Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 46 страниц)

Казалось бы, Зубелевич получала легкое наказание, но существовала опасность, что при дальнейшем судебном следствии ее личность будет раскрыта. Это, в свою очередь, могло привести к многолетней каторге или даже к смертной казни за участие в Кронштадтском восстании. К тому же охранка по-прежнему не была уверена, что она та, за кого себя выдает. Чтобы удостовериться в этом, Зубелевич решили препроводить в Оренбург – место жительства ее «сестры» М. А. Насоновой¹⁰⁴².

17 мая 1907 г. в здании Оренбургского полицейского управления последняя признала в арестантке свою сестру, целовалась

и обнималась с ней. Затем Зубелевич, еще в дороге почувствовавшая себя нехорошо, была помещена в местную больницу¹⁰⁴³.

А в ночь с 17 на 18 мая, еще до полуночи, во двор лечебницы ворвались от 15 до 20 вооруженных людей. Двое из них подошли к ночному сторожу и оказавшемуся во дворе повару и приказали им молчать. Остальные заняли все двери больницы. Трое вошли в палату, где находилась Зубелевич, и вслед за этим она скрылась вместе со своими освободителями.

М. А. Насонова после бегства Зубелевич отказалась от своих первоначальных показаний и заявила, что та не является ее сестрой¹⁰⁴⁴.

В. Н. Фигнер, легендарная народоволка, связанная впоследствии с эсерами, сообщает – без указания источника своих сведений, – что Карл лично участвовал в освобождении Зубелевич и сам увез ее в Финляндию¹⁰⁴⁵. Исследователь А. Е. Исковский в своих статьях приводит полицейские документы, из которых также вроде бы следует, что Трауберг и три его боевика принимали участие в данном предприятии¹⁰⁴⁶.

Всё это можно было бы считать доказанным, если бы не одна загадка: почему сама Зубелевич в своих воспоминаниях о ЛБО и Трауберге ни словом не упомянула об этой истории? По каким-то причинам не хотела об этом писать, или всё же не Карл освободил ее из заключения? У нас нет ответа на этот вопрос, поэтому сведения Фигнер и Департамента полиции вызывают некоторые сомнения.

* * *

Фельдман, Левенсон и еще один сибиряк, входивший в ЛБО (возможно, тот самый бывший почтово-телеграфный работник, что носил кличку Пётр), провели часть своего «отпуска» в Томске, где в конце апреля попытались организовать санкционированную ЦК ПСР экспроприацию денег Западно-Сибирской железной дороги. Трауберг не возражал против этой поездки, снабдив

Однако вся эта затея провалилась, поскольку сговорившийся с Фельдманом стражник в последний момент испугался и сам донес на экспроприаторов. В результате пролетку охраняли десять стражников, и деньги в ней находились не в портфелях, а в т.п. несгораемом ящике, т.е. фактически сейфе. Тогда Фельдман и Левенсон вернулись в Финляндию, взяв с собой некоего эсера Н. М. Сухова, вошедшего затем в ЛБО; третий их товарищ остался в Сибири¹⁰⁴⁷.

Калашников описывает ситуацию в ЛБО весной и – до некоторой степени – летом 1907 г. в чрезмерно мрачных тонах: «Мы вступили в полосу невезения. <...> Имелись свидетельства, что шпионы следят за нами. В конце концов всей группе пришлось покинуть Петербург и поселиться в Финляндии. <...> Наш отряд продолжал существовать по инерции, не более того. <...> Вставал вопрос, не целесообразнее ли временно распустить отряд, но никто не готов был одобрить такое решение в тот момент, когда мы оставались практически единственной силой, способной возобновить антиправительственные взрывы. Но слово „сила“ неверно: на самом деле у нас не было мощностей для того, чтобы действовать. Оставаться на своем посту для нас было просто делом чести»¹⁰⁴⁸.

Кроме того, что почти все члены ЛБО весной и летом 1907 г. действительно жили в Финляндии, всё остальное из сказанного Калашниковым является сильным преувеличением и отражает скорее его субъективные переживания, чем реальное положение дел. Во всяком случае, Фельдману, вернувшемуся в Териоки, Трауберг сообщает радостные вести: ЛБО существенно увеличился, настроен бодро. Улыбаясь, он прибавляет: «Нас разложить невозможно»¹⁰⁴⁹.

Не позднее середины июня 1907 г. в лесу состоялось общее собрание расширившегося отряда. Туда вошло множество новых членов, в том числе Иванова, Клапина, Лебедева, Файнберг¹⁰⁵⁰. Но в течение лета и начала осени 1907 г. ЛБО пополнялся непрерывно, и установить всех вступивших в него боевиков не представляется возможным.

Эсеровское руководство поручило отряду организовать покушения на троих министров: юстиции – И. Г. Щегловитова, финансов – В. Н. Коковцова и военного министра – А. Ф. Редигера¹⁰⁵².

Почему именно этих чиновников решено было устранить?

Со Щегловитовым всё понятно: он имел прямое отношение к репрессиям – и как куратор тогдашнего правосудия, и как верховный начальник над всеми тюрьмами¹⁰⁵³, ибо Главное тюремное управление было частью его ведомства. О том, что творилось в местах заключения, уже говорилось и еще будет рассказываться далее.

Коковцов никогда прямо не участвовал в репрессиях, и, судя по всему, его вина – в глазах ПСР – состояла лишь в том, что он был активным членом правительства, проливавшего кровь своих граждан.

Редигер, помимо членства в правительстве, был – больше формально, чем реально – ответственным за деятельность ГВСУ и воинских частей, подавлявших волнения в разных местах страны. О том, что в действительности он находился в некоторой

оппозиции Столыпину и порицал жестокость премьера, ЛБО, как и всё русское общество, не знал.

В отряде создали три группы для подготовки к каждому из этих террористических актов. Во главе первой – щегловитовской – стал сам Трауберг, а делами Коковцова и Редигера занялись соответственно Фельдман и Карташёва¹⁰⁵⁴.

Калашников добавляет к этому, что «в целях предосторожности ветераны отряда, участвовавшие в террористических актах, остались в Финляндии, а всю разведывательную и прочую работу по подготовке покушений производили новички, неизвестные правительственным агентам». Ему самому и многим другим «было запрещено появляться где-либо, пока всё не будет отдажено до последней детали». Затем им должны были сообщить: «Вот портрет человека, которого ты убьешь. Будь в таком-то и таком-то месте в такое-то время».

Согласно Калашникову, в Петербург из числа «старых» боевиков периодически ездили только Трауберг и Синегуб, а постоянная связь со столицей осуществлялась через Резовскую, часто приезжавшую в Финляндию. При этом ее обычно «сопровождала совсем юная девушка Рогозинникова»¹⁰⁵⁵ (тут мемуарист явно ошибается: Е. П. Рогозинниковой не было еще тогда в ЛБО, и речь идет о какой-то другой девушке – Стуре, Лебедевой или Ивановой).

Впрочем, как будет видно из дальнейшего изложения событий, Калашников вновь несколько сгустил краски. Не только названные им боевики, но и Фельдман с Карташёвой неоднократно бывали в Петербурге. А это уже больше половины «старой гвардии».

* * *

Относительно Щегловитова предполагалось, что он, как и остальные министры, приезжает на заседания правительства, проходившие летом 1907 г. в резиденции Столыпина на Елаги-ном острове. Путь туда лежал по Каменноостровскому проспекту, где Трауберг и расставил своих наблюдателей¹⁰⁵⁶. Одним из них был боевик по кличке Леонид, торговавший с лотка грушами¹⁰⁵⁷.

Но дело не двигалось – выследить поездки министра юстиции не удавалось’.

Уже значительно позже – где-то в середине или в конце августа 1907 г. – Карл пошел на довольно рискованную затею с целью проверки самого факта проезда Щегловитова по указанной улице. В момент, когда тот – по полученным откуда-то сведениям – должен был проехать, два человека, близких к ЛБО (брат Трауберга Эдуард и некая дама с коляской), расположились на обочине проспекта, а еще двое – в соседнем ресторане. Женщину сразу же арестовали, а находящиеся в ресторане заметили появление нескольких полицейских агентов. Однако министр юстиции так и не проехал, и трое из четырех наблюдателей благополучно ушли¹⁰⁵⁸. По-видимому, после этого покушение на Щегловитова было временно отложено.

* * *

Дело Коковцова казалось сравнительно легким. Основные здания министерства финансов располагались на Дворцовой площади (д. 8) и набережной реки Мойки (д. 43). Поблизости размещалась редакция либеральной газеты «Русь» (набережная Мойки, д. 32), где сотрудничал один из эсеров, связанных с отрядом. К 3 часам дня Фельдман приходил в его кабинет и оттуда высматривал всё, что ему было нужно. Согласно его воспоминаниям, в четвертом часу каждого рабочего дня Коковцов с женой и двумя девушками (предположительно дочерьми) садился в коляску и уезжал через Дворцовый мост¹⁰⁵⁹. Тут надо сразу поправить мемуариста – у Коковцова имелась лишь одна дочь¹⁰⁶⁰. Вторая девушка – если Фельдман за давностью лет ничего не спутал – могла быть гувернанткой, экономкой или какой-нибудь родственницей министра финансов.

Фельдман снабдил браунингами Синегуба и Сухова и направил их прогуливаться по Мойке и Дворцовой площади, но

с условием, чтобы один из них всегда был на набережной. Во избежание невинных жертв – в соответствии с неписанными правилами ЛБО – стрелять в Коковцова можно было лишь тогда, когда он поедет один¹⁰⁶¹.

Однако министр финансов всё время ездил в коляске с кем-то из членов своей семьи. Их присутствие обеспечивало его безопасность лучше всякой охраны – конечно, только от боевиков данной группы. В результате террористический акт против Коковцова так и не состоялся¹⁰⁶².

2.7. Дело инженера А. П. Белоцерковца и арест Э.-М. Я. Резовской

Прежде чем писать о подготовке к третьему из намеченных в июне 1906 г. террористических актов – убийству Редигера, необходимо рассказать о важном деле, связанном с железнодорожным инженером Белоцерковцем. Тем более что эта история пересеклась с провалом и арестом Резовской, который едва не стоил свободы руководству ЛБО – Траубергу и Фельдману.

Где-то в конце мая или в самом начале июня 1907 г.¹⁰⁶³ Трауберг получил от кого-то из эсеров известие, что с ним хочет связаться группа молодых инженеров, желающих помочь ЛБО в боевой работе. Он поручил Фельдману повидаться с их представителем¹⁰⁶⁴. На встречу явился 27-летний¹⁰⁶⁵ заведующий электрической станцией Санкт-Петербург Северо-Западных железных дорог¹⁰⁶⁶ Анатолий Петрович Белоцерковец. Он поведал, что хотя и не входит в ПСР, но сочувствует террору и готов своими сведениями помогать отряду. Фельдман дал ему адрес явочной квартиры Резовской¹⁰⁶⁷, где

Белоцерковец бывал в июне несколько раз¹⁰⁶⁸, возможно встречаясь там и с руководителями ЛБО.

Поясним также насчет явочных квартир. Таковыми назывались квартиры, в которых жили либо полностью легальные лица, либо нелегальные с такими хорошими паспортами, что к ним невозможно было придраться. Название «квартира», как правило, было условным: чаще всего речь шла об одной или нескольких комнатах. Смысл существования этих квартир состоял в том, что при посредничестве лиц, в них живших, члены революционной группы обменивались информацией, передавая ее письменно или устно. Там же часто хранились взрывчатые вещества и устраивались свидания с людьми, оказывавшими услуги организации. Революционер, заведовавший этой квартирой, не занимался никакой другой деятельностью и должен был вести себя как простой обыватель, не вызывая ни малейших подозрений.

Как мы уже писали, у отряда имелись две явочные квартиры в Петербурге – на станции Удельная Финляндской железной дороги и на Широкой улице. Обеими квартирами заведовала Резов-ская¹⁰⁷⁰, проживавшая, по всей видимости, то в одном, то в другом месте. При этом она жила по своим подлинным документам.

В силу каких-то причин она съехала с Широкой улицы и 19 мая 1907 г. поселилась по новому адресу: Екатерингофский проспект (ныне – Римского-Корсакова), д. 15, кв. 14^{1, сняв одну комнату у хозяйки квартиры, австрийской подданной В. Д. Шмидт, за 15 рублей в месяц.}

Резовская сказала Шмидт, что занимается уроками, но та ни разу не замечала этого². Вообще эта квартирная хозяйка была очень любопытна и хотела знать о своей квартирантке как можно больше. Этим же отличалась и ее служанка Е. А. Зильбер. Они заметили много интересного.

К Резовской приходило немало людей. В частности – ее родственники (сестра, брат), латыш средних лет с черной бородой в круглой шляпе (Трауберг), молодой человек с небольшими черными усами (Фельдман) и инженер в форменной фуражке (Белоцерковец). Карл заходил на квартиру почти каждый день, принося завернутые в газетную бумагу пакеты и разговаривая с девушкой по-латышски. На ее имя также присылалось множество писем.

Через некоторое время Резовская уехала на две недели (предположительно – в Удельную с заездами в Финляндию), сославшись на необходимость поправить здоровье. Вслед за этим к хозяйке зашла сестра квартирантки – Альма – и от имени больной попросила разрешить всем ее знакомым беспрепятственно входить в занимаемую ей комнату. Шмидт согласилась. В результате Трауберг, Фельдман и Белоцерковец продолжали посещать квартиру, вскрывая пришедшие послания и забирая их с собой^3.

По возвращении Резовской хозяйка обратила внимание на ее цветущий вид, что никак не вязалось с версией о ее болезни. Кроме того, все разговоры с пришедшими она вела очень тихо, так что Зильбер, любившая подслушивать, ничего не смогла услышать. Когда не было гостей, Резовская по целым дням читала книги. Шмидт стало очевидно, что Резовская нигде не работает и при этом странным образом не нуждается в деньгах.

Подозрительность Шмидт не осталась тайной для Резовской. Уехав 30 июня 1907 г. в Териоки, она на следующий день сообщила Фельдману, что собирается съезжать со своей квартиры и ее новым адресом станет набережная Мойки, д. 36, кв. 28. Резовская попросила Фельдмана навещать ее теперь в Петербурге только на новом месте. Фельдман должен был передать эти сведения Белоцерковцу¹⁰⁷².

Но вслед за этим Резовская допустила два серьезнейших конспиративных промаха. Во-первых, она собиралась еще вернуться на старую квартиру – возможно, чтобы забрать свои документы и два метательных снаряда. И, во-вторых, что самое важное, Резовская вообще повела себя не как боевик, а как потерявшая голову влюбленная девушка. Вместо того чтобы немедленно встретиться с Траубергом и сообщить ему о предполагавшихся изменениях, она после свидания с Фельдманом отправилась... к своему сердечному другу – Калашникову.

Приехав на дачу в Териоки, где жили Калашников и Измайлов, Резовская заявила, что пробудет с ними целый день и здесь же переночует. Калашников вспоминает: «Мы были в восторге. Поскольку погода была отличной, мы приготовили обед на троих и отправились в лес. Это был пикник не конспираторов, а обычных людей, наслаждающихся в выходной день всеми красотами природы. Вечером, по возвращении домой, мы пели народные песни и говорили о будущем, когда свершившаяся революция вернет нас к нормальной трудовой жизни. Утешительные мечты были подобны мыльным пузырям, которые дети для забавы пускают в воздух».

Калашников продолжает: «...Это был восхитительный вечер, не омраченный ни единой мыслью об опасности. Потом, когда Измайлов ушел спать, мы с Эммой сидели вдвоем на веранде на низеньком соломенном диване, слушали голоса леса и наслаждались нашей близостью. Мы просидели там до утра, до восхода солнца, спать совсем не хотелось. Потом она ушла. На перекрестке дорог она обернулась, послала мне воздушный поцелуй и улыбнулась. <...> У меня не было никакого предчувствия беды»¹⁰⁷³.

Между тем вечером 30 июня Шмидт и Зильбер решили осмотреть вещи Резовской. Они обратили внимание на две странные коробки в шкафу, в которых находились медные трубки, затянутые ватой, и еще какие-то предметы. Дамы позвали местного дворника, и тот предположил, что это взрывчатые устройства¹⁰⁷⁴. Тогда была вызвана полиция, устроившая в комнате настоящий обыск. Выяснилось, что у Резовской действительно хранятся бомбы, вдобавок полностью готовые к использованию¹⁰⁷⁵.

В квартире оставили засаду. И как только 2 июля Резовская вернулась в свое жилище, она тут же была задержана¹⁰⁷⁶. Тем временем Фельдман послал – на железнодорожную станцию Санкт-Петербург – Белоцерковцу открытку с извещением о перемене места встреч (с ним так и было условлено на этот случай). Затем к шести часам вечера 2 июля отправился на свидание с Резовской по ее новому адресу. Однако ему сказали, что здесь такая не проживает. Разыскивая ее, он обошел еще несколько квартир и даже соседние дома, но без результата. Поскольку на половину восьмого вечера у него была назначена встреча с Траубергом на второй явочной квартире, Фельдман поехал туда¹⁰⁷⁷.

Часы пробили восемь, потом девять, десять, но Трауберг не появлялся. Глава ЛБО никогда не опаздывал на явки, поэтому Фельдман сильно волновался и всё более проникался уверенностью в его аресте. Наконец в одиннадцатом часу ночи Фельдман услышал твердые, размеренные шаги Карла. Вспоминая об этом, мемуарист пишет: «Я бросился к нему, и мы крепко обнялись. Наступило долгое, насыщенное радостью молчание»¹⁰⁷⁸.

Что же случилось с Траубергом в этот вечер?

К 6 часам вечера он пришел к Резовской, чтобы дать ей поручение. В комнате его задержал городовой¹⁰⁷⁹. Глава ЛБО показал паспорт на имя Трентовиуса¹⁰⁸⁰ и заявил, что Резовская просто его знакомая. Не подвергаясь личному обыску, он в сопровождении

городового был отправлен в участок, находившийся на Садовой улице. По дороге Карл дал городовому 25 рублей и попросил пустить в ближайшую уборную, на что тот согласился. Трауберг вошел в туалет и уничтожил свой блокнот, где было зашифровано множество важных записей.

Потом они вместе поднялись на второй этаж дома, где располагался участок, и городовой передал Трауберга дежурному помощнику пристава¹⁰⁸¹ (по другим данным – околоточному надзирателю¹⁰⁸²). В глубине комнаты за столом сидела Резовская. Зная, что Фельдман тоже собирался прийти к ней в 6 часов, глава ЛБО ждал, что вот-вот приведут и его. Внезапно зазвонил телефон. Дежурный, повернувшись спиной к задержанному, начал громко кричать в трубку. Карл тихо и спокойно взял со стола свою шляпу, быстрым шагом направился к двери, спустился по лестнице, прошел через двор, пересек Садовую улицу, вышел на Екатерингофский проспект и зашел в первую попавшуюся парикмахерскую¹⁰⁸³.

Там Трауберг побрил себе бороду и, чтобы оставаться подольше, вымыл голову какой-то пахучей жидкостью. Из окна он видел, как городовые бежали по проспекту с криками: «Держи его, держи». Проделав в парикмахерской еще какие-то манипуляции, Альберт вышел на Садовую улицу, сел в трамвай и долго кружил по Петербургу, чтобы замести следы. Убедившись, что за ним нет слежки, он решился прийти на Удельную.

Глава ЛБО стал обсуждать с Фельдманом дальнейшие действия. Оба они понимали, что оставаться в Петербурге Карлу никак нельзя, но и ехать поездом в Териоки было крайне рискованно. Он всё же выбрал второй вариант, так как считал, что охранка не имеет понятия о том, что за человек бежал из участка. На всякий случай он сообщил Фельдману те сведения по делам отряда, которые были известны ему одному. Затем Альберт покинул квартиру, намереваясь уехать первым же – еще ночным – рейсом.

Фельдман не спал всю ночь. Утром он получил «условную открытку» от Карла, говорящую о том, что он находится в полной безопасности в Териоках¹⁰⁸⁴.

Когда Трауберг пришел к Калашникову, тот сразу понял по его лицу, что случилось. Калашников был очень подавлен

и полностью ушел в личное горе. Через несколько дней, наведя справки, Трауберг сказал ему: «Я говорил с одним из адвокатов, специалистом по политическим процессам, рассказал ему об Эмме, и он уверил меня, что ей можно предъявить только пособничество. Никакого прямого обвинения в каком-либо террористическом акте ей не выдвинут. Худшее, что ей грозит, – несколько лет каторги. Это слабое утешение, но всё же не безнадежность. Она молода и выйдет из заключения полной сил – и, может быть, вы снова повстречаетесь»¹⁰⁸⁵.

Так оно и произошло, но быть снова вместе им уже было не суждено.

* * *

Фортуна явно благоволила ЛБО: Трауберг и Фельдман каким-то невероятным образом избежали ареста, и отряд не был обезглавлен. А вот Белоцерковцу не повезло.

В начале июля, взяв, по всей видимости, небольшой отпуск он уехал к родным в Вильно. Встреча с Резовской предполагалась лишь 6 июля 1907 г. Белоцерковец, однако, засиделся в гс стях и поехал на явочную квартиру слишком поздно. Поэтому он не стал заходить в свой кабинет на станции Санкт-Петербург и, естественно, не прочел телеграммы Фельдмана о перемене адреса Резовской¹⁰⁸⁶.

На свидание инженер шел с исключительно важным для будущего террора документом – рукописным планом железнодорожных путей, прилегающих к Петербургу, включая и царскую ветку. Красным карандашом там были обозначены все грунтовые и шоссейные дороги между Петербургом, Царским и Красным Селом, Гатчиной, Петергофом¹⁰⁸⁷. Эту бумагу он спрятал в носок левой ноги.

Придя около полудня¹⁰⁸⁸ в квартиру на Екатерингофском проспекте, незадачливый заговорщик был сразу задержан. Вначале

Положение Белоцерковца еще более осложнилось после того, как подпоручик 1-го железнодорожного батальона В. Ф. Тыртов признал в нем человека, которого он видел 13 февраля 1907 г., когда произошла попытка покушения на великого князя Николая Николаевича¹⁰⁹⁰. Уже неоднократно упоминавшийся член ЦБО (а впоследствии его глава) Б. Н. Никитенко с помощью сочувствующих железнодорожников (надо полагать – того же Белоцерковца) проник к полотну железной дороги и подложил бомбу под рельсы перед самым отходом поезда с великим князем. Уходя, Никитенко был замечен кондуктором, но сумел скрыться. Последний поднял тревогу, поезд задержали, осмотрели пути и нашли снаряд¹⁰⁹¹.

В своих показаниях от 1 августа 1907 г. Белоцерковец говорил, что с Резовской познакомился случайно в вагоне поезда, она между прочим сообщила ему свой адрес и он к ней пару раз заходил, бывая в Петербурге. Относительно плана инженер утверждал, что получил его накануне ареста в парке около станции Александровская Северо-Западных железных дорог, где и проживал. К нему якобы подошел какой-то неизвестный господин и попросил передать некий сверток по указанному адресу. При

этом он предупредил, что пакет «конспиративный». Какой это был адрес, Белоцерковец назвать отказался. Несколько позже инженер вскрыл сверток и находившийся там лист бумаги положил из предосторожности сперва в карман, а затем и «в чулок под ботинок»¹⁰⁹³.

Резовская в тот же день поведала следствию, что коробки, в которых оказались бомбы, ей занес некий пожилой латыш, не объяснив, что в них лежит. Он попросил ее подержать их какое-то время у себя, так как уезжает на три дня в Кронштадт, а по возвращении всё заберет обратно. Откуда этот латыш знал ее имя и почему решил доверить ей свои вещи, для нее осталось загадкой. Знакомство с Белоцерковцем – даже случайное – она полностью отрицала¹⁰⁹⁴.

Разумеется, все эти свидетельства были абсолютной ложью, и следственные власти это прекрасно понимали.

Однако к марту 1908 г. Белоцерковец стал менять свои показания, становясь всё более и более откровенным – впрочем, лишь в отношении самого себя. 4 марта инженер признал, что план железных и прочих дорог предназначался ПСР. Подтвердил Белоцерковец и тот факт, что по данной ему явке встречался – на квартире Резовской – с неким человеком, отказавшись при этом что-либо сообщить о нем¹⁰⁹⁵.

7 марта арестант собственноручно написал свою автобиографию, в которой рассказал, что с ранней юности придерживался революционных убеждений и активно помогал сначала социал-демократам, а потом эсерам. Вместе с другими инженерами он входил в автономную революционную группу, близкую по идеологии к ПСР и признающую террор. Заняв серьезную должность на железной дороге, Белоцерковец начал собирать материалы для осуществления террористического акта против высших сановников страны. Вступив в контакт с эсерами, он и составил план, изъятый у него при аресте¹⁰⁹⁶.

Дальше с Белоцерковцем произошла совсем уж таинственная история, которая имеет две интерпретации.

Согласно первой из них, после официального допроса 7 марта, будучи уже удален в свою камеру, Белоцерковец захотел вновь

увидеть следователя М. С. Тлустовского, чтобы дать ему полностью откровенные объяснения по своему делу. Заключенный заявил, что вместе со своей группой участвовал в выработке проектов покушения на Николая II, великого князя Николая Николаевича, членов правительства и генерала А. А. Орлова (знаменитого усмирителя Лифляндии). Великого князя инженер даже хотел убить лично во время сопровождения его поезда. Затем он пришел к выводу, что у него и у его товарищей не хватит физических сил на террористические акты, и поэтому связался с ЛБО¹⁰⁹⁷.

10 марта Белоцерковец продолжил свои неформальные показания и, рассматривая найденный при нем план, пояснил, что наметил ряд пунктов, где по техническим соображениям легче всего было устроить взрыв поезда или автомобиля с императором и другими сановниками. Подписать протокол со своими объяснениями арестант отказался, поскольку не желал, чтобы он был приобщен к делу¹⁰⁹⁸. Тем не менее именно этот документ, написанный Тлустовским в присутствии товарищей прокурора Петербургской судебной палаты и Петербургского окружного суда (и всеми ими подписанный)¹⁰⁹⁹, стал основанием для предъявления Белоцерковцу самых суровых обвинений – в подготовке убийства царя и высших должностных лиц империи¹¹⁰⁰.

Другую версию случившегося выдвигала мать Белоцерковца Вера Васильевна. В прошении на имя императора о помиловании своего сына (начало мая 1910 г.) она выражала сомнение в правдивости и законности протокола от 10 марта 1908 г.¹¹⁰¹ А в письме в Президиум Всесоюзного общества бывших политических каторжан и ссыльнопоселенцев от 28 апреля 1926 г. Вера Васильевна прямо утверждает, что Тлустовский из ненависти к ее сыну сфабриковал его признания, едва не приведшие того к виселице¹¹⁰².

Кто тут прав, следователь или мать Белоцерковца, мы сказать затрудняемся. Однако уже через несколько дней, 13 марта 1908 г., Белоцерковец дал новые показания, в которых фактически повторил всё, что официально заявлял 4 и 7 марта. На сеи раз он

не признавал себя виновным в том, что непосредственно готовил убийство Николая II, Николая Николаевича и прочих сановников¹¹⁰³. А позднее на заседании Петербургского военно-окружного суда 11 мая 1908 г. инженер и вовсе объявил, «что никогда и в мыслях не имел намерения совершить покушение на жизнь Государя Императора»¹¹⁰⁴.

О дальнейшей судьбе Белоцерковца и Резовской будет рассказано в последующих разделах нашей книги.

2.8. Попытка покушения на военного министра А. Ф. Редигера и изменения в отряде после ее неудачи

Первоначальный этап дела А. Ф. Редигера

Группу, которая должна была осуществить убийство А. Ф. Редигера, возглавляла, как мы уже писали, А. И. Карташёва.

Для подготовки убийства министра решено было задействовать членов того же Союза военных писарей ПСР, который сыграл ключевую роль в деле Павлова. Карташёва связалась с его руководителем Д. М. Гуменским и попросила найти человека, осведомленного о часах пребывания Редигера в своем ведомстве¹¹⁰⁵. Гуменский в 20-х числах июня 1907 г. обратился за помощью к члену союза писарю канцелярии министерства К. М. Рымше-Бересневичу. Тот в своих позднейших показаниях утверждал, что ему было предложено 1000 рублей (300 наличными и еще 700 в процентных бумагах), но он отказался от денег, притворно согласившись помогать заговорщикам бесплатно¹¹⁰⁶. К 30 июня писарь уже известил о планах террористов секретаря министра А. И. Зотимова (который, разумеется, доложил обо всём шефу)¹¹⁰⁷, а затем и охранку¹¹⁰⁸.

1 июля Рымша посетил квартиру, в которой проживала работавшая портнихой крестьянка А. П. Лисовская, и встретился там с Гуменским, готовившим какую-то белую мазь для предстоящего «дела». Глава военно-писарского союза несколько позже якобы рассказал Рымше, что сам собирался убить Редигера, переодевшись в офицерскую форму, но потом оставил эту мысль¹¹⁰⁹. Кроме того, Гуменский сообщил, что 9 июля к Рымше – он, как и другие

писари, жил в самом министерстве – придет женщина для переговоров о намеченном убийстве. Она должна произнести в качестве пароля: «Маруся больна и очень жалеет, что не может вас навестить».

В указанный день к Рымше пришла Карташёва. В показаниях от 22 июля 1907 г. писарь излагает содержание их беседы следующим образом. Карташёва сказала, что обращается к Рымше по рекомендации Гуменского. Он, Рымша, должен принять участие в террористическом акте, чтобы заслужить доверие организации. В случае успеха писарь прославится так же, как беглый матрос, застреливший Павлова.

Затем Карташёва перешла к разговору о терроре вообще. Она заявила, что боевой отряд решил «убить всех министров и лиц, их заменяющих, причем начать с убийств тех из них, которые наименее себя охраняют». Первой жертвой намечен Редигер, и Рымша должен содействовать этому убийству, указав наиболее удобное для него время¹¹¹⁰.

Писарь уведомил Карташёву, что министр бывает в своем ведомстве по четвергам и субботам. Тогда она предложила такой план: в ближайший четверг, 12 июля, Рымша в 12 часов дня отправляется обедать в столовую, расположенную на Вознесенском проспекте недалеко от здания министерства, занимавшего знаменитый «дом со львами» (Исаакиевская площадь, д. 2). Там среди посетителей будет пить кофе девушка в белой блузе и голубом галстуке. Заказав отдельный стол и вложив нож и ложку между зубцами вилки, писарь тем самым подаст ей сигнал о том, что Редигер находится на рабочем месте¹¹¹¹.

В более поздних показаниях от 22 августа 1907 г. Рымша добавляет весьма существенные подробности этого свидания. Он говорит, что через 10 минут после начала беседы с Карташёвой к ним присоединился Гуменский, и они вместе расспрашивали его о приездах Редигера¹¹¹². Писарь также свидетельствует, что Карташёва поведала ему, что исполнителями убийства будут «молодой человек и барышня». В ответ на недоумение Рымши по поводу участия девушки Карташёва произнесла: «Будьте покойны, эти люди опытные, и барышня промаха не даст»¹¹¹³.

Этими «опытными людьми» были Файнберг и Клапина. Они всё время сидели на скамейке в Александровском саду (рядом с «домом со львами») и изображали влюбленную пару. По выходе министра из дверей своего ведомства они должны были открыть по нему огонь из браунингов. Клапина же была и той барышней в столовой, которой подавал условный знак Рымша¹¹¹⁴.

В рассказе Рымши обращают на себя внимание два момента. Во-первых, вербуя писаря, Карташёва апеллирует не к революционно-идеалистическим мотивам – борьба за свободу и т.п., а к соображениям честолюбия и тщеславия. Это тем более странно, что Н. Егоров, которого она ставит в пример, шел на убийство Павлова явно не из-за желания прославиться и погиб, так и не назвав себя. И, во-вторых, нет никаких данных, что ЛБО в июне-июле 1907 г. собирался «убить всех министров и лиц, их заменяющих», начав с тех, «которые наименее себя охраняют». Столыпин, Щегловитов, Коковцов и Редигер – вот весь список членов правительства, за которыми охотился отряд. Вряд ли Фельдман – второй человек в ЛБО – забыл или умолчал бы в своих мемуарах о смертном приговоре, вынесенном в начале лета 1907 г. сразу всем министрам. Такой приговор был вынесен позднее.