Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 46 страниц)

Будучи в оппозиции к новой власти и подвергаясь преследованиям, Зубелевич, однако, по свидетельству эсерки Е. В. Постниковой, по-толстовски (или по-евангельски) полагала, что следует все «понять и простить». Зубелевич встречалась с самим Д. Э. Дзержинским (либо как заключенная, либо как просительница за арестантов) и говорила про него: «Святой человек... может быть, не совсем нормальный, но чистый, святой человек». Постникова называла ее «всеобщей печальницей»³.

В Актюбинске в июне-октябре 1923 г. Зубелевич работала в детском доме, причем (если верить ее собственным словам) очень самоотверженно, по 15 часов в сутки, полностью отдаваясь детям. Тем не менее она была уволена по ложному доносу в поддержательстве детей к бунту⁴. При содействии Е. П. Пешковой (первой жены Горького, ее знакомой еще по эмигрантским годам, главы организации «Помощь политическим заключенным») Зубелевич добилась того, что 1 января 1924 г. ОГПУ постановило высылать ее в Польшу сроком на три года. В марте 1924 г. она навсегда покинула Россию⁵, уехав в г. Друскеники (ныне – Друскининкай), где жила ее мать (в то время этот город входил в состав Польши).

После смерти матери в 1928 г. переехала в Белосток, где проживали ее сестры. Здесь почти безвыездно провела всю оставшуюся жизнь – долгих 38 лет. Умерла в Белостоке 5 сентября 1966 г. и похоронена на римско-католическом кладбище прихода Девы Марии.

Чернов в письме к Горькому в марте 1913 г. давал Зубелевич такую характеристику: «Я положительно почти не встречал человека такой кристальной душевной чистоты, соединенной с самой крайней скромностью, робостью, приуменьшенного о себе мнения и вечного недовольства собой, – это при чисто аскетической, подвижнической преданности делу»³⁰.

Такое же впечатление оставляла Зубелевич и у тех, кто знал ее в поздние годы. Ее называли «золотым» человеком. Она скромно жила в небольшой комнате, где хранила книги по педагогике, ботанике, охране природы, а также альбомы с изображением животных. Увлекалась собиранием лечебных трав, делала травяные сборы и настои, которыми лечила всех желающих. Революция и политика остались в прошлом, а в настоящем были «малые» дела на ниве благотворительности, просвещения и помощи ближнему.

Зубелевич участвовала в организации детских домов для детей из бедных семей, бесплатно занималась с отстающими детьми по физике, математике и ботанике, нередко отдавала неимущим детям одежду и даже собственный обед. В 1940-е гг. работала в Лиге охраны природы и Польском ботаническом обществе. И, наверное, сложно было представить себе, что эта женщина, воплощавшая христианскую кротость и милосердие, когда-то вела матросов Кронштадта на штурм крепостных сооружений и была в самой тесной дружбе с Траубергом и ключевыми боевиками ЛБО, готовившими и осуществлявшими террористические акты.

Мемуары такого человека, вдобавок написанные в 1908 г., по свежим следам событий, вызывают абсолютное доверие. Конечно, романтичная 26-летняя девушка могла быть чрезмерно восторженной и о многом писала в излишне приподнятой тональности. Но гораздо важнее другое: Зубелевич, как и Клапина, была человеком тонким, наблюдательным, способным подметить мельчайшие детали, оттенки и нюансы человеческих переживаний и ярко отразить всё это на бумаге. Ценность ее воспоминаний, на наш взгляд, огромна.

Очень ценные свидетельства об ЛБО оставил Янис Акуратер (1876-1937)³¹, крупнейший латышский писатель первой половины XX века и участник революционного движения в Латвии в 1905-1907 гг., друг Трауберга. Почти всю осень 1907 г. он прожил на дачах в Финляндии, где базировался ЛБО. Акуратер знал Трауберга ближе других мемуаристов, был – как настоящий художник – человеком, тонко воспринимающим окружающий мир и людей, и приводимые им факты – особенно применительно к главе ЛБО и Рогозинниковой – представляют исключительный интерес.

Пятый и последний из мемуарных источников, исходящих из среды революционеров, самый необычный: это роман Николая Калашникова «Взявшие меч», вышедший в английском переводе в 1939 г.³²

Калашников рано осознал свое призвание хрониста и мемуариста, запечатлевающего для будущих поколений деяния своих товарищей-революционеров. Еще в 1907 г. он написал два мемуарных очерка, посвященных недавно погибшим членам ЛБО – Зинаиде Коноплянниковой и Николаю Егорову³³. Эти очерки, зачитанные вслух на общем собрании отряда, были восприняты как

своего рода «революционный реквием». «...Реакция моих друзей была немного пугающей, – вспоминал Калашников. – У многих в глазах стояли слезы; казалось невероятным, что я, кого они так хорошо знали, сумел их так поразить». Трауберг обратился к Калашникову с прочувствованной речью, призвав его покинуть отряд и «вернуться в мир с миссией – рассказать людям правду о нас, о том, как мы жили и за что умирали. У тебя <... талант – бессмертное слово. Не закопай его в землю. Иди служи людям другим способом, чем мы». И хотя Калашников – из «ложной гордости», по его позднейшей оценке, – отверг это предложение, слова Трауберга запали ему в душу³⁴.

Когда Калашников уезжал из отряда в Сибирь, Трауберг вновь сказал ему: «Займись тем, о чем я просил тебя. Расскажи правду о нас людям, как ты умеешь, как подскажут тебе твой разум и сердце...»³⁵ Это были последние слова, которые он услышал от своего наставника, – своего рода завещание.

Долгие годы ему не удавалось вернуться к своим мемуарам. Но в 1922 г. в Харбине, куда Калашников эмигрировал, спасаясь от советской власти, он вновь слышит – на этот раз от своей умирающей жены Лидии – призыв исполнить свою миссию, свой долг. «Мне было бы радостно, – так передает он ее слова, – если бы ты сказал: „Лидия, я буду жить, работать, я не испугаюсь однажды рассказать людям правду об этих горестных годах, о себе и о других. О том, как мы работали, сражались, любили, ненавидели, совершали тысячи ошибок и даже преступлений". Понимаешь? Пусть это будет исповедь уходящего поколения молодым, приходящим на наше место. Я знаю, ты это сможешь. Ты должен смочь! Это твой долг перед ушедшими»³⁶. Калашников горячо обещает ей исполнить ее волю и написать эту «исповедь».

Такое же наставление получил он в Харбине от эсера М. Л. Кроля, к которому с юности испытывал «чувство преданности и уважения». «Вам .... советую писать, – сказал ему Кроль. – О нашем времени нужны будут нашим потомкам честные и правдиво написанные документы, в которых они бы видели и наши хорошие дела, и наши ошибки. Это важно, очень важно. .... Это мы можем и должны делать». Когда впоследствии Калашников

издал свой роман, Кроль воспринял это как следование его совету И «гордился этим»³⁷.

Книга Калашникова из-за своего жанра выпала из поля зрения историков. Было известно, что в эмиграции он стал писателем, но никому из исследователей не приходило в голову заглянуть в его роман.

Но можно ли вообще относиться к беллетризованным мемуарам как к историческому источнику?³⁸ Ведь воспоминания Калашникова, собственно, даже не являются воспоминаниями в формальном смысле этого слова, ибо, во-первых, они написаны от лица вымышленного друга автора – Сергея Кускова, который якобы передал их автору для публикации перед тайным отъездом в Россию в 1938 г.³⁹; во-вторых, в них спустя десятилетия после описываемых событий – в качестве прямой речи – воспроизводится множество диалогов и речей разных лиц, многие из которых к тому же скрыты под псевдонимами; в-третьих, автор умалчивает о целом ряде фактов своей биографии, в том числе документам но зафиксированных, как то: о собственной женитьбе в 1902 г., рождении ребенка, расставании с женой, работе на различных предприятиях в разных местах Сибири в 1903-1905 гг. и т д

Целью или, если точнее выразиться, сверхзадачей Калаш никова было показать на примере своей жизни взросление души человека начала XX века. В этом отношении его мемуары представляют интереснейший документ. Друг Калашникова писатель и журналист М. К. Айзенштадт-Железнов (известный под псевдонимом Аргус) имел полное право охарактеризовать его художественную автобиографию как «историю русского революционера повествование о его чаяниях, разочарованиях, стремлениях, победах и поражениях»⁴⁰. Подобный подход, конечно, отличен от задачи фактологически точного воссоздания событий прошлого, которую ставит перед собой традиционная мемуаристика, и мог потребовать от автора определенной типологизации персонажей или, скажем

по-другому, событийного раскрытия смыслового потенциала ситуаций, который в реальности остался непроявленным.

Всё это требует от исследователя известной осторожности при работе с мемуарами Калашникова. Но, сделав такую оговорку, мы должны сказать, что и фактологическая сторона мемуаров Калашникова, по нашему мнению, большей частью заслуживает доверия, особенно в том, что касается политики и революции. Его книга – с учетом, конечно же, беллетризации, неизбежных ошибок памяти¹ и свойственных любому мемуаристу судящих оценок людей и явлений² – вполне может считаться

историческим источником, причем в ряде случаев абсолютно уникальным, не перекрываемым никакими другими материалами.

Отметим и еще одно, чрезвычайно редкое и на первый взгляд совершенно неожиданное свойство воспоминаний Калашникова. Оставаясь до конца жизни членом ПСР, демократом и противником царского режима, Калашников совершенно не склонен к самовосхвалению и оправданию всего того, что он и его единомышленники делали в прошлом. Еще в 1909-1910 гг. Калашников внутренне расстался с жертвенно-романтическим и террористическим пафосом времен пребывания в ЛБО, сохранив при этом восхищение героизмом и духовной красотой многих членов отряда. Рефлексирующий и постоянно сомневающийся в правильности своего пути, Калашников судит себя (именно себя, а не других) предельно беспощадно, с такой степенью самообнаженности и честности, которую среди революционеров того времени мы, наверное, можем увидеть еще только у знаменитого эсера-террориста Б. В. Савинкова в повести «Конь бледный» и романе «То, чего не было». И эта черта еще более увеличивает ценность мемуаров Калашникова.

В общем, имеющиеся источники вполне позволяют воссоздать деятельность ЛБО и основные черты биографии и духовного облика большинства его членов. Основные мемуарные тексты, написанные в разное время (по свежим впечатлениям и годы спустя) людьми разного духовного склада и жизненного опыта, с разной целью (будь то апологетической или исповедальной), в целом создают объемную и впечатляющую картину.

* * *

Автор считает своим долгом выразить глубокую признательность всем, кто помогал ему в работе над книгой.

Прежде всего выражаем нашу безмерную благодарность В. И. Шулятикову, внучатому племяннику Распутиной, вдохновителю нашего исследования. Без его моральной и материальной поддержки и предоставленных им документов монография вообще не была бы написана и опубликована. Еще одному родственнику Распутиной, В. А. Чарушникову, мы глубоко благодарны за материальную помощь. За материальную поддержку мы также благодарны двоюродным правнукам Распутиной: А. В. Большаковой, О. В. Дёминой, В. В. Мерлису, Е. А. Детиновой.

Мы чрезвычайно признательны родственникам других членов ЛБО – Ю. Н. Тунгусову, Е. А. Шамардиной и Ю. К. Белоцерковцу, передавшим в наше распоряжение ценные материалы из своих собраний и сообщившим множество интересных сведений в устных беседах.

Важнейшую роль в работе над книгой сыграл М. Н. Боярский, сделавший множество ценных замечаний и предложений, касающихся почти всех разделов исследования.

Большую помощь нам оказали архивисты: научный руководитель ГАРФ С. В. Мироненко, директор ГАРФ Л. А. Роговая, сотрудники ГАРФ – заведующие хранилищами Л. В. Крячкова, Л. И. Петрушева, М. Е. Максименко, заведующая читальным залом И. И. Абдулаева, ведущий специалист Е. Е. Пашинина, специалист I категории Л. И. Кулагина, бывший работник ГАРФ К. Б. Ульяницкий и начальник отдела информационного обеспечения РГВИА Т. Ю. Бурмистрова.

Наша искренняя благодарность всем тем, кто своими советами, предоставленными документами или иным способом содействовал написанию книги. Это доктор исторических наук, профессор О. В. Будницкий, доктор философских наук, профессор В. И. Хазан, доктор исторических наук И. В. Лукоянов, доктор исторических наук 3. И. Перегудова, доктор исторических наук, профессор В. И. Шишкин, кандидат исторических наук Е. Л. Назарова, а также И. В. Берснева, Т. С. Гальцева-Безюк, А. М. Дворкинд, Е. В. Иванова, В. О. Климова, А. Ю. Климочкина, А. В. Мамонов, С. В. Нехамкин, В. В. Разбегаев, М. В. Соколов, П. А. Трибунский, Л. И. Шишкина, М. Шруба.

Особую признательность мы выражаем доктору исторических наук, профессору Т. Пумпуриньшу, который предоставил уникальные материалы из библиотек и архивов Латвии, существенно обогатившие фундированность книги, и любезно ответил на ряд вопросов, касающихся революционного движения в Прибалтийском крае.

Часть 1

Возникновение и первые шаги ЛБО (июнь-декабрь 1906 г.)

1.1. Организационные и идейные основы партии социалистов-революционеров.

Место террора в идеологии и тактике ПСР

Партия социалистов-революционеров (ПСР) возникла на рубеже 1901-1902 гг. в результате объединения нескольких революционных групп народнической направленности. Ее основали их представители: Г. А. Гершуни, Е. Ф. Азеф и М. Ф. Селюк. Вскоре был создан руководящий орган ПСР – Центральный комитет (ЦК), а в число лидеров партии вошли еще три человека – М. Р. Гоц (умер 26 августа 1906 г.), В. М. Чернов и Н. И. Ракитников. Селюк в дальнейшем не имела влияния в ПСР. Видную роль в партии с конца 1905 г. стали также играть М. А. Натансон и А. А. Аргунов.

Сложившаяся в ПСР организационная структура была за креплена уставом, принятым на I съезде партии, проходившем в Финляндии с 29 декабря 1905 по 4 января 1906 г. Первичными ячейками ПСР были группы, объединявшиеся территориально. Из них образовывались районные, городские, окружные, уездные, губернские и областные организации, которые в совокупности и составляли партию. Основным принципом их построения было выборное начало. Однако в силу конспиративного характера деятельности ПСР признавалось и право кооптации, т.е. введение в состав партийных учреждений кандидатов по собственному решению этих структур, без выборов.

Руководящим и объединяющим органом ПСР в пределах губернии был губернский комитет, который выбирался на съездах эсеровских организаций данного региона. Создавались и областные комитеты партии, действовавшие в пределах нескольких губерний. Высшим органом ПСР был ЦК, избираемый на съезде партии и пополняемый путем кооптации. В промежутках между съездами по требованию ЦК или половины общего числа областных организаций созывались советы ПСР, чьи постановления имели обязательное значение для партии и могли быть отменены только съездом. При ЦК под его непосредственным

руководством действовали специальные группы, комиссии, бюро и организации⁴¹.

Первый съезд ПСР принял и программу партии, где были указаны ее главные цели – максимальные и минимальные. В начале программы следовало довольно большое введение, выдержанное в радикально-социалистических и марксистских формулировках. Там выдвигалась программа-максимум партии: «экспроприация капиталистической собственности и реорганизация производства и всего общественного строя на социалистических началах». Для осуществления этой программы считались возможными не только демократические методы. В «случае надобности» признавалась и временная революционная диктатура объединенного в партию «рабочего класса», под которым понимался не только пролетариат, но и еще две силы: «трудовое крестьянство» и «революционно-социалистическая интеллигенция»⁴².

Однако минимальная программа партии была далека от радикальных установок вводной части. В политическом разделе ставились следующие основные задачи: демократическая федеративная республика с широкой автономией областей и общин, всеобщее избирательное право для всех граждан не моложе 20 лет, выборность, сменяемость и подсудность всех должностных лиц, полная свобода совести, слова, печати, собраний, рабочих стачек и союзов, неприкосновенность личности и жилища, отделение церкви от государства. Никаких классовых и партийных диктатур в программе-минимум не было. Новый порядок должно было установить Учредительное собрание, избранное на основе вышеперечисленных демократических принципов⁴³.

В экономической сфере эсеры были социалистами-минималистами, т.е. предлагали лишь частичное, а не полное осуществление социалистических преобразований. Ядром программы была ее аграрная часть, где в качестве первостепенной цели называлась социализация земли, т.е. изъятие ее из частной собственности отдельных лиц или групп и передача в общенародное достояние. Никакого выкупа не предусматривалось, но за пострадавшими от этого имущественного переворота сохранялось право

1.1. Организационные и идейные основы ПСР

на общественную поддержку на время, необходимое для приспособления их к новым условиям.

Социализированная земля поступала в заведование центральных и местных органов народного самоуправления, начиная с сельских общин и кончая демократическим государством. Пользование землей могло осуществляться крестьянами индивидуально или, по их выбору, в товариществе, и должно было быть уравнительно-трудовым, т. е. обеспечивать удовлетворение необходимых потребностей человека и его семьи на основе приложения собственного труда. В дальнейшем ПСР собиралась содействовать кооперации и развитию коллективных форм обработки земли, по какого-либо принуждения при этом не предполагалось⁴⁴.

В той части программы, где речь шла о промышленности, эсеры выдвигали весьма умеренные требования: сокращение рабочего времени и введение его законодательного минимума, установление минимальных заработных плат по соглашению между органами самоуправления и профсоюзами, государственное страхование, охрана труда во всех отраслях производства и торговли⁴⁵.

О тактике революционной борьбы в программе ПСР почти не говорилось, а о терроре вообще не было ни слова. Тем не менее именно террор был одним из основных средств в поединке эсеров с самодержавием.

Место террора в деятельности партии было впервые проанализировано в 1902 г. в статье главного идеолога ПСР Чернова «Террористический элемент в нашей программе».

Во-первых, террор рассматривался им как орудие «необходимой самообороны, без которого разгул ничем не сдерживаемого самодержавного произвола переходит всякие границы и становится нетерпимым»⁴⁶.

Во-вторых, террор, по мнению Чернова, имеет большое агитационное значение. Террористические акты «приковывают к себе всеобщее внимание, будоражат всех, будят самых сонных, самых индифферентных обывателей, возбуждают всеобщие толки и разговоры, заставляют людей задумываться ... словом, заставляют их политически мыслить...»⁴⁷

Наконец, в-третьих, террор воспринимался одним из лидеров партии как эффективный метод устранения власти, «дезорганизации правительственного механизма», внесения в ряды государственных служащих смятения и расстройства, подрыва веры «в правительственное всемогущество», что должно было «пошатнуть трон»¹.

Большинство в руководящих сферах ПСР было согласно с Черновым. Еще до образования партии, в сентябре 1901 г., Гершуни создал Боевую организацию. Вскоре после ареста Гершуни 13 мая 1903 г. БО ПСР (в дальнейшем сокращенно – БО) возглавил Азеф, правой рукой которого был Б. В. Саванинов. В течение 1902–1905 гг. БО осуществила убийство двух министров внутренних дел – Д. С. Сипягина и В. К. Плеве, а также командующего Московским военным округом великого князя Сергея Александровича и уфимского губернатора Н. М. Богданова².

С начала 1905 г. помимо БО террором стали заниматься и боевые отряды при областных и губернских комитетах ПСР. После Манифеста 17 октября 1905 г. о введении в России гражданских свобод террор был прекращен, но вновь возобновлен в январе 1906 г., вслед за жестоким подавлением Декабрьского вооруженного восстания в Москве и других массовых выступлений.

В период работы I Государственной Думы с 27 апреля по 9 июля 1906 г. эсеровский террор снова был приостановлен. Однако когда Думу распустили, эсеры решили возродить боевое дело. Примерно за месяц до этого – в июне 1906 г. – начинает организовываться ЛБО.

1.2. Зинаида Коноплянникова и убийство генерала Г. А. Мина

Зинаида Коноплянникова

О первом, зачаточном этапе деятельности ЛБО – с июня по начало ноября 1906 г. – известно мало. По-видимому, отряд в это время находился в процессе формирования, и о самом его существовании приходится говорить не более чем условно.

Общее кураторство над создающимся ЛБО имел Петербургский комитет ПСР, чей боевой коллектив в 1906 г. возглавлял 50-летний бывший народоволец С. Ф. Михалевич⁴⁸. Доступные нам источники не позволяют установить, кто входил тогда в ЛБО. Безоговорочно утверждать можно лишь то, что членами отряда с самого начала были два человека – З. В. Коноплянникова и В. И. Страхов. А несколько позднее, видимо в июле 1906 г., в ЛБО вошел приехавший из Иркутска Н. С. Калашников⁴⁹. И первой целью отряда было убийство генерала Мина.

О Коноплянниковой уже немного говорилось во Введении. Ее личность и совершенный ею террористический акт стали образцовыми для всех будущих членов ЛБО, а сама она – второй (после С. Л. Перовской) женщиной в России, казненной на виселице. Коноплянникова заслуживает подробной биографии.

Помимо воспоминаний, материалов полицейских дознаний, судебного дела об убийстве Мина в качестве одного из основных источников мы используем очерк А. М. Хирьякова (1863-1940), опубликованный в 1918 г. Хирьяков сам по себе интереснейшая фигура: писатель, поэт, литературный критик, журналист. Вплоть до 1914 г. он был либералом и пацифистом, близким по своим воззрениям к Льву Толстому. Потом взгляды Хирьякова сильно

меняются, и он заканчивает свою жизнь в эмиграции яростным противником большевиков, не отрицающим и политического насилия. В 1905-1906 гг. Хирьяков тесно общался с Коноплянниковой, слышал множество ее рассказов о себе, а после ее гибели собирал сведения о ней. В результате его очерк носит не только мемуарный, но и исследовательский характер.

Зинаида Васильевна Коноплянникова родилась 2 ноября 1878 г. в Петербурге. Ее отец служил унтер-офицером лейб-гвардии Гатчинского полка⁵⁰. После выхода в отставку он работал вахтером в Крестовоздвиженской общине сестер милосердия. Хирьяков пишет, что это был человек прямой, но чрезвычайно вспыльчивый, старавшийся, впрочем, не давать воли своему гневу⁵¹. Мать – Прасковья Сергеевна⁵² – малограмотная крестьянка, тихая и ласковая⁵³. Зинаида была не единственным ребенком в семье у нее имелась сестра Мария, родившаяся 2 января 1883 г.⁵⁴

Отец Коноплянниковой умер до апреля 1903 г.⁵⁵, и неизвестно, насколько он был близок с дочерью. Что же касается матери, то тут мы имеем свидетельство либеральной писательницы и общественной деятельницы А. В. Тырковой-Вильямс, познакомившейся с Коноплянниковой в Доме предварительного заключения в Петербурге (в дальнейшем – ДПЗ) в конце 1903 г.: «Она нежно любила свою мать. У нее голос менялся, когда она о ней говорила». Зинаида и ее сестра скрывали от Прасковьи Сергеевны факт ареста – из писем, которые ей посылались из тюрьмы, невозможно было догадаться, что дочь находится за решеткой⁵⁶.

3. В. Коноплянникова. 1900-е гг.

Уже в юные годы определился характер будущей революционерки, о котором лапидарно и точно написала Тыркова-Вильямс: «Коноплянникова была полна бунта, напора, но была в ней и большая мягкость»⁵⁸. Хирьяков сообщает: «Еще в раннем детстве она была большим сорванцом, пытливым и предприимчивым ребенком, склонным к всевозможным шалостям. В ней было много мальчишеского, и она предпочитала общество мальчиков, которые невольно подчинялись ей, чувствуя ее право на предводительство»⁵⁹.

О женской рукодельной школе у Коноплянниковой сохранились в целом хорошие воспоминания. Она училась очень прилежно и всегда была первой ученицей. Однако именно в школе в ней впервые пробудился дух возмущения и протеста. Конопляннико-ва так описывала Хирьякову этот момент: «Классная дама у нас солгала что-то. <...> Я страшно возмутилась и обругала ее. Она пожаловалась начальнице. Та потребовала, чтобы я извинилась. Я отказалась <...> Историю эту как-то уладили <...> но, кажется, с этого пустого случая началось мое критическое отношение к существующему строю».

Жажду правды Хирьяков вообще считал одной из самых главных черт Коноплянниковой.

По свидетельству другого, не указавшего свое имя мемуариста, перед самым окончанием школы Коноплянникова познакомилась с каким-то сектантом, часто ездила к нему и подолгу беседовала. После этого она перестала посещать церковь, по-видимому, утратив православную веру.

С 1896 г. Коноплянникова училась в Петербургской учительской семинарии, которую окончила в 1899 г., получив звание учительницы сельских и народных училищ⁶⁰. Параллельно

много занималась самообразованием. Характерен список прочитанных ею книг, это всё серьезная литература: произведения Шекспира, Шиллера, Байрона, Гюго, Канта, Дарвина, Спенсера, Ницше, Белинского, Михайловского, Владимира Соловьёва^1.

У самой Коноплянниковой, по словам Хирьякова, имелась глубокая потребность выражать в словесных образах свои душевные переживания⁶¹. Сохранилось 21 стихотворение Коноплянниковой. Некоторые из них лирические, в других соединяются лирика и гражданские мотивы, попадаются и образцы чисто политической поэзии. Литературные их достоинства, пожалуй, невысоки, но страстную, мятущуюся душу автора они отражают прекрасно. Вот одно из них, очень показательное⁶²:

Тихо деревья шептались,

Кротко светила луна.

Духи ночные слетались,

В сон погружалась земля.

Сердце мятежное билось

Долгом, любовью, тоской.

К свету оно уносилось,

Чужд ему в жизни покой.

Смелые мысли, решенья

Мозг окрыляли порой...

Страсти безумной волненья

Сгущались с тоскою ночной...

Тихо деревья шептались,

Кротко светила луна...

Бури в душе поднимались.

С бурей боролась душа.

Коноплянникова неплохо играла на фортепиано и скрипке, обожала гитару, у нее был красивый голос. Хирьяков навсегда запомнил, как она пела «Из-за острова на стрежень»⁶³:

^{1 Хирьяков А.} Зинаида Коноплянникова. С. 298; ГАРФ. ф. 5802. Оп. 2. Д. 899. Л. 1,4об.

«Ничего не пожалею,

Буйну голову отдам!» –

Раздастся голос властный

По окрестным берегам.

По окончании семинарии Коноплянникова получила место учительницы в поселке Чёрное Лифляндской губернии, расположенном на берегу Чудского озера. Она называла это селение «медвежьим углом»: с трех сторон лес, с четвертой – озеро. Природа невзрачная: «печальная картина – ель да осина». Местные жители – эстонцы – жили в крайней бедности. Земли у них не было – она находилась в руках у немецких баронов и у государства. Население существовало лишь за счет рыбной ловли. Коноплянникову поразила не столько нищета, сколько ее беспросветность, отсутствие надежды на изменения: «Как можно жить так, жить без борьбы за лучшее будущее, <...> без единственного светлого луча в будущем, без единого проблеска на тёмном горизонте?»⁶⁴

В самой школе Коноплянниковой было работать неприятно и тягостно – прежде всего по моральным соображениям. Правительство в те годы активно занималось русификацией Прибалтийского края и требовало, чтобы преподавание в школах велось на русском языке. Эстонские дети плохо его знали и часто даже не понимали юную учительницу. А она, в свою очередь, не могла с ними нормально общаться из-за незнания эстонского языка: «Тяжело было видеть, как малютка ученик на мое требование говорить только по-русски такими жалкими и беспомощными глазами смотрел на меня. „Отчего я не могу в этих стенах говорить на своем родном языке?“ – читала я в этих грустных глазах»⁶⁵.

Проработав в таких условиях год, Коноплянникова осенью 1900 г. перевелась учительницей в земскую школу села Гостилицы Петергофского уезда Петербургской губернии. На новом месте Коноплянникова с живостью, любовью и энергией принялась за свое дело. С окружающими она первоначально вела разговоры исключительно о школе, о том, как лучше поставить преподавание в ней⁶⁶.

Конопляниковой действительно очень любила детей, умела привлечь к ним внимание даже капризного предмету, заинтересовать их. Е. М. Мозолайнен (хозяйка дома в селе Дунино около старинного Новой Петергроф, где был убит Минн) много общавшейся с ней накануне террористического акта, в своих показаниях от 16 августа 1906 г. приводит ее мнение о том, что с детьми «нужно только уметь обращаться, и тогда они делаются ласковыми и послушными». Затем Е. М. Мозолайнен добавляет: «...Действительно, за ту неделю, что она у меня столовалась, она сумела очень расположить к себе моих детей и подолгу с ними возилась»¹.

Хирняков тоже пишет о Конопляниковой, что дети «душой в ней не чаяли», «тянулись к ней, как лозинка к воде, как травка к солнцу». Интересно, какое наказание применялось ею по отношению к непослушным ученикам: она перестанала на них смотреть, и этого было достаточно, чтобы провинившиеся ребята извинились перед любимой учительницей и она вновь возвращала им свой ласковый взор².

Однако, по словам Конопляниковой, обстановка вокруг школы складывалась для нее неблагоприятно. Местные служители власти и церкви писали на нее доносы: «Заведу ли я беседы и чтения для народа невинного характера, псаломщик доносит инспектору, что «учительница занимается сторонними школьным занятиям беседами и толкованиями», поп пишет по своему ведомству, что учительница секты насажает, толстовщину распространяет, юношество развращает. Займусь ли народными спектаклями, выступает на сцену со своими донесениями урядник и жандарм»³.

Как сообщает неизвестный мемуарист, священник был возмущен. Как сообщает неизвестный мемуарист, святовник сама почти не ходила в церковь и очень редко водила туда детей⁴.

В связи с доносами на Конопляникову постоянно вызывают для объяснений то инспектор, то училищный совет, то губернатор. Наконец установлением Петергофского уездного училищного Совета от 11 декабря 1902 г. ее увольняют с занимаемой должности⁵.

________________

Коноплянникова, разумеется, говорила правду о своей жизни в Гостилицах, но далеко не всю правду. В ряде случаев ее свидетельства нуждаются в уточнениях и дополнениях.

Через несколько месяцев после приезда в Гостилицы Коноплянникова познакомилась с арендатором мельницы крестьянином Э. Э. Каппелем. Последний был настолько очарован личностью юной учительницы, что «стал к ней неравнодушен», почти что влюбился. Она отвечала ему симпатией. Летом 1901 г. Кап-пель сделал ей предложение, но она отказала ему, заявив, что «никогда замуж не пойдет, так как не желает быть самкой, и что цель ее жизни совсем иная». Коноплянникова тогда же обозначила эту цель – «служение народу, в жертву коему она готова принести себя», – и сказала о своем сочувствии революционным и социалистическим идеям⁶⁷.