Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 46 страниц)

Правда, Чернов относит эту историю к более позднему времени, когда Коноплянникова уже была членом ЛБО, но это явная ошибка памяти.

Деятельность Коноплянниковой в Северном областном бюро ВКС продолжалась четыре месяца¹⁴⁰ и, насколько можно судить, закончилась во второй половине апреля 1906 г. Причина заключалась в окончательном решении уйти на боевую работу для убийства Мина¹⁴¹.

Прежде всего Коноплянникова через посредство Чернова (обратилась к Азефу с просьбой принять ее в БО^{4. Последний отказал ей, найдя ее, по словам Чернова, «недостаточно выдержанной» и «слишком порывистой»142}. Тогда она сама, на собственный страх и риск, решила изучить личность Мина и начать за ним слежку. Ей помогли в этом гвардейцы, распропагандированные ранее при ее участии. Чернов поддержал ее усилия деньгами из своих литературных заработков¹⁴³.

Коноплянниковой хотелось взглянуть на Мина вблизи. Это было сложно. Но во время каких-то похорон, где присутствовал Семёновский полк во главе со своим командиром, она смогла близко подойти к нему и внимательно его осмотрела. Хирьяков пишет, что, вернувшись, она сказала: «Да, это дяденька серьезный... лев».

Хирьяков продолжает: «Ей возражали, что генерал Мин вовсе не имеет такого значения, которое она ему придает. Приводили мнения людей, близко его знавших, утверждавших, что это человек весьма ограниченный и обыкновенный и что только пустая случайность придала ему трагический вид».

Однако Коноплянникова стояла на своем: Мин виновен в пролитой крови множества невинных людей, и она – именно она, а не кто-то другой – должна быть мстительницей¹⁴⁴. Мысль о роли Немезиды всецело овладела ее душой.

Были ли у Коноплянниковой колебания на этом пути, мечтала ли она о личном счастье, о любви? Судя по всему, да. Но она – воин, человек борьбы – заставила себя отказаться от всего, что могло мешать её боевым планам. Об этом говорит одно из ее стихотворений¹⁴⁵:

Твой взор о ласке умоляет

И голос просит о любви...

Луша тоскует и страдает...

О, нет – уйди!

Ты не получишь здесь ответа

На свой призыв. В моей груди

Ты не найдешь себе привета –

Уйди, уйди!

Иных восторгов наслажденья

Познала я. Твои мольбы

Не изменят моих стремлений –

Уйди, уйди!

В моей душе святая злоба

За честь поруганной страны.

Я донесу ее до гроба – Уйди, уйди!

Ты в битву не пойдешь за нами,

И наши разные пути,

Ты не поймешь наших страданий –

Уйди, уйди!

Здесь льется кровь, несутся стоны...

Земля родная, не терпи!

Рокочут уж отмщенья волны

Для осуществления своих намерений Коноплянникова связалась с Областным комитетом Северной области ПСР¹⁴⁶. Фактически во главе этой структуры стоял Петербургский комитет как наиболее сильный и влиятельный. Несмотря на то что эсеры в период работы I Государственной Думы официально приостановили террор, для Мина решено было сделать исключение. В помощь Коноплянниковой были выделены люди, и это, по-видимому, и явилось исходным моментом для создания ЛБО. Точную дату этого события установить по имеющимся источникам невозможно, но, скорее всего, речь идет о начале июня 1906 г.

Мин жил в Петербурге в небольшом деревянном особняке в саду, который был отделен высоким забором от Загородного проспекта. Проникнуть в сад через забор было невозможно. Противоположная сторона дома выходила во двор, где всегда стояли часовые.

Коноплянникова решила дождаться отправления Семеновского полка в летний военный лагерь. Она узнала день и час, когда это случится, а также маршрут: полк должен был идти по Забалканскому проспекту (ныне – Московский). Коноплянникова поселилась в одном из номеров небольшой гостиницы, предполагая убить Мина гранатой (тогда они назывались бомбами) во время прохождения полка.

Ранним июньским утром полк пошел по проспекту. Коноплянникова отворила окно, взяла в руку бомбу и уже собиралась бросить ее в командира. Однако Мина нигде не было – ни спереди колонны, ни сзади. Коноплянникова разряжает гранату и в изнеможении падает на постель, чтобы отдохнуть после бессонной ночи и успокоить взвинченные нервы.

Место нового пребывания Мина вскоре выясняется – это деревня Луизино около станции Новый Петергоф Петергофского уезда Петербургской губернии¹⁴⁷. Туда отправляется один из членов ЛБО, 47-летний мещанин В. И. Страхов¹⁴⁸, по профессии рабочий-позолотчик¹⁴⁹. 1 июля 1906 г. он снимает комнату у местного крестьянина П. М. Мозолайнена¹⁵⁰. Страхов говорит окружающим, что

приехал в Луизино на лечение, и действительно всё свободное время проводит на воздухе, гуляя или сидя на скамейке возле своего жилища¹⁵¹. При этом он внимательно наблюдает за находящимся неподалеку домом Мина¹⁵².

Генерал все будние дни находится в военных лагерях, а на его даче живут жена и дочь. Чаще всего Мин приезжает к своей семье в субботу вечером и уезжает в понедельник утром. Охранник у генерала только один – служащий Петергофской дворцовой охраны Т. Д. Малофеев¹⁵³. От более серьезных мер предосторожности Мин человек, бесспорно, храбрый – отказался^{4, считая, что сам сможет себя защитить154}.

Узнав обстановку, Страхов понимает, что главная проблема при подготовке покушения нерегулярность времени, когда генерал посещает Луизино¹⁵⁵. Два раза в неделю Страхов ездит в Петербург¹⁵⁶, где, разумеется, сообщает Коноплянниковой всё, что ему удалось выведать.

Коноплянникова решает сама поехать в Луизино, вместе со Страховым продолжить наблюдение и при первом же удобном случае убить Мина либо гранатой, либо из браунинга. По свидетельству Хирьякова, за несколько дней до отъезда у нее произошел любопытный разговор с одним из товарищей. Тот поставил перед ней ключевой! вопрос: «Достаточно ли хорошо она обдумала то дело, за которое взялась? Не может ли впоследствии явиться сознание его бесцельности и раскаяние?»

Коноплянникова даже обиделась – ведь она сделала свой выбор после долгого, мучительного размышления.

Был еще и такой диалог.

«– Когда ты бросишь бомбу, – советовали ей, – то моментально кидайся на землю: тогда много шансов, что ты останешься цела.

– Ни за что! Никогда я этого не сделаю, – отвечала она «...»

– Почему? Что за нелепая гордость?

– Нелепая или нет, но бросаться на землю я не могу»¹⁵⁷.

Коноплянникова считала себя обреченной на смерть. Мстительница, отстаивающая «честь поруганной страны», не должна была испытывать страха перед неизбежным концом. И она победила этот страх: смерть не пугала ее, а скорее манила к себе, казалась желанной и привлекательной. Она любила повторять некрасовские строки, написанные на смерть Писарева¹⁵⁸:

Не рыдай так безумно над ним,

Эти строки отразились и в ее стихотворении «Хорошо умереть на заре»¹⁵⁹:

Всколыхнется река и прошепчет трава:

Как темна была ночь на земле.

Встрепенется листва, пробудившись от сна, —

«Хорошо умереть на заре».

Заалеет восток, зазвенит ручеек...

Побледневшей, печальной луне

Поцелуй свой пошлет ветерок. —

«Хорошо умереть на заре».

Изумрудом, брильянтом роса заблестит,

Засияет луч солнца на дальней горе...

Вместе с тьмою печаль улетит, —

«Хорошо умереть на заре».

Восходящего солнышка первым лучам

Пропоют птицы гимн в вышине,

Небеса улыбнутся цветам, —

«Хорошо умереть на заре».

Угнетенный проснется от долгого сна

Властелином на вольной земле —

И пред ним вся природа светла и ясна...

Коноплянникова приехала в Луизино 31 июля 1906 г. и сняла комнату у М. А. Мозолайнена, отца того крестьянина, у которого поселился Страхов. О себе рассказывала, что является учительницей и приехала устраиваться на работу в петергофское начальное училище. Говорила также, что вопрос уже практически решен, и с 30 августа она перейдет жить в школу^1.

Со Страховым Коноплянникова первоначально встречалась только в лесу на прогулке. Однако их там кто-то заметил, и они решили переменить место встречи¹⁶⁰. 6 августа Коноплянникова пришла к Е. М. Мозолайнен – хозяйке дома, где жил Страхов, и попросила за вознаграждение кормить ее обедами. Женщина вначале отказывалась, но затем по просьбе находившегося рядом Страхова согласилась с тем условием, чтобы они обедали вместе в один и тот же час. Таким образом общение конспираторов было легализовано.

Коноплянникова проводила в доме у Е. М. Мозолайнен большую часть суток: ей очень нравилось возиться с детьми хозяйки¹⁶¹. Кроме того, сидя на скамейке рядом с ее дачей, она наблюдала за жилищем Мина и видела передвижения генерала¹⁶².

Мина предполагалось убить в момент его отъезда из Луизино в Петербург. Когда это случится, предугадать было сложно, поэтому Коноплянникова должна была быть готова к покушению в любой день. Хранить бомбу и револьвер в деревне или в лесу не представлялось возможным, и в связи с этим Михалевич выделил в помощь Коноплянниковой еще одного человека – Калашникова. Начиная с 10 августа он должен был днем приезжать в Новый Петергоф с браунингом и гранатой, в условленном месте передавать их террористке, а вечером, если покушение не происходило, забирать их обратно в Петербург.

9 августа Калашников ездил в Луизино знакомиться с Коноплянниковой. Спустя тридцать лет он так вспоминал о своем впечатлении: «Она была ... среднего роста, с простым приятным

лицом, со скрытой печалью в больших сияющих глазах. Ничто в ее облике не выдавало террористку. Темное платье с белым воротником придавало некоторую суровость ее спокойному облику. <.„> Она сильно, по-мужски пожала мне руку»¹⁶³.

Когда Калашников выразил желание участвовать в деле, Коноплянникова ответила: «Мне гораздо легче исполнить всё одной, потому что меня здесь уже знают и я не раз уже бывала на станции, не вызывая никаких подозрений у охраны. Если же я появлюсь с незнакомцем, несущим сумку, мы обречены на провал».

Вечером в тот же день некий техник вручил Калашникову опасный груз. Тот навсегда запомнил увиденное: «Бомба – белая жестянка, наполненная динамитом, – внешне напоминала ящик с шоколадом. Для взрыва в нее была вставлена пробирка с серной кислотой. Над пробиркой было приделано свинцовое кольцо, которое при сотрясении должно было сломать стекло, высвободить серную кислоту и тем самым поджечь порох»¹⁶⁴.

Три дня подряд, с 10 по 12 августа, поездки Калашникова были безрезультатны. Он пишет: «Всякий раз. когда я встречался с девушкой, она словно становилась старше, лицо казалось более тонким и иссохшим, глаза – крупнее, в них сосредоточена была вся ее жизнь. <...> Мы обменялись только парой фраз, но у меня было чувство, что мы невыразимо близки друг другу»¹⁶⁵.

Возвращаясь вечером 12 августа из Нового Петергофа в Петербург, Калашников узнает о взрыве дачи премьер-министра П. А. Столыпина на Аптекарском острове в Петербурге, устроенном Боевой организацией отколовшихся от ПСР эсеров-максималистов (БОМ)¹⁶⁶. В результате этого террористического акта пострадало более 60 человек, из которых 31 погиб. Среди убитых и раненых были лица, не имевшие никакого отношения к властным структурам, в том числе женщины и дети¹⁶⁷.

Калашникова, как и окружающих его эсеров, ужасает жестокость этого покушения^{6. Приехав на следующий день в Луизино, он узнает, что и Коноплянникова разделяет его мнение. Их диалог столь важен и пронзителен, что мы воспроизведем его почти целиком.}

Разговор начала Коноплянникова:

«– ...Я боялась, что товарищи не позволят тебе приехать сегодня... Понимаешь, почему? Какое страшное событие произошло вчера!

– Да, страшное! – откликнулся я горячо.

Она пристально взглянула на меня, и в ее глазах промелькнула радость, что я думаю так же, как она».

Она добавила:

«– Я пришла сегодня пораньше в надежде, что и ты придешь рано и мы сможем обменяться хотя бы нарой человеческих слов. ... Надеюсь, что скоро наступит конец... Может быть, сегодня.

Опа замолчала, глядя в окутанное облаками небо».

Дальше, по свидетельству Калашникова, произошло следующее:

«Я хотел ответить ей. но не мог. Что-то сдавило мне горло. Сердце сжалось от жалости. Молча я наблюдал за ней, не в состоянии отвести глаза от ее бледного, усталого лица, возвеличенного какой-то внутренней болью.

Кажется, поняв, как беспомощен я в попытках выразить ей свою симпатию, она обернулась ко мне и улыбнулась.

– Не беспокойся обо мне. Что суждено, того не миновать. Если я погибну, это тот способ, каким я всегда хотела умереть, – поведай об этом товарищам. Я ухожу с верой в то, что наступит время, когда прекратятся всякие убийства во имя свободы. Не знаю почему, но сегодня я спокойна Моя рука тверда, я не промахнусь».

Калашников опять предложил себя в качестве террориста-исполнителя.

«– Как можешь ты просить об этом! – возмущенно ответила она. – Это мое дело и ничье иное! – Потом смягчилась: – Ах, не обращай внимания, я понимаю твои чувства, но не торопись, твое время придет... Ну а теперь прощай. Мне пора идти. Дай мне руку и позволь мне поцеловать тебя на удачу. – Последние слова были едва различимы.

Ее горячие губы на мгновение неловко коснулись моих, и я почувствовал сильное рукопожатие. Слезы подступили к моим глазам.

Прощай, – сказал я и сам испугался: почему это слово сорвалось с моих губ?

Прощай»¹⁶⁸.

* * *

Наблюдая 13 августа за домом Мина, Коноплянникова и Страхов в половине восьмого вечера увидели приготовленную для генерала карету. Стало ясно, что он собирается отбыть в Петербург¹⁶⁹.

По данным Хирьякова, Коноплянникова с гранатой в дамской сумочке и браунингом в кармане вначале направилась к дому, из которого вот-вот должен был выйти Мии. Улица была пуста, и оставалось только дождаться появления генерала. Но вдруг из соседней дачи выбежали ребятишки и кинулись к Конопляниковой, которую они уже успели полюбить. Она вернулась обратно, сказав Страхову: «Не могу! Дети»¹⁷⁰.

Сам Страхов, впрочем, не вспоминает об этом эпизоде, поэтому мы до конца не уверены, что всё обстояло именно так, как описал Хирьяков. Однако террористов уже точно смутило другое обстоятельство: кроме Малофеева¹⁷¹. Мина сопровождали его супруга и дочь. Думая, что генерал поедет один (Малофеев и кучер были не в счет), Коноплянникова хотела убить его бомбой по дороге на станцию. Теперь во избежание гибели членов семьи Мина план изменился: было решено, что Коноплянникова застрелит его на платформе из браунинга перед самым прибытием поезда.

Они со Страховым попрощались друг с другом, и Коноплянникова поехала вслед за Мином. Страхов отметил, что «она была очень спокойна, даже шутила»¹⁷².

По-видимому, Коноплянникова поймала пролетку, которая ехала очень быстро; на вокзале она оказалась раньше Мина¹⁷³.

Расхаживая по платформе взад и вперед, она производила впечатление обычной дачницы. Мин приехал в 8 часов вечера и сел на одну из скамеек, дожидаясь поезда. Его жена и дочь стояли (или сидели) рядом и разговаривали между собой.

Малофеев, чтобы наблюдать за генералом, встал у соседней скамейки. Между двумя скамьями гуляла публика, и в момент, когда поезд приближался к станции, охранник на несколько мгновений потерял Мина из виду. Именно тогда – в 8 часов 7 минут – Коноплянникова подошла к генералу сзади и выстрелила почти в упор по меньшей мере четыре раза. Все раны были смертельны пули повредили большинство внутренних органов и вызвали обильное кровотечение. Мин откинулся назад и съехал со скамейки. Он умер через несколько минут.

Коноплянникова не пыталась бежать. Ее почти сразу схватили несколько человек, в том числе дежуривший на станции жандарм Т. И. Свиридов, Малофеев и супруга генерала Екатерина Мин. Кто из них первый задержал террористку и выбил из ее рук оружие, неясно, так как источники в этом вопросе сильно расходятся.

Однако когда Екатерина Мин взяла Коноплянникову за горло и стала ее душить, та – если Свиридов верно приводит в своих показаниях ее слова – готова была, сопротивляясь, убить генеральскую жену. Но в браунинге уже не было патронов^1.

При аресте Коноплянникова сказала державшим ее людям, чтобы они обращались с ней осторожно, ибо у нее с собой бомба. Она

не хотела лишних жертв. Один из военных, находившихся на платформе, вытащил взрывное устройство из левого кармана ее пальто.

Мина – то ли уже умершего, то ли в предсмертной агонии – перенесли в медицинский кабинет при станции. Поняв, что он мертв, супруга и дочь генерала громко разрыдались над его телом.

Коноплянникову отвели в дежурную жандармскую комнату, также располагавшуюся на платформе. Она вела себя хладнокровно и даже вызывающе, иногда улыбалась. Спрашивала, не задели ли ее пули кого-либо из посторонних. Заявила, что если бы ей не удалось убить Мина из браунинга, то она лишила бы его жизни, бросив гранату. Предлагала сама разрядить ее, но это ей не позволили. Когда в комнату из любопытства заходили какие-либо офицеры, она надевала пенсне, смотрела на них с усмешкой и говорила: «Чего эти идиоты хотят?»

Приехавший на место происшествия начальник дворцовой охраны А. И. Спиридович через двадцать с лишним лет написал в своих воспоминаниях, что нашел террористку бледной и потрясенной. Однако больше никто из свидетелей не подтверждает впечатление Спиридовича. Возможно, ему изменила память. Впрочем, когда в начале двенадцатого часа ночи Коноплянникову стали заковывать в кандалы, она, согласно одному из газетных сообщений, на миг потеряла самообладание: «...Лицо ее побледнело, мускулы дрогнули. Но затем, быстро совладав с собой, она с легкой улыбкой протянула руки для кандалов»¹⁷⁴.

Около часа ночи в Новый Петергоф прибыл поезд с арестантским вагоном. Под жандармским конвоем Коноплянникову перевезли в Петербург и поместили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости.

15 августа Коноплянникова была допрошена. Признав принадлежность к ЛБО, она ничего не сказала ни о себе, ни о причине убийства Мина¹⁷⁵. Личность террористки была установлена только 18 августа: ее опознал один из сотрудников Петербургского ГЖУ¹⁷⁶.

Калашников во время террористического акта находился на привокзальной площади. Услышав переполох, он тут же ушел. О смерти Мина узнал, лишь приехав в Петербург¹⁷⁷.

Что же касается Страхова, то в ночь с 13 на 14 августа 1906 г. он покинул Луизино, уйдя через лес, и на следующий день уже был в Петербурге¹⁷⁸. Его розыск не дал результатов. В октябре-ноябре 1906 г. Страхов принял участие в эсеровской боевой группе во главе с Э.-Л. М. Лапиной, готовившей покушение на петербургского градоначальника В. Ф. фон дер Лауница. В ноябре 1906 г. Страхов вышел из этой группы¹⁷⁹. Дальнейшие сведения о нем отсутствуют.

* * *

Гибель Мина произвела сильное впечатление на императора и членов его семьи. Николай II и императрица Александра Фёдоровна ездили 14 августа в Луизино на дачу Мина для прощания с ним и участия в церковной службе. 15 августа император с женой вновь поехал в Луизино, где присутствовал на церемонии выноса тела генерала из его дома на станцию Новый Петергоф для последующего отбытия в столицу¹⁸⁰.

Уже в Петербурге траурный поезд встречала вдовствующая императрица Мария Фёдоровна¹⁸¹. О своих чувствах она написала сыну в письме от 16 августа 1906 г.: «Не могу передать, какую скорбь я испытала, узнав о смерти нашего храброго и чудного Мина! Я так надеялась, что Бог не позволит тронуть этого человека, обладавшего такой трогательной и глубокой верой». И добавляла: «Было невыносимо тяжело смотреть на его бедную старую мать, жену и дочь в их ужасном горе. Когда же окончатся все эти ужасы преступлений и возмутительных убийств! Мы никогда

не будем иметь отдыха и покоя в России, пока не будут истреблены все эти чудовища»¹⁸².

При таких настроениях императорской семьи участь Коноплянниковой была решена.

Коноплянникову судил Петербургский военно-окружной суд 26 августа 1906 г. Заседание проходило прямо в Трубецком бастионе Петропавловской крепости и длилось недолго – меньше полутора часов¹⁸³. От услуг назначенного судом защитника подсудимая отказалась. Как заметил присутствовавший на суде чиновник Департамента полиции, Коноплянникова «во время процесса держала себя совершенно спокойно, но притом не без вызывающей наглости». И привел пример: «...На сделанное замечание ... обращаться к суду стоя – она заявила, что такое требование она исполнит не из уважения к суду, а лишь подчиняясь приказанию»¹⁸⁴. Второй эпизод еще более характерен: «На вопрос о виновности она заявила, что <...> не может признать себя виновною, так как. по её мнению, с сознанием своей виновности должно быть сопряжено чувство раскаяния, чего у нее совершенно нет и в данном случае быть не может»¹⁸⁵.

Последнее слово Коноплянниковой цитировалось выше. Полицейскому чиновнику показалось, что она говорит «заученными фразами языка подпольных листков»¹⁸⁶. Речь Коноплянниковой местами действительно кажется высокопарной и пафосно-обличительной, что, однако, не ставит под сомнение искренность ее слов.

Суд приговорил Коноплянникову к смертной казни через повешение. В этот момент она улыбнулась. 28 августа приговор был утвержден помощником командующего войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампфом¹⁸⁷.

29 августа 1906 г. в 3 часа 45 минут Коноплянникову на особом пароходе отправили из Петропавловской крепости в Шлис-

сельбург¹⁸⁸. В 8 часов 30 минут она прибыла туда. Казнь состоялась в 9 часов 26 минут утра. Составленная со слов шлиссельбургского исправника докладная записка петербургского губернатора гласила: «Коноплянникова держала себя до последней минуты с полным самообладанием, последней своей воли не заявляла, от напутствия священника отказалась»¹⁸⁹.

Некоторые подробности сообщает уже упоминавшийся Фролов, присутствовавший при казни: «...Приведена осужденная, введена на эшафот, и, с удивительным спокойствием выслушав смертный приговор, прочитанный прокурором, отстегнула от черного платья белый крахмальный воротничок, обнажила шею и дала связать себе руки. Палач надел на шею веревку, ... выбил скамейку из-под ног, и, после того как тело закружилось, слегка поднял его кверху и затем резко рванул вниз; хрустнули позвонки, тело конвульсивно дернулось несколько раз и, сделавшись по виду тяжелым, – замерло. Через несколько минут врач определил смерть».

Труп вынули из петли и положили в простой белый ящик, который был немедленно заколочен и перенесен во двор старой шлиссельбургской тюрьмы. Там этот импровизированный гроб и закопали^3.

Па одном из листков бумаги, хранящихся в судебном деле, Коноплянникова процитировала древнее изречение: «Vanitas vanitatum et omnia vanitas» (Суета сует и всяческая суета)^{4.Что опа хотела этим сказать? Что ничтожна и бесполезна царская месть за совершенное ею деяние? Или что вся тогдашняя политическая борьба в России никому не нужная, sub specie aeternitatis, суета?}

1.3. Альберт Трауберг. Формирование ЛБО, первоначальные условия его существования

Альберт Трауберг до октября 1905 г.

В конце августа или самом начале сентября 1906 г. в Петербург из Риги приезжает Альберт Давидович Траубберг¹ – один из руководителей Латышского социал-демократического союза (ЛСДС), во многом близкого по идеологии к эсерам. Его революционная кличка – Карл, под этим именем он и станет широко известен. Как один из активных участников крестьянского движения в Прибалтике в конце 1905 г. Трауберг приглашается на II съезд крестьянских рабочников ПСР, проходивший в Иматре 8–13 сентября².

________________

(около 11 км)^{1. Затем отец слег с туберкулезом, и в семье наступила нужда, почти голод. Заботу о пропитании детей взяла на себя мать3, денег не хватало ни на что, и Трауберг вынужден был оставить учебу.}

Однако в 1891 г. мальчик познакомился с инспектором Венденского городского училища, понравился ему и получил право поступить туда на льготных условиях. Учился он хорошо и в 1896 г. окончил училище с похвальной грамотой. В том же училище учились и его братья – с 1894 г. Эдуард, потом Давид^3.

Альберт мечтает о поступлении в университет. Но семья нуждается в материальной поддержке, а старший сын – ее главная надежда и опора. Трауберг решает уехать в Ригу, найти там хорошую работу, а заодно подготовиться к вступительным экзаменам. С тремя рублями в кармане приезжает он в столицу Прибалтийского края, однако получить место без каких-либо знакомств оказывается делом нелегким. Поначалу он терпит лишения и трудности, потом устраивается рассыльным в какой-то лавке за восемь рублей в месяц. Затем переходит в книжный магазин, где всё свободное время отдает чтению. Особенно его интересуют химия и астрономия. Он много общается с людьми из разных слоев общества, знакомясь, по его выражению, «с настоящей жизнью».

По настоянию родителей Трауберг возвращается в Венден, где устраивается писцом в полицейское управление, а позже – в съезд мировых судей^{4. Короткий период пребывания в Риге изменил Трауберга: он привез оттуда новые взгляды и убеждения. Под влиянием прочитанных книг он становится атеистом. Из-за его возражений лютеранский пастор не соглашается даже допустить его к конфирмации. Но определенных политических воззрений у Трауберга еще нет.}

Вскоре он создает в Вендене кружок молодежи из своих бывших одноклассников по училищу. Они изучают социальные

вопросы и даже выпускают гектографированный журнал «Первые шаги» («Pirmie oļi»). Редактором его был сам Трауберг. Он также переписывается с рижскими социал-демократами – группа «Новое течение» («Jaunā strāva»), – издающими легальный «Ежедневный листок» («Dienas Lapa»)^{1 и имеющими связи с рабочими. В 1897 г. после ряда фабричных забастовок правительство обращает пристальное внимание на «Новое течение». Его руководителей арестовывают, газету закрывают на восемь месяцев. Тем временем Трауберг переезжает в Ригу, где устраивается письмоводителем у судебного следователя II участка. Вслед за ним туда перебирается и большинство членов кружка2.}

Здесь стоит сделать небольшое отступление и сказать немного о социально-экономическом положении в Прибалтийском крае, куда входили три губернии – Лифляндская, Курляндская и Эстляндская. Оно было гораздо тяжелее и беспросветнее, чем во многих других частях Российской империи. Согласно даже такому сугубо официальному источнику, как записка Департамента полиции о революционных событиях в Прибалтике в 1905-1907 гг., тут были «в высшей степени резкие контрасты». Полицейское ведомство констатировало: «На одной стороне находятся крупные дворянские землевладения с богатыми замками и обширные промышленные предприятия, а на другой – малоземельные в большинстве участки латышей и эстов со множеством безземельных батраков и масса необеспеченного материально заводско-фабричного люда»^3.

Бароны имели следующие привилегии: 1) лесная монополия, 2) промышленная и торговая монополия, 3) монополия на право открытия пивоваренных и спиртных заводов, 4) право

Карл решает остаться в России и вскоре предлагает себя ЦК ПСР для боевой работы. Его кандидатура поначалу вызывает скептическое отношение. Он новичок в партии, человек без достаточных связей и знакомств. Однако настойчивость Трауберга всё же берет вверх, и ЦК – видимо, в октябре 1906 г. – предлагает ему возглавить ЛБО, закончив его формирование¹⁹¹.

Что представлял собой руководитель ЛБО? Какова была его биография до сентября 1906 г.? Почему он решил пойти в террор и почему эсеровское руководство решилось поставить его – фигуру малоизвестную – во главе серьезной боевой структуры?

Альберт Трауберг родился 28 июля 1880 г. на мызе Лактс-крог Вайвской волости Венденского уезда Лифляндской губернии^{4. По социальному происхождению крестьянин. Семья была многодетная: у Альберта имелась старшая сестра Элла (1879-1970) и двое младших братьев – Эдуард (1883-1967) и Давид (1886-1941)192}.

Еще в раннем детстве у мальчика появляется страстный интерес к чтению и желание учиться. В возрасте шести лет отец отдал его в местную приходскую школу, но Трауберг пробыл там недолго. Семья переехала в Венден (ныне – Цесис). Вначале он еще посещал старую школу, проходя каждый день пешком 10 верст

на охоту и рыбную ловлю, 5) право на постройку поселков и местечек, 6) право на открытие рынков, 7) право на руководство ландтагом (местным законодательным учреждением), 8) дорожная повинность, 9) заключение договоров на покупку и аренду крестьянских усадеб, 10) право патроната, т.е. назначение пасторов.

Контракты помещиков с крестьянами, как правило, были кабальными и невыгодными для последних. Без разрешения барона крестьянин не мог продавать или увозить сено, солому, навоз, клевер, строительный материал. Нельзя было – в большинстве случаев – ловить рыбу или охотиться. За малейшее нарушение помещик имел право расторгнуть договор и заключить новый на более тяжелых условиях¹⁹³.

Духовные лица (за редким исключением) не обладали никаким авторитетом у латышей и эстонцев, ибо сами наживались на крестьянах и батраках. В Лифляндии пасторы в виде налога забирали 27-30 фунтов (11-12 кг) с каждого вида зерна. Кроме того, крестьяне должны были обрабатывать землю своего духовного отца и строить ему постройки¹⁹⁴.

Ко всему прочему ситуация отягощалась и национальной враждой, больше похожей на национальное угнетение: все помещики были немецкими (остзейскими) баронами и держались «по отношению к аборигенам края» в «роли былых завоевателей». Это высокомерие оскорбляло латышей и эстонцев и еще более усиливало враждебность к владельцам латифундий и власть имущим¹⁹⁵.

Работая при судебном следователе, Трауберг сполна познакомился с реальностями жизни: «Нужда и роскошь, непосильный труд и полная праздность, разврат внизу и разврат наверху, преступления, порождаемые бедностью, и преступления, порождаемые богатством»¹⁹⁶.

В поисках выхода из этого положения Трауберг увлекается социал-демократическими идеями. При этом поначалу он не был сторонником радикальных, насильственных действий. Общее просвещение, «развитие классового самосознания» у рабочих, содействие им в борьбе за свои права – такова его тогдашняя программа.

Однако вскоре Трауберг сталкивается с репрессиями властей по отношению к мирным пропагандистам и участникам ненасильственных протестов. Он вспоминал в марте 1908 г.: «За просвещение <...> ссылали в Сибирь, за изучение общественных наук хватали ночью с постели и сажали в "предварилку" (Дом предварительного заключения в Риге. – Г. К.); что разрешалось на Западе, то возбранялось и преследовалось у нас»¹⁹⁷.

В 1899 г. в Риге произошли т.н. «рабочие беспорядки». Они, по свидетельству одного из очевидцев, не указавшего своей фамилии, носили спонтанный характер и явились «результатом бесчеловечною обращения работодателей с работницами» на одном из заводов в Риге. Работницы потребовали улучшения условий трупа. В результате полицией было ранено пли избито около 90 рабочих¹⁹⁸. Трауберг видел всё происшедшее собственными глазами. Он сделал такой вывод: «У сторон средства борьбы оказались слишком неравными: слово устное и печатное – у одной стороны, нагайка да винтовка, тюрьма, ссылка да каторга – у другой»¹⁹⁹.