Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 46 страниц)

Однако уже Фалеев сообщил факты, когда смертные приговоры никак не соответствовали правительственным циркулярам о военно-полевой юстиции.

28 сентября 1906 г. в Митаве (ныне – Елгава) – столице Курляндской губернии Прибалтийского края – троих крестьян приговорили к смертной казни за странное преступление: они явились в волостное правление, разбили окна, изорвали на мелкие клочки царский портрет, перевернули всё вверх дном и, не тронув никого из людей, спокойно ушли⁸⁵⁹.

Почти через месяц – 26 октября – в той же Митаве получили смертный приговор двое рабочих за руководство неким тайным сообществом⁸⁶⁰. Что из себя представляла эта организация, непонятно.

В Варшаве 2 ноября военно-полевой суд приговорил к расстрелу «троих агитаторов в пользу забастовки»⁸⁶¹.

Случались и судебные ошибки, когда казненные люди впоследствии оказывались невиновными. Фалеев пишет о двух таких случаях.

этого Вернера заподозрили в соучастии, приговорили к смерти и казнили⁸⁶².

19 декабря в Одессе по приговору военно-полевого суда за нападение на полицейских повесили пять человек. Позже выяснилось, что казненные не были виновны, не имели вообще оружия, а просто попались полиции под горячую руку. По данным Фалеева, мать двоих повешенных (они были братьями) «впала в буйное умопомешательство и несколько раз пыталась покончить с собой»⁸⁶³.

Никто не был наказан за эти ошибки – ни местные начальствующие лица, ни офицеры, заседавшие в военно-полевых судах.

Третий вопрос – как оценивал Столыпин деятельность военно-полевых судов.

Тут источники не вполне согласуются между собой. В феврале 1907 г. премьер давал интервью П. А. Дементьеву (псевдоним – Тверской), публицисту и предпринимателю, родившемуся в России, но давно жившему в Америке и приобретшему там немалую известность и авторитет. В разговоре с ним Столыпин в ответ на вопрос о военно-полевых судах заявил: «Что же касается исключительных методов, то это тяжелый крест, который мне приходится нести против воли»⁸⁶⁴.

Учитывая ту роль, которую играл Пётр Аркадьевич при создании военно-полевой юстиции, а также суждения премьера о чрезвычайных мерах, как уже приведенные выше (в том числе в главе о покушении на Дубасова), так и приводимые ниже, позволительно усомниться в искренности сказанного им журналисту из демократической страны. Очень возможно, что это говорилось специально для западного читателя.

Подлинное отношение премьера к военно-полевым судам и – шире – к репрессиям, насильственным мерам и смертной казни показывает его речь во II Думе 13 марта 1907 г. В ней Столыпин, защищая военно-полевую юстицию, в частности, сказал: «Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. <...> Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства. <...> Когда человек болен, его организм лечат, отравляя его ядом. Когда на вас нападает убийца,

вы его убиваете. <...> Нет законодательства, которое не давало бы право правительству приостанавливать течение закона, когда государственный организм потрясен до корней, которое не давало бы ему полномочия приостанавливать все нормы права. Это, господа, состояние необходимой обороны... Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества»⁸⁶⁵.

После этого премьер подбавил ложку меда в бочку дегтя, заявив: «...Такого рода временные меры не могут приобретать постоянного характера; когда они становятся длительными, то, во-первых, они теряют свою силу, а затем они могут отразиться на самом народе, нравы которого должны воспитываться законом. Временная мера – мера суровая, она должна сломить преступную волну, должна сломить уродливые явления и отойти в вечность»⁸⁶⁶.

В конце речи Столыпин вернулся к оправданию военно-полевых судов и выразил надежду, что Россия умеет отличить «кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только упованием, с одной надеждой, с одной верой – исцелить трудно больного»⁸⁶⁷.

Похвально, что премьер всё же считал военно-полевую юстицию временной мерой, но, как покажет будущее, репрессии и казни, которых чаще всего ничем – даже «государственной необходимостью» – оправдать было нельзя, продолжились и после 20 апреля 1907 г. И роль Столыпина в этом деле была направляющей и ключевой.

Резюмируем воззрения премьера на проблему взаимоотношения государства и личности, как они выразились в речи 13 марта 1907 г. и еще ранее в правительственном сообщении от 24 августа 1906 г. Для Столыпина государство есть организм, имеющий свою целостность, жизненность, могущий болеть и страдать. Его надо охранять от гибели, лечить, исцелять, холить и лелеять. Во имя государства можно приостанавливать все законы и ставить его целостность выше целости теорий. Однако теории эти, между

прочим, – это право на жизнь и свободу человеческой личности, которая на самом деле одна только – а не государство – и живет, и страдает, и болеет, и умирает. По Столыпину же, убийство людей во имя здоровья государственного организма приравнивается к действиям добросовестных врачей, исцеляющих тяжело больного.

Мы совершенно согласны с Маклаковым в его выводах об идеологии, которой придерживался Столыпин: «...Преклонение перед государственной пользой и „волей“ как перед высшей инстанцией – „великая ложь“ нашего времени. Она является там, где так называемое общее благо признается верховной ценностью. Она лежит в основе всех ужасов нашего времени, тех злодеяний, при помощи которых советская власть восстанавливала русскую государственность, а германские оккупанты „создавали“ Европу»⁸⁶⁸.

Из множества трагических историй, связанных с военно-полевыми судами, едва ли не больше всех потрясла современников гибель двух девушек – А. К. Венедиктовой и А. М. Мамаевой Впрочем, вместе с ними были казнены еще три человека, но именно эти девушки стали символом жестокосердия власти.

Дело состояло в следующем. Военная организация ПСР в Кронштадте в 20-х числах августа 1906 г. выделила из себя боевую дружину во главе с М. А. Тубелевичем и решила убить коменданта крепости А. А. Адлерберга и председателя Временного военного суда В. А. Томашевича. Основание – жестокость, проявленная ими при вынесении смертных приговоров участникам восстания 19-20 июля. Полиция узнала о замысле боевиков, поэтому им не удалось выследить своих жертв. Адлерберг отсиживался дома, а Томашевича хорошо охраняли⁸⁶⁹.

Тогда план был изменен. К Тубелевичу обратились через посредников сами матросы, которых должны были судить 17 сентября. Они предложили через сочувствующих солдат из караула передать им бомбу. Затем один из подсудимых должен был

пронести ее в зал судебного заседания и бросить в судей. Акт был самоубийственный – погибнуть должны были все находящиеся в зале: и сами подсудимые, и Адлерберг, обычно присутствовавший на суде, и прочая сановная публика⁸⁷⁰.

Однако сделать что-либо до 17 сентября оказалось невозможным из-за чрезвычайных мер охраны⁸⁷¹. Как уже рассказывалось ранее, 19 матросов были приговорены к смерти и 21 сентября расстреляны, причем их казнь сопровождалась жестокими эксцессами.

Но предстояли еще суды над другими участниками восстания, и новая группа матросов попросила Тубелевича вернуться к старому замыслу. Руководитель дружины связался с несколькими нижними чинами из крепостных батальонов, которые согласились передать подсудимым снаряд. Предполагалось, что следующее судебное заседание будет 2 октября, поэтому утром этого дня в Кронштадт приехали Тубелевич и курсистка Высших (Бестужевских) женских курсов в Петербурге Венедиктова. Последняя не была членом боевого отряда, но решила помочь боевикам. Она и привезла бомбу, которую на конспиративной квартире передала канониру одного из батальонов крепостной артиллерии.

К тому времени, благодаря информации вошедшего в доверие к Тубелевичу рабочего Архипа – осведомителя охранки, за ним и Венедиктовой пристально следили. Поэтому по выходе из квартиры они были схвачены⁸⁷². Тогда же в Петербурге арестовали и остальных членов дружины, в том числе еще одну курсистку Бестужевских курсов – Мамаеву. На нее полиция вышла, наблюдая за Тубелевичем, с которым Мамаева вместе ездила в Кронштадт 29 сентября⁸⁷³.

Было решено придать девять человек – восьмерых членов боевого отряда и Венедиктову – военно-полевому суду. Он состоялся в Кронштадте 14 октября и приговорил пятерых – Тубелевича,

Венедиктову, Мамаеву, двух военных (в том числе указанного канонира) – к расстрелу*. Еще четыре человека получили различные сроки каторги. По свидетельству одного из подсудимых – П. Т. Ефимова, все судьи были пьяны как во время суда, так и позже – в момент окончательного оглашения приговора. Решение о казни, по его словам, было принято заранее и продиктовано Адлербергом⁸⁷⁴.

Между тем даже исходя из циркуляров Столыпина приговор выглядел крайне сомнительно. Никакого террористического акта не случилось, и имело место не покушение на убийство, а только приготовление к покушению. Правда, трое из подсудимых хранили и перевозили взрывчатые вещества, но указание предавать за это военно-полевому суду поступило 9 октября, а все подсудимые были арестованы раньше – 2 октября. Получилось, что циркуляру от 9 октября была придана обратная сила, что было спорно с юридической точки зрения.

Наконец, Мамаева вообще ни с какого боку не должна была попасть на военно-полевой суд, ибо не имелось никаких данных, что она когда-либо перевозила или хранила снаряды, а арестовали ее в Петербурге, т.е. далеко от места совершения преступления, если считать таковым передачу бомб в Кронштадте и присутствие при этом.

Расскажем о личностях самих девушек.

Анна Венедиктова – почему-то называвшая себя Галиной – родилась в 1884 г. в Борисоглебске Тамбовской губернии. Ее отец, чиновник почтово-телеграфной конторы, умер в 1894 г., и вся семья – Анна, ее мать Анастасия Фёдоровна и бабушка – остались без всяких средств. Заботу о пропитании взяла на себя мать, ставшая швеей и работавшая не покладая рук, что дало возможность любимой дочери получать образование⁸⁷⁵. В 1904 г. она окончила Борисоглебскую женскую гимназию⁸⁷⁶ и приехала в Петербург, где поступила на историко-филологическое отделение Бестужевских курсов⁸⁷⁷. Курсистка А. М. Моргун так описывает Венедиктову: «Небольшая,

скорее полная блондиночка, светлоокая, с ореолом светлых волос вокруг круглого личика. Взгляд ясный, спокойный, такие же спокойные, неторопливые движения»⁸⁷⁸. Очень хорошенькая внешне⁸⁷⁹, «веселая хохотушка», «шалунья с пушистыми белокурыми волосами» и большими голубыми глазами⁸⁸⁰ – такой запечатлелась Венедиктова в памяти Зубелевич. По ее мнению, Венедиктова была отнюдь не революционеркой, а обычной милой барышней. Любила петь украинские песни и романсы, развешивала открытки по стенам своей комнаты, веселилась, дурачилась, красиво одевалась⁸⁸¹. Обожала своего жениха – Д. Г. Безюка, арестованного за участие в революционной деятельности и сидевшего в «Крестах», навещала его в тюрьме⁸⁸². Чтобы помочь ему, вместе с Мамаевой обращалась за помощью к известному адвокату В. В. Беренштаму⁸⁸³. Помимо жениха, с революцией ее связывали две подруги-курсистки – А. М. Мамаева и Л. А. Стуре (будущий член ЛБО).

Когда зашла речь о том, кто перевезет бомбу в Кронштадт, возникла кандидатура Венедиктовой как человека «вполне чистого» в глазах полиции. Везти снаряд Венедиктова согласилась с удовольствием – в ее глазах это было интересным развлечением, формой озорства.

Стуре, снаряжавшая веселую барышню в страшную дорогу, сказала ей: «Галя, ты знаешь, что грозит тебе, если тебя поймают с бомбой?» На это Венедиктова как-то несерьезно ответила: «Знаю – казнят» – и добавила: «Как странно – см[ертная] каз[нь] – совсем не представишь себе этого». Потом она бросилась к зеркалу, с удовольствием посмотрела на свой нарядный вид и воскликнула, обращаясь к Стуре: «Как красиво ты устроила мне волосы»⁸⁸⁴.

К своему аресту Венедиктова отнеслась так же легкомысленно, как и ко всему остальному. Она ожидала для себя каторги или ссылки, поэтому через тюремную контору попросила у матери шубу. Когда Венедиктовой объявили, что шуба ей не понадобится, она страшно обрадовалась, решив, что дело ограничится только тюрьмой.

Кто-то из жандармов, жалея Венедиктову, прислал ей в камеру цветов и сластей. Она стала кричать через окно камеры другим заключенным женщинам: «Товарищи, сегодня пирушку устроим – у меня много всякой еды!» Узнав, от кого у нее гостинцы, они возмутились: «Галя, неужели ты примешь от этих людей что-ниб[удь] в подарок?» Венедиктова смутилась – ведь коробки уже были распечатаны. Сконфуженная, она отослала всё обратно⁸⁸⁵.

В Петербургском охранном отделении – а Венедиктову на несколько дней привозили из Кронштадта в Петербург – ей дали свидание с матерью⁸⁸⁶. Когда в связи с предстоящим судом ее опять увозили в Кронштадт, ей впервые почудилось что-то страшное. Но всё же и тогда она не думала о смертном приговоре – он явился неожиданностью для нее. Венедиктова не могла поверить в то, что на следующий день ее не станет, выглядела очень взволнованной, плакала⁸⁸⁷. После суда Венедиктову и Мамаеву посадили в одну камеру. Хотя Мамаева была на три года моложе подруги, она относилась к ней как к младшей сестре и старалась чем могла облегчить ее последние часы. Чтобы взбодриться, обе девушки пели песни⁸⁸⁸.

14 октября в прощальном послании к Безюку Венедиктова писала: «Хотя я и приготовляла себя к мысли о смерти, но всё-таки не ожидала, признаться. Не могу реально представить себе, что завтра в это время меня уже не будет. Больше всего мысль о матери. Но я уверена, что жить без меня она не станет. Ведь я единственное, что привязывало ее к жизни. <...> Влетела я случайно. Жизни жаль, я ведь не жила еще»⁸⁸⁹.

Затем следовала приписка Мамаевой: «Прощай, дорогой Дем-ко! Судьба так тесно связала меня с Галей, моей славной, дорогой девочкой, что и умрем мы вместе. Галюська держит себя молодцом. Гордись ею».

А дальше шло добавление Венедиктовой с последними словами любимому: «Прощай, деточка. Теперь я совершенно покойна.

Венедиктова после приговора послала телеграмму матери, желая встретиться с ней еще раз, но по каким-то причинам телеграмму не доставили адресату. При этом Анастасия Фёдоровна находилась в Кронштадте и безуспешно хлопотала о последнем свидании с дочерью⁸⁹¹.

«Дорогая моя мамуля! Что с тобой будет, голубка моя, радость моя? Прощай. Не тоскуй, дорогая, мне так тяжело, как о тебе подумаю. <...> Я иду на смерть бодро. На моей совести нет ничего. <...> Я умираю ни за что. Сейчас я чувствую себя бодро, поем с Настей, смеемся. <...> Жить вот хочется – я ведь не жила еще, ну да всё равно: смерть-то когда-нибудь придет. Исполни мою последнюю просьбу – живи, мама. <...>

Прости, прости меня, радость моя. Живи во имя мое. А всё-таки больно умирать. <...> Если тебе тяжело жить... то делай как знаешь. Но не нужно насилий над собою. Дорогая моя, милая моя, переживи стойко это страшное горе. <...>

Прощай. Бабушку <...> всех, всех горячо, горячо целую. Тебя же, мою дорогую, целую со всей силой моей любви. <...> Прости, прощай. <...> Прощай, милая, дорогая»⁸⁹².

В коротком письме к товарищам Венедиктова прежде всего заботилась о матери: «...Поддержите мою мать, моя последняя просьба – не материально, а нравственно, ведь я у нее единственная цель жизни. Помогите ей перенести этот удар. Она совсем одна, зайдите к ней»⁸⁹³.

Анастасия Мамаева по многим чертам характера была полной противоположностью Венедиктовой – и, может быть, именно поэтому они и дружили, дополняя друг друга.

Мамаева родилась в 1887 г.⁸⁹⁴ в Ярославле в купеческой семье, проникнутой монархическими настроениями⁸⁹⁵. Окончив в 1905 г.

местную женскую гимназию, она приехала в Петербург и поступила на Бестужевские курсы⁸⁹⁶. Вскоре увлеклась эсеровскими идеями и стала участвовать в деятельности ПСР, сперва выполняя разные технические поручения, а потом – работая в военной организации⁸⁹⁷.

Мамаева получила самое строгое религиозное воспитание. Это сформировало ее духовный облик, определило манеру поведения и закалило волю. Она всегда была серьезной, сдержанной, основательной, дисциплинированной и преисполненной чувства долга⁸⁹⁸. Высокого роста, худощавая, хрупкая, физически слабая, склонная к чахотке, она поражала своим энтузиазмом, неутомимостью и самоотверженностью⁸⁹⁹. Могла работать для революции по 13 часов в сутки, обходясь почти что без еды и питья. Слово «нельзя» для нее не существовало, а было только понятие – «нужно»⁹⁰⁰.

При этом в Мамаевой совсем не было нетерпимости и холодного фанатизма. Она вызывала общие симпатии, и трудно было не поддаться ее обаянию⁹⁰¹.

По свидетельству Зубелевич, уже сама внешность Мамаевой располагала к ней: «По-детски розовеющие щеки с пушком, мягко доверчивое, открытое лицо с трогательно-невинным отливом какой-то вдумчивой грусти, такое глубоко правдивое, чистое, просветленное»⁹⁰².

Во многом похожее описание Мамаевой дает не оставившая своего имени «бестужевка»: «У нее было удивительное выражение глаз: немного грустное и серьезное. Личико ее дышало необыкновенной трогательностью, и хотелось на нее без конца смотреть, ее беречь, любить и нежить. <...> Улыбка ясная, широкая, открытая»⁹⁰³.

Посвящая революционному делу почти весь день, Мамаева находила время и для заботы о больных и бедствующих товарищах⁹⁰⁴. Знавшая Мамаеву курсистка рассказывает о случае, когда обсуждался вопрос о помощи одному рабочему, испытывавшему материальную нужду. Никто из собравшихся не хотел заниматься благотворительностью, да еще за счет партийных денег. Лишь Мамаева сразу же отдала для нуждающегося три рубля⁹⁰⁵.

Сдержанность и серьезность не мешали ей почти всегда быть свежей, веселой и оживленной. Любила она музыку и иногда даже играла – правда, довольно средне – на рояле с одной подругой в четыре руки⁹⁰⁶.

В вопросах теории, по мнению окружающих и по собственному признанию, Мамаева не отличалась образованностью и на роль пропагандистки не претендовала⁹⁰⁷. Вообще чрезвычайно скромная и начисто лишенная самомнения и тщеславия, она считала себя посредственной «в смысле умственного развития»⁹⁰⁸. Впрочем, Зубелевич сообщает, что Мамаева самостоятельно, по капитальным трудам, пыталась изучать аграрный вопрос, испещряя тетрадь длинными рядами цифр. Но, конечно, к эсерам ее влекли не эти цифры, а общие принципы ПСР и более всего – жажда кипучей деятельности⁹⁰⁹.

В мае 1906 г. Мамаева ездила в Кронштадт и почти месяц прожила на одной квартире с Зубелевич, будучи ее помощницей в деле пропаганды⁹¹⁰. Поражение Кронштадтского восстания и последующие расстрелы повстанцев были для нее настоящей драмой, тем более что некоторых погибших – прежде всего Константина Иванова – она знала лично⁹¹¹. Когда формировался отряд Тубелевича, он попросил военную организацию ПСР найти ему надежную помощницу, без которой сложно было обойтись в Кронштадте в деловом отношении. Зубелевич жалела юную Мамаеву и не стала ее рекомендовать, чтобы не подвергать риску.

Однако Тубелевич, слышавший о Мамаевой много хорошего, сам встретился с ней и был очарован ею. Скоро она сделалась его ближайшим сотрудником⁹¹².

После задержания Мамаева оказалась в «Крестах». Моральное состояние узницы сначала было крайне тяжелым – разгром дружины поразил и ошеломил ее своей неожиданностью. Затем Мамаева пришла в себя, стала общаться с сокамерницами. Но смертной казни она, конечно же, не ожидала⁹¹³.

Узнав о случившемся, в Петербург 7 октября приехала ее мать, но свидания с дочерью ей не дали. Потом – в день суда и расстрела – мать находилась в Кронштадте, и опять ей не разрешили увидеть дочь⁹¹⁴.

10 октября Мамаеву перевезли в Кронштадт⁹¹⁵, а дальше был суд, который она бойкотировала, считая «унизительным принимать участие в подобной комедии»⁹¹⁶. Итогом явился расстрельный приговор. В прощальном письме к товарищам Мамаева, в частности, говорила: «Не хочется уходить – слишком мало (я это чувствую) сделала я для жизни. <...> Прощайте! И если мне не пришлось, то вам желаю поскорее увидеть день победы, день освобождения народа от ига рабства <...> Теперь жду смерти. Я счастлива отдать свою жизнь за святое дело освобождения народа»⁹¹⁷.

В другом послании – к приятельнице, не участвовавшей в революции, – она более лирична: «Милая Аня! До свиданья! Мы с тобой больше не увидимся: нас завтра расстреляют <...> Я умру со спокойной душой. Единственное облачко – это горе моих родителей. Передай привет товарищам, которых увидишь, скажи им, как я их люблю всех вместе и каждого (в отдельности) порознь. Желаю тебе оставаться такой же хорошей, какой ты была до сих пор. Целую тебя»⁹¹⁸.

Казнь должна была совершиться ранним утром 15 октября на кронштадтском форте №6. Еще накануне вечером в тюрьму

явились священники, но девушки отказались их принять⁹¹⁹. В половине пятого утра арестанток вывели из камеры и приказали переодеться в специальное платье. Обе смертницы просили дать им умереть в своих обыкновенных костюмах: «Не одевайте на нас белых саванов». Но им не разрешили⁹²⁰. Переодевание происходило прямо в присутствии стражи⁹²¹. Затем их повели к месту расстрела, где уже находились Тубелевич и двое военных⁹²².

Венедиктова была чрезвычайно возбужденной, держала себя вызывающе, пыталась обращаться к солдатам (это были драгуны). С распущенными волосами, с горящими глазами, вся сверкающая как электрическая искра – она производила сильное впечатление на расстрельную команду. Мамаева шла спокойно, тихо, неслышно, не выказывая никаких эмоций⁹²³. Однако ее выдержка поражала окружающих еще больше, чем горячность подруги. Офицер, видевший казнь и потом описывавший ее, скажет о Мамаевой: «Это герой»⁹²⁴.

Осужденных привязали к специальным столбам, а их лица закрыли специальными повязками-капюшонами. Раздался залп – то ли один⁹²⁵, то ли сразу несколько⁹²⁶. Когда дым рассеялся, перед глазами присутствующих предстала следующая картина: Венедиктова и трое мужчин склонились всем телом вниз, удерживаемые лишь веревкой. Они были мертвы. Но Мамаева, раненная только в ногу, продолжала стоять. У нее хватило сил сорвать с себя повязку и окинуть взором трупы своих товарищей⁹²⁷.

Откинув назад капюшон, она глядела прямо на драгун. Они были настолько потрясены, что не могли в нее выстрелить – рука не поднималась. Уже упоминавшийся офицер свидетельствовал, что, если бы у солдат была бы хоть какая-то возможность, они освободили бы ее⁹²⁸.

Прозвучал приказ стрелять. Драгуны, привыкшие всё же подчиняться командирам, дали новый залп. На сей раз Мамаева упала вниз на веревку. Ее короткая жизнь завершилась⁹²⁹.

Тела убитых были положены в специальные мешки, к ним прикрепили груз и после этого бросили в море⁹³⁰.

Родители долго не могли ничего узнать о судьбе своих дочерей. Матери Венедиктовой и Мамаевой подали 16 октября 1906 г. прошения на имя директора Департамента полиции с просьбой предоставить им необходимые сведения.

Мать Венедиктовой – Анастасия Фёдоровна – в частности, писала: «Я была в Кронштадте и обращалась там в жандармское управление и к г[осподину] коменданту крепости. Но нигде мне ничего не сообщили. Сегодня в Главном военном суде мне указали обратиться в Департамент полиции. Поэтому обращаюсь к Вам с просьбой сообщить мне, где находится моя дочь и в каком положении ее дело»⁹³¹.

Письмо матери Мамаевой – Агнии Константиновны – более эмоционально: «В Кронштадте мне ничего не сказали: судится ли она, осуждена ли, где она находится, жива или нет. Прошу Ваше Превосходительство уведомить меня о судьбе моей дочери, ради Бога! Скажите мне, где мое дитя, ради Бога! А также прошу о разрешении свидания с ней»⁹³².

К тому времени телеграмма о казни девушек от 15 октября уже поступила в Департамент полиции. Несмотря на это, обеим просительницам было устно объявлено, что их дочери преданы военно-полевому суду за подготовку покушения на Адлерберга и сведения об исходе дела они могут получить в канцелярии Кронштадтского временного генерал-губернатора⁹³³.

Мать Мамаевой только 19 октября в комендатуре Кронштадта – после ее настойчивых требований – известили наконец о расстреле дочери⁹³⁴. В какой день о гибели Анны Венедиктовой узнала Анастасия Фёдоровна Венедиктова, неизвестно. Из-за тяжелейших переживаний она потеряла трудоспособность, а на

руках у нее оставалась собственная мать. Узнав о бедственном положении Анастасии Фёдоровны, слушательницы Бестужевских курсов стали из своих небольших средств платить ей ежемесячную пенсию – 35 рублей. На эти деньги она и жила до 1918 г.

В 1918 г. курсы были закрыты, и тогда Анастасия Фёдоровна выхлопотала себе пособие за смертью мужа. Однако оно было ничтожно – 3 рубля в месяц. В сентябре 1924 г. мать Венедиктовой обратилась в Борисоглебскую страховую кассу с заявлением, в котором просила назначить ей пенсию за революционные заслуги ее дочери⁹³⁵. Эта просьба была удовлетворена, и с июня 1925 г. она получала пособие в размере 40 рублей ежемесячно, а с июня 1933 г. эта сумма увеличилась до 60 рублей⁹³⁶. 18 сентября 1933 г. Анастасия Фёдоровна умерла от ожогов вследствие пожара⁹³⁷.

Безюк продолжал любить Венедиктову до конца своих дней. Вопреки ее предсмертной просьбе, он не смог забыть о ней и быть счастливым. Получив известие о гибели невесты, Безюк заболел психически и в полной мере так и не оправился⁹³⁸. После 1917 г. он стал историком, написавшим несколько неплохих книг и статей, посвященных палачам, тюрьмам и казням в царской России⁹³⁹. Тема эта, конечно же, явилась следствием его личной трагедии. Все эти работы подписаны псевдонимом «Венедиктов». Умер он в Ленинграде во время блокады 20 января 1942 г.⁹⁴⁰

На всех, кто знал казненных девушек, их смерть оказала потрясающее, огромное воздействие. В частности, Стуре, дружившая

с обеими, дала себе клятву отомстить за них⁹⁴¹, попросилась в ЛБО и уже в январе 1907 г. сделалась членом отряда⁹⁴². А ненависть к правительству и лично к Столыпину у многих эсеров и им сочувствующих приобрела какой-то запредельный, мистический характер.

* * *

Помимо военно-полевых судов, смертные приговоры в период премьерства Столыпина выносились военно-окружными судами. В этих судах решение принимали военные судьи, а не строевые офицеры. В процессе участвовали адвокаты, а вынесенный приговор подлежал утверждению командующим местным военным округом. Последний мог своей волей заменить смертную казнь тем или иным сроком каторжных работ.

Сколько всего было казнено людей по приговорам военноокружных судов с июля 1906 по начало сентября 1911 г.? Опубликованные цифры сильно расходятся между собой, особенно за 1906-1908 гг. К тому же данные за 1906 и 1911 гг. не разделяются по месяцам.

Приведем все имеющиеся версии статистики казней за 1906-1908 гг.

Версия 1. Сведения, сообщенные Департаментом полиции в III Государственную Думу⁹⁴³. Они совпадают с теми цифрами, которые предоставило министерство иностранных дел российскому посольству в Великобритании летом 1909 г.⁹⁴⁴:

за 1906 г. – 144 человека, за 1907 г. – 456 человек, за 1908 г. – 825 человек. Всего – 1425 человек.

Версия 2. Сведения Главного военно-судного управления военного министерства, приведенные в 1909 г. в газете «Право»:

за 1906 г. – 236 человек, за 1907 г. – 627 человек, за 1908 г. – 1330 человек. Всего – 2193 человека.

Версия 3. Статистика известного либерального юриста О. О. Грузенберга:

за 1906 г. – 225 человек, за 1907 г. – 624 человека, за 1908 г. – 1340 человек. Всего – 2209 человек.

Версия 4. Сообщение помощника начальника Главного тюремного управления министерства юстиции М. М. Боровитинова на Вашингтонском тюремном конгрессе в 1910 г.:

за 1906 г. – 144 человека, за 1907 г. – 1139 человек, за 1908 г. – 825 человек. Всего – 2608 человек⁹⁴⁵.

Данные о казнях за 1909 г. также различаются – 543⁹⁴⁶, 545⁹⁴⁷, 547⁹⁴⁸ или 717⁹⁴⁹ человек.

Сведения за 1910 г. не разнятся между собой ни по каким источникам – 129 человек⁹⁵⁰. За 1911 г. существуют две версии – 58⁹⁵¹или 73⁹⁵² человека.

Таким образом, если за каждый год суммировать только наименьшие цифры из различных версий, то получается, что по приговорам военно-окружных судов за 1906-1911 гг. было казнено минимум 2155 человек. При этом, разумеется, сюда не входят жертвы карательных отрядов – в частности, в Прибалтике, – часто убивавших людей без суда или с незафиксированными официально элементами судопроизводства.

Как отметил знаменитый юрист М. Н. Гернет, цифры повешенных и расстрелянных в России за один только 1907 или 1908 г. значительно превышали количество казненных во всех европейских и американских государствах вместе взятых. А число казней в России за 1908 г. превосходило более чем в 21 раз количество казненных в этом году во всех странах Европы⁹⁵³.

Общее число всех погибших – 6057 человек.

Выскажем некоторые соображения по поводу приведенной статистики убийств и казней.

2) Смертные казни, как известно, назначались не только за осуществленные убийства, а за массу других преступлений -покушение на убийство, подготовку к покушению, разбой, грабеж, участие в вооруженном восстании, сопротивление властям с оружием в руках и – как в случае с военно-полевыми судами – за противозаконное изготовление, приобретение, хранение, ношение и сбыт взрывчатых веществ.

3) Можно ли, сопоставив число жертв, сделать вывод, какая из сторон была гуманней и милосердней? Царская власть вела свой кровавый поединок не с каким-то одним революционным сообществом. Таких организаций было много – а) ПСР; б) БОМ и местные группы максималистов; в) различные анархистские боевые группировки; г) ППС; д) армянская партия «Дашнакцутюн»; е) финляндская партия активного сопротивления и немало других. Никакого единого террористического движения в России не было. То, что по моральным соображениям считали недопустимым центральные боевые структуры ПСР, могли себе позволить некоторые эсеры на местах⁹⁵⁶. У различных максималистов и анархистов, не говоря уже о национальных организациях,

занимавшихся террором, были – в большинстве своем – весьма далекие от ПСР правила и принципы. Эсеры, по их собственным подсчетам, за 1906-1911 гг. убили 98 должностных лиц и полицейских агентов¹, а сколько членов ПСР за эти годы повесили или расстреляли? Эти цифры не установлены, но, думается, что статистика тут явно будет не в пользу правительства.