с новой подругой-эсеркой она носила повстанцам «разные страшные вещи» – надо полагать, револьверы или патроны.

Эта подруга и еще несколько человек казались ей «прямо святыми», но вообще московские эсеры вызвали у нее разочарование. Посвященный этому сюжету отрывок в автобиографии чрезвычайно показателен для ее личности: «...Я с первого же дня встретила в партии такое чиновничество, карьеризм и позже грязь, что никогда не могла уважать партию как целое. Для меня на первом месте были люди, красота их души, справедливость отношений, чистота во всех областях; отсюда, когда я увидала невозможность поправить это культурной работой, явился как средство социализм – средство борьбы и только... Поэтому я как-то не могла никогда слиться с ее (ПСР. – Г. К.) жизнью, чувствовала себя совершенно бессильной бороться против той несправедливости, какая в ней творится отдельными лицами во имя ее же»¹¹³⁶.

Клапина, однако, оставалась эсеркой и понемногу стала неплохой пропагандисткой. Довольно успешно агитировала в Вязьме, где завербовала в ПСР «двух солдатиков», затем – несколько менее удачно – в Москве. Потом, осенью 1906 г., отправилась вести пропаганду среди военных в Севастополь. Там ее первоначально встретили с предубеждением: девушки в солдатской среде в Крыму до нее не работали. Но к весне 1907 г. ей удалось достичь некоторых успехов, она даже не боялась «говорить на массовках, правда, это бывало нечасто».

внешнего подъема духа, нет, а глубокой воспитательной работы, где бы можно было будить энтузиазм, красоту души, беззаветную готовность на борьбу за далекое светлое „завтра“... Но я со своими силами, со своими малыми знаниями и неумением правильно, логично мыслить (ведь у меня всё время воспитывалось рев[олюци-онное] чувство и очень мало ум) часто терялась, раздражалась, „не умела“ работать так, как я это понимаю».

Недовольство пропагандистской работой приводило Клапину к мысли о том, что нужно бороться «другим путем», т. е. террором. Объясняя свое желание быть террористкой, она не скрывала своего стремления к смерти, упоения ею: «Чего я не сделала своей жизнью, я сделаю смертью. Я вложу всю свою душу безраздельно туда, не только ее, но и всю себя». При этом она понимала всю сложность и моральную неоднозначность террора (вспомним ее отзыв о Трауберге со словами о том, что террор – «страшное дело, над которым бьется в мучительных судорогах совесть русского <...> интеллигента»).

Обращаясь к матери 18 июля 1907 г. – накануне террористического акта – Клапина пишет жестокие и вместе с тем проникновенные слова:

«Мама, ты будешь страдать, отец не перенесет, может быть, этого... но страдание воспитывает красоту... А разве можно жить без нее, разве теперь психология людей, их личные и общественные отношения не изуродованы? Если так, мама, то это страдание даст тебе и силы перенести его и жить дальше, чтобы бороться. Мама, с тех пор как я отдалась этого рода борьбе, я спокойна; я живу полной жизнью, я умираю счастливой¹, а разве в счастье детей не заключается счастье родителей? Пойми и прости меня.

Прощайте все, целую. Последний привет товарищам, N и всем, кто был мне близок, насколько это слово идет по отношению ко мне. Неужели папа не поймет меня?»¹¹³⁷

Экзистенциальная свобода погибающего, полнота жизненных ощущений перед разверзшейся могилой очень характерны для мироощущения людей Серебряного века – той эпохи, в которую жила Клапина. Тонкая, чуткая и страстная девушка искала красивой и очеловеченной жизни и парадоксальным образом нашла ее в убийстве и смерти, браунинге и виселице. И она была только одной из многих на этом тернистом пути.

Самуил Файнберг

Самуил Исаевич Файнберг по своим духовным свойствам был очень похож на свою компаньонку в деле Редигера. Они составляли хотя и фиктивную, но по-своему гармоничную пару.

Самуил Файнберг учился в местной гимназии, где довольно рано увлекся революционными идеями. В 1903 г., находясь в последнем, восьмом классе, был привлечен к дознанию по делу об издании нелегального ученического журнала «Братство» и, по всей видимости, ненадолго задержан. Затем отдан на поруки родителям под залог в 1000 рублей и исключен из учебного заведения¹¹⁴⁰.

Файнберг перебрался в Томск, где стал студентом юридического факультета Томского университета¹¹⁴⁵. В октябре 1905 г., вернувшись в Иркутск, он активный участник дружины, созданной для защиты интеллигенции и евреев от погромов со стороны местных черносотенцев¹¹⁴⁶. Подобно Карташёвой, на один день, с 21 по 22 октября 1905 г., задерживался полицией¹¹⁴⁷. Согласно данным Иркутского охранного отделения, Файнберг «принимал деятельное участие в беспорядках», происходивших в городе в конце 1905 г., но «до применения в отношении его следственных действий» скрылся из Иркутска в январе 1906 г.¹¹⁴⁸ Полицейская агентура также сообщала, что Файнберг был организатором эсеровских кружков среди рабочих и учащейся молодежи, где пользовался большим авторитетом, и «являлся личностью террористического направления»¹¹⁴⁹.

гарнизона, раздавая нм различные брошюры и воззвания, призывающие к неповиновению начальству. 14 июня во время сходки нижних чинов его задержали и отправили в киевскую тюрьму¹¹⁵¹. 9 декабря 1906 г. Киевская судебная палата приговорила его к двум годам заключения в крепости. 22 марта 1907 г., после отклонения Сенатом кассационной жалобы осужденного, приговор был «обращен к исполнению»¹¹⁵². Однако вскоре Файнберга выпустили на свободу под залог. Он немедленно перешел на нелегальное положение, а потом на некоторое время уехал в Германию¹¹⁵³.

Пока Самуил Файнберг находился в заключении, в его семье случилась трагедия: его старший брат, 22-летний Павел, член боевой организации при Иркутском комитете ПСР, был арестован в середине сентября 1906 г. Оказавшись в местной тюрьме, он в ночь с 9 на 10 октября вместе с другими арестантами (среди которых были Левенсон и Измайлов) участвовал в побеге, сопровождавшемся с обеих сторон жестоким насилием. Павла тяжело ранили, и 12 октября он умер от ран¹¹⁵⁴.

К моменту приема в отряд в начале июня 1907 г. у Файнберга имелась гражданская жена – уже упоминавшаяся иркутская эсерка Д. Г. Соловьёва¹¹⁵⁵. В конце 1907 или в начале 1908 г. появилась на свет их дочь – Ольга¹¹⁵⁶.

Согласно воспоминаниям Тимофеева, Файнберг совсем не был одномерным человеком, с ранней юности думавшим лишь о революции и политике. Он любил поэзию, писал грустные лирические стихи, обожал музыку и сам играл на скрипке мелодии своего любимого Шуберта. Терпеть не мог мещанство, «тину и слизь обывательщины». Тимофеев замечает: «Социализм сросся внутренне с ним не своей политической стороной, а своими культурными обещаниями, своими эстетическими возможностями»¹¹⁵⁷.

Жизнь должна быть честнее, чище и красивее, потому что это вытекает из эстетических потребностей человека, из его чувства прекрасного¹¹⁵⁸. Поэтому, подобно своей партнерше по террористическому акту, Файнберг без всякой идеализации и подчас резко критически относится к революционной среде, видя в ней «свое мещанство». Он говорил: «Строим новую жизнь, рушим и проклинаем старое, а сами живем как свиньи»¹¹⁵⁹. Внешне твердый, Файнберг, по словам Тимофеева, «там, в себе, в тайниках и глубинах своей души, – мягкий как воск, всегда колеблющийся, всегда сомневающийся в своих силах, – не только разумом, но и сердцем, и совестью реагирующий на всё»¹¹⁶⁰.

Калашников, друживший с Файнбергом, называл его «необычайно одаренным юношей». Очень показателен для него ответ на высказанное кем-то сомнение, стоит ли евреям принимать участие в боевых структурах, не даст ли это «реакционерам повод к новым погромам»: «Григорий Гершуни – еврей, но осмелится ли кто-нибудь посоветовать ему прекратить борьбу, чтобы не пострадали люди его расы? Не понимаю, почему одни только евреи должны быть освобождены от того, чтобы способствовать наступлению свободы в России. Это было бы несправедливо. Мы все равны, в страданиях и в борьбе»¹¹⁶¹.

Мемуаристы свидетельствуют, что Файнберга любили и уважали все, кто с ним сталкивался. Любили за душевную чуткость, сердечность, готовность выслушать и помочь. А уважали – за вдумчивость, принципиальность, стойкость

в отстаивании своей правды, своего человеческого достоинства, своих убеждений¹¹⁶².

Провал попытки убийства А. Ф. Редигера

Файнберга, проживавшего по подложному паспорту на имя Владимира Сигизмундовича Сущевского, филеры вели с 10 часов утра, когда он прибыл из Выборга на станцию Белоостров. С Клапиной они увиделись в Румянцевском сквере вскоре после ее посещения столовой. Поговорив с Файнбергом всего несколько минут, Клапина пошла на квартиру Гельме в дом 40 на Среднем проспекте, где провела от 40 минут до часу¹¹⁶⁵. Сама Гельме в квартире отсутствовала (за ней 19 июля также наблюдали)¹¹⁶⁶.

Потом Клапина отправилась в Александровский сад и там вновь встретилась с Файнбергом. Они немного погуляли и зашли в небольшой павильон, где продавалось кофе и молоко. Молодые люди сели за столик таким образом, чтобы им были видны ворота здания военного министерства. Боевики ждали момента, когда к выходу будет подан автомобиль Редигера, намереваясь быстро подойти к «дому со львами» и открыть огонь по министру. Наконец в 15 часов 30 минут машина для министра появилась у подъезда ведомства. Клапина и Файнберг поднялись и направились к ней. И тут же к ним подбежали несколько агентов охранки и задержали их¹¹⁶⁷. В целях предосторожности Редигер, как и 12 июля, отсутствовал в этот день в министерстве, однако по совету полиции послал туда свой автомобиль, чтобы ввести в заблуждение террористов¹¹⁶⁸.

Клапина сказала схватившему ее филеру Я. И. Шараху: «Будьте повежливее»¹¹⁶⁹. В это же мгновение она выбросила на мостовую готовый к использованию браунинг, который, впрочем, был немедленно поднят другим полицейским. Уже в охранном отделении неугомонная бунтарка пыталась достать из кармана еще один заряженный браунинг, но была схвачена за руку и обезоружена¹¹⁷⁰. На допросе 26 июля 1907 г. Клапина заявила, что «хотела оказать вооруженное сопротивление», однако, «к сожалению, стрелять мне не пришлось, так как на меня набросились и отняли револьвер»¹¹⁷¹.

19-20 июля 1907 г. были также задержаны Гуменский, Гельме, Русаков и Лисовская¹¹⁷². На допросах никто из арестованных не признал свою вину и не дал сколько-нибудь серьезных показаний¹¹⁷³.

Клапина и Файиберг во время дознания не назвали своих настоящих имен. В материалах следствия Клапина фигурирует как Неизвестная под кличкой Столовая, а Файнберг – как Неизвестный, проживавший по паспорту В. С. Сущевского¹¹⁷⁴. Возможно, таким образом они стремились подольше оградить от тяжких переживаний своих родственников.

3 октября 1907 г. Петербургский военно-окружной суд приговорил Гуменского, Файнберга и Гельме к 15, Русакова – к 12, Клапину – к 10, Лисовскую – к 8, а Рымшу (он тоже проходил по этому процессу) – к 6 годам каторги¹¹⁷⁵. Газенкампф 6 октября утвердил приговор, заменив каторгу Лисовской и Рымше отдачей в исправительные арестантские отделения на 4 года¹¹⁷⁶.