Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 46 страниц)

По всей видимости, первое итальянское путешествие повлияло на формирование политических взглядов Лебединцева. Итальянская интеллектуальная элита того времени продолжала жить идеалами Рисорджименто, «гарибальдийским мифом». Среди преподавателей университетов, журналистов, молодежи были распространены либеральные, социалистические и анархистские взгляды. Многие левые радикалы входили в масонские ложи Великого Востока Италии и были настроены антиклерикально, боролись с Ватиканом и иезуитами.

«Славной страной была Италия тех дней, на пороге XX столетия», – вспоминал позднее Жаботинский. Пытаясь обозначить «общую основу всех потоков политической мысли, взаимоборствовавших в итальянском обществе», он прибегает к термину «либерализм» в его исходном, широком значении: «мечта о порядке и справедливости без насилия, всечеловеческое вйдение, сотканное из сострадания, терпимости, веры в то, что человек по природе своей добр и справедлив». «Все свои позиции по вопросам нации, государства и общества, – признается Жаботинский, – я выработал под итальянским влиянием. <...> Моими учителями были Антонио Лабриола и Энрико Ферри, и веру в справедливость социалистического строя, которую они вселили в мое сердце, я сохранил как „нечто само собой разумеющееся“, пока она не разрушилась до основания при взгляде на красный эксперимент в России»¹⁷⁹⁸.

Именно Жаботинский, по сведениям итальянской полиции, познакомил Лебединцева в Риме с Арриго Риццини – юристом, журналистом, активным общественным деятелем, масоном¹⁷⁹⁹.

Примечательно оставленное им литературное наследие: помимо специального исследования «Необходимость и свобода в правовых отношениях: критическая заметка о становлении закона» (1905), это публикация лекции «Мысли и драмы Максима Горького» и книга об Арнольде Брешианском (1911), вышедшая в серии «Мученики свободной мысли». Эта книга, в которой монах-еретик XII века изображен как «независимый и свободный дух», предшественник вольнодумцев и республиканцев позднейших веков, справедливо оценивается современным исследователем как «отзвук либерализма Рисорджименто»¹⁸⁰⁰: радикальная итальянская интеллигенция выстраивала свою историческую генеалогию, куда включала и Галилея, и Джордано Бруно, и даже Яна Гуса (книгу о нем для той же серии написал Б. Муссолини). Публикация же лекции о Максиме Горьком, прочитанной на заседании литературно-философского кружка при Римском университете 13 марта 1905 г., помимо того что она важна для изучения рецепции русского писателя в Италии¹⁸⁰¹, интересна для нас тем, что содержит посвящение: «Марии Феликсовне Зеленской и Всеволоду Владимировичу Лебединцеву с братской любовью посвящаю».

Тогда же по рекомендации своего дяди Лебединцев знакомится в Риме с Гвидо Пардо (1874-1922)¹⁸⁰². Этот адвокат из известного еврейского семейства, с XVII века проживавшего в провинции Ливорно, также сделался близким другом Лебединцева¹⁸⁰³.

Отношения с этими двумя левыми интеллектуалами Лебединцев будет поддерживать в последующие свои приезды в Италию. В 1905 году Пардо приедет в Петербург в качестве корреспондента газеты «Ла Трибуна» и останется там до мая 1907 г. В этот период они с Лебединцевым будут часто видеться¹⁸⁰⁴.

Возможно, тогда же либо в одну из позднейших поездок в Рим Лебединцев встретился со своим родственником Лоренцо Перо-зи, занимавшим высокую должность директора папской капеллы. Благодаря его содействию, Лебединцев присутствовал на папском приеме. Зильберштейн свидетельствует со слов знающих людей, что он потом образно рассказывал, как, «облачившись во фрак, представлялся в числе других папе, как представлявшиеся подошли к нему со сложенными руками и папа их благословлял, а затем протянул руку для поцелуя, как после приема была отслужена месса, как торжественно сопровождали папу кардиналы в красных мантиях».

Однако больше всего его заинтриговала прекрасно оборудованная ватиканская обсерватория, где ему удалось поработать некоторое время. Кроме того, Лебединцев уже вовсю интересовался политическими вопросами и принял участие в кампании проти вероятного приезда в Италию Николая II, выступив на итальянском языке на митинге протеста¹⁸⁰⁵.

В августе Лебединцев возвращается в Одессу, а вскоре туда приезжает и Жаботинский. По воспоминаниям последнего, его друг в это время делил свой энтузиазм между четырьмя стремлениями: астрономией, которую изучал в университете, итальянской оперой, которую чуть ли не ежевечерне слушал в театре, римской певицей (меццо-сопрано) Армандой Дельи Аббати, выступавшей в этой опере, «а сверх того был активным членом партии эсеров. На мой вопрос, как всё это совмещается в одной душе, он ответил: „Как ты не понимаешь, что всё это одно и то же“»¹⁸⁰⁶.

Все четыре ипостаси Лебединцева действительно можно свести к одному: жажда жизни во всех ее проявлениях, устремленность к яркому и творческому бытию.

Его роман с Дельи Аббати, судя по всему, был серьезен и глубок. По своеобразной характеристике Жаботинского, она «была большая певица и вообще милое дитя». В 1901 г. ей было 22 года, но за плечами у нее была уже успешная карьера, включавшая и выступления в Ла Скала, и турне по Южной Америке. Она жила с невероятно строгой матерью, которая неохотно отпускала ее с мужчинами. Но «синьор Озвальдо» был исключением, которое госпожа Карлотта Дельи Аббати объясняла так: «Он „галантуомо“ (джентльмен). Руку себе отрежет, а не обидит».

В гостиной у певицы часто собирались поклонники и поклонницы. И Лебединцев, одетый в хороший костюм, «легко, умно и весело шутил на четыре фронта по-итальянски и по-французски, совсем как беззаботный белоподкладочник с Дерибасовской»¹⁸⁰⁷.

В отношении членства Лебединцева в ПСР Жаботинский несколько поторопился – это еще только предстояло в будущем, но общественно-оппозиционная деятельность действительно начинает занимать важнейшее место в его жизни. Студенчество Новороссийского университета было в те годы охвачено бурным брожением. Особенно частыми студенческие выступления стали в 1902/03 и 1903/04 учебных годах. Происходили массовые собрания и митинги, на которых студенты требовали не только расширения своих прав, но и выступали с общеполитическими заявлениями¹⁸⁰⁸. Согласно справке Департамента полиции от 3 января 1905 г., Лебединцев «принимал выдающееся участие в студенческих беспорядках». Он также «собирался издать сборник студенческих политических песен» и документов о волнениях студентов, который планировал распространять среди первокурсников¹⁸⁰⁹. В другой, относящейся к февралю 1908 г. полицейской справке Лебединцев-студент охарактеризован «как весьма деятельный агитатор, отличавшийся при этом осторожностью и умением скрыть свою предосудительную деятельность»¹⁸¹⁰. Зильберштейн добавляет, что он был избран старостой курса, устраивал сходки и выступал на них.

Тем не менее Лебединцева целых полтора года – с сентября 1902 по 20 февраля 1904 г. – не арестовывают и даже не исключают из университета. Естественно, это было возможно только благодаря влиятельному положению его отца. Впрочем, полиция уже обратила внимание на Лебединцева и, когда в 1903 г. император проезжал через Одессу в Ливадию, кто-то из жандармов посоветовал Владимиру Арсеньевичу убрать на время своего беспокойного сына из города. Всеволод вместе с матерью отправился в путешествие по Крыму, осмотрев самые живописные места – Гурзуф, Массандру и Симеиз.

Не довольствуюсь студенческими протестами, Лебединцев сближается с местными эсерами. Он посещает рабочие кружки,

ведет беседы на социально-политические темы. Хранит дома типографский шрифт. Когда после кишиневского погрома 6-7 апреля 1903 г. подобные же события ожидались в Одессе, у Лебединцева был устроен небольшой склад оружия. В студенческие годы – как и в более поздний период – он часто жил в маленьком флигеле на даче, принадлежавшей его семье. Туда нередко приходили молодые революционеры – студенты и рабочие. Потом они шли в Аркадию (курортное место в Одессе) и устраивали собрания на открытом воздухе. Лебединцев принимал в них самое активное участие^1.

А затем Лебединцев снова уезжает в Италию. Заграничные поездки сделались для него непреодолимой потребностью. При малейшей возможности он быстро собирал свой небольшой «багаж» и отправлялся в Италию или во Францию. Однажды, когда денег на путешествие не хватало, Лебединцев продал полученную за астрономическую работу золотую медаль^2.

Полгода, с мая по октябрь, Лебединцев прожил в Италии на виа деи Понтефичи. Много общался с Риццини и Пардо, с вернувшимся из Одессы семейством Дельи Аббати, подружился также с заместителем директора Римской национальной библиотеки Гульельмо Пассильи (1877-1942)^3.

^{1 Зилъберштейн Я.} В. В. Лебединцев. С. 151-152.

^{2 Там же. С. 150.}

^{3 Adami St.} L’ombra del padre. P. 25-26. Выходец из «еврейской семьи, чтущей ценности Рисорджименто», Пассильи с юности был влюблен в Россию и русскую культуру. В 1904-1906 гг. он бесплатно преподавал русский язык в Римском университете. Римская национальная библиотека обязана ему появлением русского фонда. В переводе Пассильи печатались на итальянском языке «Война и мир» Л. Толстого, рассказ Л. Андреева «Мысль» (1904), гоголевский «Ревизор» (1906), статья В. Короленко «Бытовое явление (Заметки публициста о смертной казни)» (1910) с предисловием Л. Толстого и вступительной заметкой М. Осоргина. Пассильи неоднократно – в 1895, 1904,1906 гг. – посещал Петербург, Москву и другие русские города, публикуя репортажи о своих поездках в итальянской прессе. В годы первой русской революции все симпатии Пассильи были «на стороне народа». Летом-осенью 1917 г. он снова оказался в России как переводчик военно-морского атташе, посетил в это напряженное время Петроград, Москву, Одессу, Николаев. См. о нем: Petrucciani А. Guglielmo Passigli, bibliotecario romano e cultore della Russia ai primi del Novecento. P. 104-111.

Как следует из послания к отцу из Пистои от июня 1903 г., Лебединцев по-прежнему много ходил пешком: «Сегодня я сделал около 25 километров, но здесь наверху так прохладно, что солнце ничуть не печет, а только приятно греет. Теперь здесь переночую, а завтра дальше до Porretta»¹⁸¹¹.

По возвращении в Одессу он понемногу отдаляется от той среды, к которой принадлежала его семья. Постепенно он отринул от себя все условности и правила светской жизни¹⁸¹². Для обозначения всего лицемерного, неискреннего и пошлого у него даже появилось специальное слово, не слишком, правда, оригинальное в те годы, – «буржуйность»¹⁸¹³.

Еще с первых лет студенчества, чтобы материально не зависеть от родителей, Лебединцев начал сам зарабатывать себе на жизнь – уроками¹⁸¹⁴. А несколько позже изменился и тип женщин, с которыми он встречался. Яркое описание этой перемены оставил Жаботинский: «...Однажды я встретил его в парке с девицей совсем другого типа. Все ее вспомнят: некрасивая, худые щеки, суровые горящие глаза, тугой клубок бесцветных волос на затылке, насморк; <...> шляпка сползала то на лоб, то на уши, так она резко мотала головой, <...> стоптанные посеревшие башмаки, и одна из кнопок на боку юбки не застегнута или оторвана. Теперь они давно вымерли, но тогда они-то и разносили весну».

Лебединцев был так увлечен беседой с ней, что не сразу заметил своего друга. А когда всё же увидел его, то кивнул ему и свернул с девушкой в другую сторону. Затем, при свидании с Жаботинским, поведал: «Зовут ее товарищ Маня. Бесстрашная какая-то, долго головы не сносит»¹⁸¹⁵.

Вскоре Лебединцев и Жаботинский вместе сидели на полулегальном предновогоднем (скорее всего, накануне 1904 г.) студенческом «балу», который считался чуть ли не главным революционном событием каждого сезона. Лебединцев поднял бокал, чтобы чокнуться. Последовавший диалог Жаботинский описывает так:

«– За кого? – спросил я <...> – Мандорла (так Лебединцев называл Дельи Аббати. – Г. К.) или Маня?

– Конечно, Маня, – сказал он. – Впрочем, ее, кажется, Соней зовут. Неважно. За всех за них.

– Смотри, Всева, из твоей „программы жизни“ выпало третье звено. Ты мне тогда в классе сказал: астрономия, музыка, женщины...

– Выпало, – подтвердил он. – Никогда и не было. Детское бахвальство. А теперь есть, пиши: номер третий – революция. Это куда музыкальнее, чем даже Мандорла, и куда астрономичнее»¹⁸¹⁶.

* * *

После очередной студенческой сходки, где, по утверждению Зильберштейна, Лебединцев даже председательствовал, терпение учебного – а также и полицейского – начальства наконец лопнуло¹⁸¹⁷. 20 февраля 1904 г. Лебединцева уволили из Новороссийского университета без права поступления в высшие учебные заведения на территории России¹⁸¹⁸. Одновременно он был арестован и просидел полгода в одесской тюрьме. Во время отсидки Лебединцев занимался изучением древнееврейского и испанского языков. В конце августа 1904 г. он вышел на свободу «под надзор полиции».

По освобождении Лебединцев временно отходит от общественной жизни. Его вновь потянуло к астрономии¹⁸¹⁹. 25 октября 1904 г. на правах сверхштатного астронома он поступил в Николаевскую главную астрономическую обсерваторию в Пулково. Согласно последующему (май 1907 г.) отзыву директора обсерватории О. А. Баклунда, «в работах своих проявил как усердие, так и интерес»¹⁸²⁰.

Историк Л. М. Васильева по документам обсерватории уточняет отдельные факты. Лебединцев в Пулково занимался астрометрическими измерениями и вычислениями, а также составлением каталога фундаментальных звезд¹⁸²¹. По данным Зильберштейна, в начале 1905 г. Лебединцев, услышав «первые раскаты приближающейся революции», периодически отлучается в Петербург,

чтобы ощутить биение революционной стихии. Он вращается в эсеровских кругах и сближается с некоторыми рабочими Путиловского завода¹⁸²². Однако астрономия всё же оставалась для него приоритетом. Виднейший астрофизик А. П. Ганский, разумеется, не случайно выбрал именно Лебединцева своим «ассистентом в снаряженную обсерваторией экспедицию для наблюдения полного солнечного затмения 17 августа 1905 года в Испании»¹⁸²³. Наблюдать затмение нужно было при полевых условиях в деревне (ныне – городе) Алькосебре, и личные качества ассистента играли при этом важнейшую роль¹⁸²⁴.

Работа проходила не без сложностей: оборудование перевозилось на лодке по горной реке, инструменты были выведены из строя пыльной бурей, их пришлось ремонтировать. Во всём этом Лебединцев принимал самое деятельное участие¹⁸²⁵. В день затмения 17 (30) августа погода была не слишком благоприятна, поэтому не всю намеченную программу удалось выполнить. Тем не менее значительная часть наблюдений прошла успешно¹⁸²⁶, и Лебединцев, несомненно, справился со своей задачей, собрав очень ценный материал и зафиксировав в своем научном дневнике различные явления, сопровождавшие затмение¹⁸²⁷.

По дороге в Испанию неутомимый и любознательный Лебединцев осматривает всякие достопримечательности. В письме к родителям от 8 (21) июля 1905 г. из Льежа (Бельгия) он сообщает, что завтра планирует посетить художественную выставку. Из Испании он собирается поехать в Одессу, а оттуда – в Пулково. Денег у него катастрофически не хватает, хотя, как всегда, он очень экономит на себе. Поэтому Лебединцев, что для него совсем не характерно, просит мать выслать на почту в Валенсию до востребования 100 рублей¹⁸²⁸.

Что находил Лебединцев в астрономии? Почему его так тянуло к этой науке? По мнению Зильберштейна, Лебединцев – поэт и романтик – уходил в небесные сферы от земной пошлости, скучного круговорота человеческого бытия, «невыносимых теснин земного плена», «жалких условностей человеческого быта»¹⁸²⁹. То же, но более образно выразил хорошо знакомый с Лебединцевым писатель М. А. Осоргин: «Астрономия была его поэзией, и не цифры междупланетных расстояний, не отклонение лучей, не анализ спектра звезд манил его, а космос, идея вселенной, самый блеск этих звезд, их мистика, их ответное душе горение в беспредельном»¹⁸³⁰.

Жаботинский, видевший Лебединцева в конце лета или в начале осени 1906 г. за ночными занятиями в обсерватории, принадлежащей Одесскому отделению Пулковского центра, писал, что никогда не забудет той ночи: «Вероятно, вообще нет на свете такой декоративной подделки под средневековье: купол, тьма, невиданные инструменты, кресло, раздвигающееся на зубчатых колесах словно для пытки, и человек лицом к лицу с непостижимым. Особенно такой человек, умевший окунаться в каждую свою ипостась до конца».

Мемуарист добавлял: «Тут была его третья жизнь: та же полная чаша, как будто нет на свете ничего иного, кроме безграничного черного холода, где „совершаются высоко в горнем мире чудеса“. Он, видно, знал свой предмет, потому что говорил уверенно и без спешки, <...> как свой человек, <...> для которого эта черная пустыня трех измерений – родина, дорогая без риторики и сантиментов, просто лучшее место на свете»¹⁸³¹.

Однако Лебединцев был слишком большим максималистом – и в моральной, и в эстетической сфере, – чтобы в эпоху великих потрясений остаться академическим ученым, сторонним наблюдателем происходящего. И вместе с тем – слишком яркой и нестандартной личностью, чтобы просто пойти вслед за событиями.

* * *

Вопреки своим первоначальным намерениям, после наблюдения за затмением в Алькосебре Лебединцев не вернулся в Пулково. По дороге назад он заехал в свой любимый Рим и надолго застрял

там. Зильберштейн связывает это с тем, что Лебединцев попадает в среду итальянских социалистов и революционеров, которые втягивают его в агитационно-политическую работу у себя на родине. Биограф также говорит об участии Лебединцева в различных протестах против царского правительства¹⁸³². Однако насколько можно судить по другим источникам, все эти факты имели место несколько позже, в конце 1906 – первой половине 1907 г., когда Лебединцев своей активностью действительно приобрел немалую известность в Италии¹⁸³³, обратив на себя внимание и русской полиции¹⁸³⁴.

Сейчас же, в августе 1905 г., он обращается в российское консульство в Риме с просьбой приписать его к русской колонии. Получив благоприятный отзыв о Лебединцеве из России, консульство дает добро. Поселился Лебединцев на четвертом этаже дома 1^b в переулке дель Фебо у сестер Джулии и Вирджинии Рикка. Римской полиции известно даже, в каком заведении он предпочитал обедать: у Антонелли Телемако на пьяцца Навона, 30. В отчете полицейского комиссара отмечено также, что в этот свой приезд он уже превосходно владел итальянским¹⁸³⁵.

В письме к директору Пулковской обсерватории Баклунду от 13 декабря (вероятно, по новому стилю) 1905 г. Лебединцев так объяснял ситуацию: «...Тяжелая болезнь заставила меня остаться вот уже два месяца в Риме. Теперь я несколько оправился и могу возвратиться домой в Одессу, где должен буду пробыть всю зиму, чтобы окончательно поправиться. <...> Одновременно обращаюсь с просьбой к Окуличу, чтобы он освободил комнату в Пулково от моих вещей, так как в настоящее время я лишен возможности приехать за этим лично»¹⁸³⁶.

Возможно, этому письму предшествовало еще какое-нибудь письменное заявление, поскольку Лебединцев считался выбывшим из обсерватории уже с 1 октября 1905 г.¹⁸³⁷

Что же случилось с ним в Риме? Им овладело мрачное, депрессивное настроение, ощущение полнейшей бессмысленности бытия – особенно на фоне блеска звезд и величия Вселенной. Такие состояния посещали его и ранее, и Зильберштейн пишет, что с ранней юности пессимизм стал основной чертой его миросозерцания: «Человеческая жизнь, с ее слабостями и эксцессами эгоизма, с ее ложью и грубой борьбой за существование, казалась ему „пошлой комедией“, лишенной смысла и недостойной мыслящего свободного человека. Человек, возомнивший себя „царем природы“, казался ему отвратительным рабом своих страстей и своего желудка...»¹⁸³⁸

Теперь, в Риме, Лебединцев принимает самое радикальное решение – добровольно уйти из мира. Он пишет прощальные письма родным. Сперва – в ночь с 25 на 26 сентября ст. ст. (8/9 октября н. ст.) 1905 г. – сестре Ольге:

«Roma. 26 Sett. 1905

Воскр[есенье] – ночь

Дорогая Лёля. Я уезжаю далеко, далеко, и больше не вернусь к вам. Если будешь когда-нибудь вспоминать меня, старайся огорчать поменьше папу и маму – им будет тяжело жить совсем одиноким. И только ты своею любовью к ним и своими ласками сможешь скрасить их жизнь. Если тебе хоть немножко дорога память обо мне, ты это сделаешь, моя дорогая Лёля.

Целую тебя крепко и желаю побольше счастья в жизни. А где оно – сказать тебе не могу – сам не знаю. Любящий тебя брат Всева»¹⁸³⁹.

27 сентября ст. ст. (10 октября н. ст.) вечером было написано послание родителям. Приведем его полностью – настолько оно характерно для Лебединцева и так великолепно показывает самую суть его романтической натуры:

«Roma

Вторник. 5 веч[ера].

Дорогие мои, все эти дни мне было страшно тяжело – может быть, дни эти были самыми ужасными в моей жизни, и одна только мысль мучила меня: как отнесетесь вы к моему поступку. Только что послал я вам письма, и теперь пути к отступлению отрезаны. И сознание это меня переродило – наполнило грудь мою каким-то сумасшедшим ликованием. Я никогда не переживал таких дивных минут.

Сознание, что через каких-нибудь 3-4 часа меня больше не будет здесь, среди людей, что не буду я больше невольным актером в пошлой комедии – людской жизни, – дало мне такое счастье, как ничто в жизни. Теперь люди не внушают мне больше отвращения, ненависти; напротив, во мне проснулось другое чувство – самое обидное, оскорбительное – чувство какой-то жалости, почти сострадания к этим червям, ползающим по земному шару, страдающим зачем-то и лгущим, лгущим вечно, потому что только во лжи могут они найти свое так называемое счастье.

Вам может казаться, что я сумасшедший – пусть так, – но я сошел с ума тогда, как только мозг мой начал шевелиться, уже давно, еще мальчишкой. До сих пор я тоже лгал, лгал всем, лгал самому себе и иногда даже кончал тем, что верил сам в свою ложь. Но теперь я не могу и не хочу этого больше. Хочу быть сам собой, и, если в этом мое сумасшествие, я горжусь этим, потому что в моих глазах это поднимает меня над всеми и заставляет уважать самого себя.

Бьет 5 часов. Пора. Я хочу прежде, чем солнце погаснет для меня навсегда, быть там, на холме за городом, где так тихо всё, где жизнь не чувствуется. И этот момент перехода в небытие я сделаю длинным-длинным, чтобы насладиться им всем существом своим.

Прощайте. Пусть мысль, что я нашел свое счастье, примирит вас с моей разлукой. Всева»¹⁸⁴⁰.

Однако, судя по всему, после этого письма Лебединцев не отправился к Тибру и перенес осуществление своего плана еще на один день. Его прощальные письма к итальянским друзьям – Карлотте Дельи Аббати, госпоже Рикке и Риццини – датированы 11 октября. Комиссар полиции Антонио Ринальди, со слов Риццини и, очевидно, ознакомившись с письмом Лебединцева к Дельи Аббати, следующим образом излагает мотивы, подвигнувшие Лебединцева на самоубийство: «Лебединцев по пути в Испанию встретил в Париже женщину, которая была гувернанткой его сестры и его любовницей; Лебединцеву стало известно, что эта женщина замужем и имеет ребенка от их прежней связи. <...> Он написал синьоре Дельи Аббати, что был влюблен в ее дочь и теперь из почтения к ней предпочитает умереть»¹⁸⁴¹.

Ринальди сообщает далее, что тогда же, 11 октября, «Лебединцев попытался отравиться сильной дозой морфина, но, не достигнув цели, в тот же вечер бросился в Тибр, неподалеку от Понте Мильвио»¹⁸⁴². На этом и должна была закончиться биография восторженно-романтического юноши. Однако то ли находившийся неподалеку пастух, увидев тонущего, вытащил его из воды¹⁸⁴³, то ли это сделал лодочник¹⁸⁴⁴, то ли сам он, «оказавшись в воде, принялся плыть и сумел спастись»¹⁸⁴⁵. Как бы то ни было, Лебединцев выбрался на берег и пешком отправился в больницу Святого Духа просить о врачебной помощи¹⁸⁴⁶.

Тем временем родители Лебединцева, получив его прощальное письмо (оно дошло до Одессы 1 (14) октября)¹⁸⁴⁷, бросились разыскивать его. Они телеграфировали о случившемся в российское посольство в Риме, которое возглавлял бывший министр юстиции Н. В. Муравьёв, по делам службы прекрасно знавший

отца Лебединцева; консул объявил пропавшего в розыск. Пытались они найти сына и через его друзей. 17 октября Жаботинский, находившийся в это время в Женеве, направил Риццини в Рим открытку следующего содержания:

«Дорогой Арриго,

начинаю без обычных экивоков, потому что дело слишком серьезное. Мне пишут из Одессы, что отец Всеволода (и, возможно, его мать) через несколько дней выезжают в Рим в поисках сына. Последнее письмо, полученное от него родителями, было полно самой отчаянной меланхолии и говорило об абсолютном taedium vitae; с того дня – это было еще в августе или в начале сентября – от него не было больше никаких известий. Он никому не пишет и не сообщает, где находится. Его отец предполагает, что он в Риме, и собирается, отложив все свои служебные дела, отправиться туда на поиски Всеволода. Прошу тебя, если ты видел его или знаешь что-либо о нем, сообщи его отцу, отправив почтовую открытку до востребования на имя господина или госпожи Лебединцевых; в любом случае дай ему свой адрес, чтобы он мог спросить у тебя совета.

Ты должен знать, что Всеве уже и прежде, когда он бывал в Риме, приходила в голову мысль о самоубийстве. Напиши и мне. Не благодарю тебя заранее, оставляя для себя возможность сделать это при более благоприятных обстоятельствах...

Твой Владимир»¹⁸⁴⁸.

Кажется, именно Риццини смог отыскать Лебединцева. Он навестил его в больнице и сообщил об этом Надежде Александровне. Та через несколько дней приехала в Рим и оставалась здесь несколько месяцев, поселившись с сыном на виа Систина¹⁸⁴⁹.

Не совсем понятно, сколько еще пробыл тогда Лебединцев в Вечном городе. Зильберштейн указывает декабрь 1905 г. в качестве даты его возвращения в Одессу¹⁸⁵⁰. Цитированное выше письмо Лебединцева к Баклунду от 30 ноября (13 декабря) говорит о предстоящем приезде в Одессу на зиму, но из него вовсе не следует, что это произойдет прямо на днях. А в справке того же Баклунда (май 1907 г.) говорится, что по прибытии в Одессу Лебединцев «был принят с 15 февраля 1906 года для приватных занятий по астрономическим вычислениям в Одесском

отделении Пулковской обсерватории», где проработал до октября 1906 г.^{1 Разумеется, это безоговорочно ничего не доказывает: Лебединцев вполне мог устроиться в обсерваторию не сразу, а лишь спустя некоторое время после приезда. Но, во всяком случае, в промежутке между первыми числами декабря 1905 г. и серединой февраля 1906 г. Лебединцев вновь оказывается у себя на родине – в Одессе.}

Рассказывая о наполненном то отвращением, то жалостью мнении Лебединцева о роде людском, следует добавить, что оно не было безоговорочно прямолинейным. Натура чрезвычайно увлекающаяся, он в своих суждениях подчас противоречил сам себе, а тотальный пессимизм мог сменяться героическим энтузиазмом.

С одной стороны, в послании к Пардо от 6 февраля 1908 г. (за день до ареста) Лебединцев с пафосом заявляет: «О, как я ненавижу эту расу нормальных людей!»^{2 В данном случае, бесспорно, имелся в виду тот тип человека, о котором он писал родителям накануне прыжка в Тибр.}

А с другой стороны, Лебединцев с огромным уважением и восхищением отзывается о товарищах по ЛБО. Посетив дачу в Финляндии, где жили боевики, он 4 ноября 1907 г. сообщает Юделевским: «Тепло здесь. Тепло так в нашем маленьком домике. Тепло так – как нигде – даже у вас так тепло не было, конечно, не по вашей вине»^{3. А 3 февраля 1908 г. пишет Пардо о себе и о членах отряда: «Единственная прекрасная вещь – это молодые люди, которые здесь... Я их очень, очень люблю.} Я завидую их вере, которой мне окончательно не хватает и которой мне не хватало всегда. Я, быть может, этим горжусь, так как вера – это вещь, которая унижает»^4.

Наконец, есть еще и свидетельства Осоргина, которому Лебединцев в конце 1906 или в первой половине 1907 г. не раз говорил достаточно традиционные для народничества вещи – о том, что он мог бы «отдать свою жизнь за народ». Осоргин отсюда сделал следующий вывод на его счет: «Не презирал, а безмерно, не по заслугам любил – всех людей. И лишь потому безмерно умел

ненавидеть тех, кто в его глазах не имел права на имя человека, кому чужда была человечность»¹⁸⁵¹.

Мотивы, по которым Лебединцев ушел в революцию и террор, еще будут нами анализироваться. Но думается, что Осоргин всё же не был посвящен в некоторые душевные тайники своего друга и невольно приписал ему настроения, свойственные другим эсерам-террористам – таким как Рогозинникова и Коноплянникова.

Супруги Юделевские, ближе знавшие Лебединцева, утверждали: «...Эта идеальная натура обладала даром трезвого мышления и не переносила идеализации людей, масс и хода вещей. Лебединцев понимал человеческую природу со всеми ее хорошими, но и со всеми ее дурными сторонами. Ему противны были фальшь, неискренность и шаблонность как в действиях, так и в мыслях и в теориях. Он ненавидел до глубины души пошлость, мелочность и филистерство <...> и в обывателе, и в революционере, и в жизни, и в идеях»¹⁸⁵².

В общем, Лебединцев – как можно судить из приведенных свидетельств – не всегда смотрел на людей мрачно и многих из них считал заслуживающими уважения, любви или сострадания. Но в целом его взгляд на человечество и возможность будущего торжества идеалов добра, свободы, правды и справедливости был крайне далек от оптимизма. И в этом отношении он оказался прозорливее, чем почти все представители революционного и либерального слоя тогдашней России.

* * *

Итак, по возвращении в Одессу Лебединцев устраивается на работу в местное отделение Пулковской обсерватории. Там он, по словам Жаботинского, навестившего его где-то на рубеже лета и осени 1906 г., чаще всего проводит ночные часы, а днем спит¹⁸⁵³. Впрочем, достаточно много сил и времени он тратит на революцию, и на сей раз всё обстоит гораздо серьезнее, чем в студенческие годы.

Лебединцев сочувствует эсерам, и обсерватория становится местом конспиративных свиданий¹⁸⁵⁴. Зильберштейн и Жаботинский в один голос свидетельствуют, что в квартире, где он жил,

хранились в большом количестве взрывчатые вещества¹⁸⁵⁵. Там же укрываются от полиции революционеры, в том числе некая девушка, бежавшая из здания военно-окружного суда, куда ее привезли под конвоем. Более того, биограф Лебединцева – правда, без каких-либо подробностей – передает, что он даже принял личное участие в одной из вооруженных экспроприаций казенных сумм¹⁸⁵⁶.