Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 46 страниц)

В общем, пользуясь преимущественно литературой монархического толка и документами премьера и императора, Струков создает крайне одностороннюю, далекую от действительности картину событий начала XX века. Самоуверенный дилетантизм и поразительная легкость, с которой этот православный автор оправдывает вопиющее во многих случаях правительственное насилие или просто не желает его замечать, производит гнетущее впечатление.

Биография Столыпина, написанная украинскими историками Д. В. Табачником и В. Н. Ворониным, по своей направленности близка к сочинению Струкова. Впрочем, в отдельных местах она умудряется превзойти его работу по степени некомпетентности и напыщенности.

Книга открывается обращением к читателям патриарха Кирилла, называющего премьера «добрым христианином», являвшим собой «пример жертвенной любви к Родине, искренней, самоотверженной и бескорыстной заботы о благе народа»⁷⁷⁴.

Табачник и Воронин вслед за патриархом подчеркивают православный характер политики Столыпина, его христианское мировоззрение¹. Противостоянию премьера с революционным движением придается провиденциальный смысл – оно трактуется как часть «вечной борьбы бытия с небытием»⁷⁷⁵.

Террористы изображаются как революционные «бесы», беспрестанно убивающие всех государственных служащих в России, включая даже дворников. Вводя жесткие меры, Столыпин – полагают исследователи – внутренне отторгал пролитие крови, насилие внушало ему отвращение, но он понимал, что иначе спасти Россию от террора нельзя. По мнению историков, милосердие к боевикам было бы неуместным и государственно вредным, а казни являлись необходимостью⁷⁷⁶.

Табачник и Воронин пребывают в странной уверенности, будто все казненные по приговорам военно-полевых и военноокружных судов действительно были террористами⁷⁷⁷, а военно-полевые суды рассматривали дела «со всей тщательностью и объективностью»⁷⁷⁸ (это за 48 часов?!). Кроме того, само слово «террористы» в употребляемом авторами контексте превращается в полную бессмыслицу, ибо слишком разные группы и партии при разных обстоятельствах применяли революционное насилие и сводить их к одному знаменателю недопустимо.

* * *

Будучи саратовским губернатором, Столыпин с началом революции 1905 г. склонялся к силовым методам подавления любых волнений – особенно в деревне. И если вначале дело не доходило до пролития крови, то ситуация постоянно балансировала на грани этого.

12 января 1905 г. в Саратове началась масштабная стачка. В ней принимали участие почти все заводы, фабрики, средние учебные заведения, а также служащие железных дорог и земских управ. Бастовавшие выдвигали как экономические, так и политические требования. Столыпин произвел аресты 70 человек

и постоянно требовал присылки войск – двух батальонов, которые в конечном счете прибыли в город. Губернатор сообщает о попытке провести вооруженную демонстрацию и о выстреле в сторону одного жандарма, не достигшем цели¹. Но в целом, как следует из документов, стачечное движение не сопровождалось насилием.

22 января забастовка прекратилась вследствие частичного удовлетворения экономических требований рабочих. Тем не менее Столыпин подверг административному аресту на срок от 2 недель до 3 месяцев 48 активных участников движения⁷⁷⁹.

Вслед за этим в губернии начались продолжавшиеся весь 1905 г. крестьянские выступления. Согласно историкам А. В. Воронежцеву и А. И. Пирееву, основной их причиной было вопиющее малоземелье крестьян. Около 800 крупных земельных собственников держали в своих руках 34 % всей удобной земли, в то время как 85% крестьянских дворов имели нищенские наделы. В губернии отсутствовало достаточное количество арендной земли, что приводило к росту арендных цен. К тому же всевозможные платежи поглощали от 34 до 41 % доходов крестьян⁷⁸⁰.

Волнения крестьян проявлялись в форме поджогов помещичьих усадеб, порубки принадлежащих помещикам лесов, потравах их посевов, лугов и пастбищ, увоза хлеба и сена, захвата земель⁷⁸¹. Всего в Саратовской губернии пострадало около 300 помещичьих имений, а в одном из уездов, Балашовском, были сожжены и уничтожены все усадьбы. Свирепо расправляясь с помещичьей собственностью, крестьяне, однако, крайне редко применяли физическое насилие к помещикам и представителям власти⁷⁸². Согласно данным С. С. Татищева – преемника Столыпина на посту губернатора, – за период с 1 февраля 1905 г. по 1 мая 1906 г. были убиты

урядник и стражник и ранены один помещик, пристав и еще шесть полицейских чинов⁷⁸³.

Впрочем, имели место кровавые столкновения между различными группами крестьян. Первое из них произошло в июле 1905 г. в селе Урлейка Петровского уезда, где погиб один человек⁷⁸⁴. Второе – самое жестокое – случилось в селе Малиновка Сердобского уезда 29 октября 1905 г. Там группа крестьян-монархистов убила 42 человека за осквернение церкви⁷⁸⁵, где, по словам Столыпина, «зарезали корову и испражнялись на Николая Чудотворца»⁷⁸⁶. Третье столкновение произошло в селе Песковатка Сердобского уезда в ноябре 1905 г.: здесь другие крестьяне-монархисты убили шесть человек из числа мужиков-агитаторов⁷⁸⁷.

Убийство и богохульство не подлежат никакому оправданию, но все прочие действия крестьян не стоит судить строго: слишком тяжело и безотрадно было их экономическое положение, чтобы подходить к содеянному ими исключительно с точки зрения моральных и юридических норм.

Столыпин смотрел на всё это по-другому. В его донесении министру внутренних дел от И января 1906 г. утверждалось: главная причина волнений – революционная пропаганда, которая поддерживалась земскими деятелями, находила сочувствие в широких слоях общества и попустительство со стороны либералов. Благодатной почвой для пропаганды он считал «не столько малоземелье, сколько бедность народную»: «...Полуголодный, не имеющий сбережений крестьянин охотно слушал посулы агитаторов и являлся благоприятным элементом для диких разрушительных выходок»⁷⁸⁸. Губернатор также полагал, что пропаганда захватывала

«лишь безнравственные низы населения, терроризирующие своих однообщественников»⁷⁸⁹.

В подтверждение своих выводов Столыпин приводил целый ряд аргументов⁷⁹⁰, но мы оставим вопрос о том, кто прав – он или современные историки Воронежцев и Пиреев, – для специалистов по аграрной истории. Нам важно другое: из логики губернатора вытекало, что борьба с бунтующими мужиками, как и с лицами, подозреваемыми в революционной агитации, должна вестись беспощадно.

Как следует из документов, приводимых Воронежцевым и Пиреевым, еще в октябре 1904 г. имел место следующий эпизод. В селе Мордовский Карай Балашовского уезда крестьяне начали рубить помещичий лес. Прибыв туда с двумя ротами солдат, пулеметами и сотней казаков, Столыпин заявил: «Хочу помилую, хочу расстреляю вас. Молитесь, кайтесь. Выдайте преступников, зачинщиков...» Затем приказал казакам приступить к решительным действиям. Они гонялись за крестьянами по всей деревне и били их нагайками. Не выдержав избиений, жители выдали своих вожаков. Избитые до полусмерти, те были отправлены в тюрьму⁷⁹¹.

Столыпин производил массовые аресты крестьян не только за участие в «беспорядках», но и за подготовку к ним (по агентурным данным)⁷⁹². Были случаи арестов участников крестьянских собраний, где обсуждались политические вопросы⁷⁹³ (на одном из них сельское общество составило приговор с требованием прекращения русско-японской войны, демократических реформ и обобществления земли). Применялась и порка⁷⁹⁴.

Губернатор по любому поводу вызывал в мятежные деревни войска⁷⁹⁵. Согласно материалам, использованным в примечаниях Воронежцева и Пиреева, в одном из центров «грабежей»

помещичьего имущества – селе Ивановка 2-я Балашовского уезда – уже в последней декаде июля 1905 г. дело дошло до большой жестокости. Столыпин приказал «задать перцу» мужикам, чтобы им «небо с овчинку показалось». Начались задержания. Но этим не ограничилось. Озверевшие казаки разоряли крестьянские хозяйства, издевались над женщинами, били нагайками каждого встречного, пороли. Зачинщиков волнений отправили в тюрьму, где часть из них скончалась от жестоких пыток⁷⁹⁶.

Вплоть до определенного момента губернатор воздерживался от прямых приказов стрелять по бунтующим крестьянам. В письме к жене от 16 октября 1905 г. он даже с пафосом заявил. «...Молю Бога, чтоб он оградил меня от пролития крови»⁷⁹⁷.

Однако подобный вариант развития событий не исключался им с самого начала. В инструкции, разработанной Столыпиным 20 февраля 1905 г. для усмирения очередного выступления крестьян в мятежном селе Мордовский Карай, трижды говорится о возможности залпов в народ из револьверов. Правда, это рассматривается как крайний случай, когда толпа начнет забрасывать войска камнями и палками, а казаки и конные артиллеристы не смогут ее оттеснить нагайками и шашками. Кроме того, перед выстрелами предполагалось троекратное предупреждение .

В тот момент стрельба не понадобилась – дело обошлось задержанием 44 человек, приговоренных потом к различным – от 2 недель до 3 месяцев – срокам ареста⁷⁹⁸. Но уже 20 октября 1905 г., всего лишь через четыре дня после послания жене, губернатор прямо пишет саратовскому уездному земскому начальнику по поводу «беспорядков» в деревнях: «При сопротивлении войскам должен быть открыт огонь»⁷⁹⁹.

Перейдя очень тонкую грань между суровостью и кровопролитием, Столыпин уже не мог остановиться. Телеграммы

с требованием решительных мер и дозволением «при крайности», «в случае необходимости» стрелять в бунтующих мужиков следуют в конце октября 1905 г. одна за другой⁸⁰⁰. При этом, как мы уже писали, сами мятежники, за редким исключением, покушались только на помещичье имущество, а не на человеческие жизни.

Как исполнялись эти приказы? Воронежцев и Пиреев в примечаниях приводят отрывки из мемуаров участника движения крестьянина П. И. Лобанова. В деревне Памятка Балашовского уезда мужики предприняли неудачную попытку завладеть амбаром помещика. Казаки налетели на возвращавшихся домой крестьян и стали пороть их плетками и колоть пиками. Лобанов сообщает: «Одному старику прошибли голову, другого насквозь пропороли пикой, третьего избили до потери сознания. И таким путем побывала в переборе у казаков половина деревни»⁸⁰¹.

В соседнем селе Шепелевка, по воспоминаниям того же Лобанова, казаки беспощадно пороли крестьян, а затем «полуживых шепелевцев» «раздели наголо и стали в ноябрьскую ночь поливать их холодной водой». Утром их вывели из конюшни и погнали на хутор для допроса. По дороге издевательства продолжались: «Один (казак. – Г. К.) залетит на лошади в середину толпы и ударами плети разгонит их в разные стороны, а остальные казаки плетками же сгоняют их в кучу и командуют: „Сомкнись!“». После допроса задержанных погнали в балашовскую тюрьму, откуда большинство не вернулось вовсе⁸⁰².

Разумеется, всё это делал не сам губернатор. Но его приказы дали зеленый свет для подобных действий. О том, что казаки зарубают и убивают крестьян, он прекрасно знал и писал своей жене. Однако виновниками кровопролития всё равно считал мужиков⁸⁰³.

С. В. Куликов в одной из своих статей (со ссылкой на отчеты Николаю II руководителей карательных экспедиций в Саратовской и Пензенской губерниях в 1905-1906 гг. генерал-адъютантов В. В. Сахарова и К. К. Максимовича⁸⁰⁴) доказывает, что власти при подавлении волнений пользовались преимущественно

мерами морального и психологического воздействия, которые сопровождались минимальными человеческими жертвами, а моральный авторитет самого монарха и местных чиновников, несмотря на революционную агитацию, оставался непоколебим⁸⁰⁵. В другой работе Куликов заявляет, что будущий премьер усмирял крестьян Саратовской губернии «лично и бескровно»⁸⁰⁶. Цитируемые нами источники заставляют сомневаться в адекватности явно пригдаженных отчетов генерал-адъютантов, а утверждение о «бескровности» усмирений Столыпина вызывает только удивление.

В циркуляре уездным исправникам и полицмейстерам, относящемся к январю 1906 г., Столыпин такими словами обозначил свою окончательную позицию: «При подавлении крестьянских смут и беспорядков по отношению к мятежным бандам и скопищам действовать без всяких колебаний, самым решительным образом, уничтожая мятежников вооруженной силой, без всякой пощады и не стесняясь применением самых суровых мер...»⁸⁰⁷

* * *

Наступила вторая декада июля 1906 г. Только что распущена I Государственная Дума. Столыпин уже стал премьер-министром и министром внутренних дел.

В течение четырех дней – с 17 по 20 июля 1906 г. – на Балтийском флоте происходят подряд три восстания – в крепостях Свеаборг и Кронштадт и на крейсере «Память Азова». Все они быстро подавлены.

О Кронштадтском восстании и пролитой там с обеих сторон крови мы уже подробно рассказывали, поэтому здесь остановимся на двух других выступлениях.

Восстание в Свеаборге – наиболее организованное и продолжительное. Повстанцы, руководимые военными из числа социал-демократов и эсеров, 17-18 июля захватили несколько островов крепости. Однако к утру 20 июля после артиллерийского обстрела из орудий подошедших кораблей восставшие вынуждены были капитулировать.

Выступление, конечно же, не носило мирный характер. Фёдоров пишет, что оно сопровождалось поразительной жестокостью, и некоторых офицеров бросали в котлы с кипящей водой⁸⁰⁸. Вслед за ним то же самое утверждает и Струков⁸⁰⁹. Но в опубликованных документах ничего подобного нет.

Во время мятежа были убиты три офицера, оказавших противодействие повстанцам, а еще один поручик, не желая отдаться в руки мятежников, покончил с собой. Кроме того, в перестрелке с восставшими к концу событий погибло трое рядовых Свеаборгского крепостного полка, усмирявшего бунт. Для вооруженного восстания число жертв было минимальным, и говорить о кровожадности повстанцев нет никаких оснований. Разумеется, были убитые и среди восставших – не менее десяти человек⁸¹⁰.

Затем начались военные суды над схваченными мятежниками. В результате судебных приговоров состоялось три расстрела – 29 июля, 4 и 11 сентября 1906 г. В общей сложности было расстреляно 28 человек⁸¹¹, т. е. в девять раз больше, чем офицеров, погибших от рук повстанцев в ходе выступления.

Восстание на крейсере «Память Азова» носило куда более кровавый характер, чем в Свеаборге. Начатое 19 июля, оно было подавлено на следующий же день самими членами экипажа, оставшимися верными правительству.

В начале выступления взбунтовавшиеся моряки убили восемь человек – шестерых офицеров (включая командира крейсера), врача и одного из матросов, помогавшего команде. Некоторые из погибших были настигнуты выстрелами уже на баркасе при попытке уплыть на берег. О гибели врача и одного мичмана потом сожалели сами повстанцы. Особенная жестокость была проявлена к одному подполковнику, которого сперва тяжело ранили из револьвера, а затем три матроса добили его рашпилем

и прикладом ружья. Еще пять офицеров и корабельный священник были ранены⁸¹².

В дальнейшем, однако, восставшие смягчились и с ранеными и пленными офицерами обращались гуманно⁸¹³. В момент подавления мятежа завязалась перестрелка, в которой погибло по меньшей мере четыре человека (с обеих сторон)⁸¹⁴.

4 августа 1906 г. в Ревеле Особая комиссия (по своему статусу соответствовала военно-полевому суду) приговорила 18 активных участников восстания к смертной казни через повешение. 5 августа командующий эскадрой капитан I ранга И. Ф. Бострём заменил виселицу расстрелом⁸¹⁵. В тот же день на рассвете все осужденные были расстреляны на территории замка, где располагалась местная тюрьма⁸¹⁶.

Мичман с «Памяти Азова» Н. Н. Крыжановский и в 1949 г. считал постановление суда справедливым. Он писал: «Все осужденные к смерти были люди, стрелявшие в офицеров или кондукторов (воинское звание в царском флоте, которое присваивалось унтер-офицерам, прослужившим установленный срок и сдавшим экзамен. – Г. К.), и являлись главарями и вдохновителями мятежа»⁸¹⁷. Однако Крыжановский не совсем прав. Среди казненных было всего несколько человек, которым непосредственно инкриминировали убийства офицеров или других членов команды. Большинство обвинялись в том, что они:

1) были вооружены, 2) состояли в комитете по управлению кораблем, 3) привязывали груз к телам погибших офицеров, перед тем как бросить их в море, 4) стреляли из пушки по миноносцу (жертв при этом не было) и 5) участвовали в перестрелке в момент

усмирения бунта (тогда стреляли почти все, находившиеся на палубе, но это, конечно, самое серьезное из обвинений, не связанных с убийствами)⁸¹⁸.

Приведем пару примеров.

Матрос П. И. Пенкевич был расстрелян за следующие действия: «а) будучи вооружен перед началом бунта, в сопровождении 2 человек отнял у часового, стоявшего у денежного сундука, ящик патронов, ходил на паровом катере с винтовкой в погоню за таранным баркасом, стрелял из 47-мм орудия по миноносцу „Летучий", б) состоял в комитете для управления кораблем, в) незадолго до бунта собирал с команды деньги на революционный комитет».

Другой матрос – А. Ф. Кудряшёв казнен за то, что: «а) состоял в комитете по управлению кораблем, б) стрелял по миноносцу „Летучий“ из 47-мм пушки, в) донес бунтовщикам о готовящемся подавлении мятежа»⁸¹⁹.

Число казненных опять, как по свеаборгскому и кронштадтскому делам, оказалось больше, чем погибших от рук повстанцев.

★★★

Разговор о Столыпине невозможен без рассказа о смертных казнях, вынесенных по приговору военных судов.

Впервые идея судить революционеров военно-полевыми судами была выдвинута главным военным прокурором Павловым в декабре 1905 г. Но тогда она была отклонена правительством во главе с Витте⁸²⁰.

Летом 1906 г. к необходимости быстрой расправы над бунтовщиками пришел уже сам Николай II. 6 июля в одной из резолюций он написал: «...Мое мнение относительно смертных приговоров. Я их признаю правильными, когда они приводятся в исполнение через 48 часов после совершения преступления, – иначе они являются актами мести и холодной жестокости⁴.

В бумагах, написанных по этому поводу до 12 августа 1906 г. (т. е. до дня взрыва дачи премьера), правительственные чиновники

в лице министра юстиции И. Г. Щегловитова и даже самого Павлова хоть и с осторожностью, но всё же высказываются против рекомендаций царя⁸²¹.

Через двое суток после кровавой драмы на Аптекарском острове Николай II вновь – и уже в более категоричной форме – возвращается к своей прежней точке зрения. Он пишет Столыпину: «Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. <...> По-видимому, только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановлено, даст уверенность, что правительство приняло решительные меры, и успокоит всех»⁸²².

Тогдашний товарищ министра внутренних дел В. И. Гурко в своих мемуарах утверждает: конверт с запиской императора был доставлен премьеру прямо во время заседания правительства, а ее текст произвел огромное впечатление. Гурко полагает, что жесткость предложений царя «не совпадала с намерениями Столыпина, всё еще мечтавшего справиться с революцией мерами конституционными»⁸²³.

Мы, однако, думаем, что Гурко ошибается и письмо Николая II полностью отвечало настроениям премьера. Сам Столыпин в послании великому князю Николаю Николаевичу от 10 февраля 1908 г. свидетельствует, что военно-полевые суды введены по его почину⁸²⁴. А. В. Герасимов приводит рассказ Столыпина о его беседе с П. Н. Милюковым в конце июня 1906 г. Тогда лидер кадетов, по словам будущего премьера, так рассуждал о возможных действиях либерально-думского кабинета против крайних революционеров – т. е. тех, кто выйдет за рамки установленных законом свобод: «Если надо будет, мы поставим гильотины на площадях и будем беспощадно расправляться со всеми, кто ведет борьбу против опирающегося на народное доверие правительства»⁸²⁵.

Столыпину понравилась эта мысль, и он сказал Герасимову: «Гильотины не гильотины, а о чрезвычайных мерах подумать можно»⁸²⁶.

Военный министр А. Ф. Редигер, прекрасно знавший всю кухню исполнительной власти, именно премьера считал инициатором введения военно-полевых судов и апологетом многочисленных казней в ответ на революционный терроризм. Редигер прямо винил Столыпина в жестокости и мстительности⁸²⁷. О приводимых военным министром фактах, доказывающих правильность его суждения, нам еще предстоит поведать ниже.

Чиновник МВД С. С. Онгирский, неоднократно встречавшийся с премьером, вспоминал: «Революционеров, казалось, он люто ненавидел, и видел в них чуть ли не всё зло, и ко всем им был беспощаден»⁸²⁸.

Разумеется, человек, у которого от взрыва бомбы едва не погибли дети, имел полное право на ненависть к тем, кто устроил это покушение. Но понятие «революционер» – необычайно широкое, и члены БОМ – лишь очень небольшая часть тогдашнего революционного слоя. Между тем законодательство о военно-полевом правосудии затрагивало куда более глобальные вопросы, нежели месть конкретной террористической группе.

Утвержденные 19-20 августа 1906 г. «Высочайшие повеления» об учреждении военно-полевых судов были опубликованы только 25 августа, на следующий день после пространного правительственного сообщения⁸²⁹. В самом начале этого документа перечислялись террористические акты, совершенные летом 1906 г. различными революционными организациями – ПСР, БОМ, Боевой организацией ППС («Польская социалистическая партия – революционная фракция» во главе с Ю. Пилсудским)⁸³⁰.

Потом декларировалось: «...Злодейства должны пресекаться без колебаний, <...> если государство не дает им действительного отпора, то теряется самый смысл государственности. Поэтому правительство, не колеблясь, противопоставит насилию силу».

Далее утверждалось, что обыкновенное судопроизводство «не дает возможности достаточно быстрой репрессии за преступления, выходящие из ряда обыкновенных». В связи с этим учреждаются военно-полевые суды с особыми полномочиями. Затем

шла многозначительная фраза, к которой мы еще вернемся при анализе речи Столыпина во II Государственной Думе в защиту военно-полевой юстиции: «...Болезнь, которую переживает наше Отечество, вызвала необходимость приспособления к ней государственного организма с целью побороть зло без ущерба для жизненности государства»⁸³¹.

Дальше в сообщении говорилось, что «борьба с крамолой» есть лишь средство «обеспечения свободы жить и трудиться», а цели правительства – это «проведение в жизнь освободительных реформ»⁸³², некоторые из которых – свобода вероисповедания, гражданское равноправие, неприкосновенность личности, расширение местного самоуправления – действительно выглядели очень либеральными⁸³³.

Генерал-губернаторам или другим главноначальствующим в местностях, объявленных на военном положении или в положении чрезвычайной охраны, предоставлялись следующие права: «...В тех случаях, когда учинение лицом гражданского ведомства преступного деяния является настолько очевидным, что нет надобности в его расследовании, предавать обвиняемого военно-полевому суду»⁸³⁴. Что это за «случаи», в «повелениях» не разъяснялось.

Распоряжение о предании суду следовало в течение суток после совершения преступления. Получив эту бумагу, начальники гарнизонов, отрядов, главные командиры или командиры портов учреждали военно-полевой суд. Туда входили пять человек из числа строевых офицеров. Один из них должен был председательствовать на суде. Каких-либо юридических знаний от этих людей не требовалось. Разбирательство начиналось сразу после формирования суда, проходило при закрытых дверях и должно было длиться не более двух суток. Адвокатов подсудимым не полагалось; защищать себя они могли только сами. Более того, ни в одном из документов о военно-полевых судах не упоминается прокурор – он тоже отсутствует в этом учреждении⁸³⁵.

Приговор – конечно же, к смертной казни (судя по приложенному к инструкции от И сентября 1906 г. образцу⁸³⁶) – немедленно

Из того же секретного письма военного министра также следует, что Николай II потребовал от начальствующих лиц безусловного применения законодательства о военно-полевой юстиции. Администраторы, допускавшие отступление от этого, несли ответственность непосредственно перед монархом⁸⁴⁰.

Столыпин в своем циркуляре от 6 сентября 1906 г. не отстает от императора. Премьер заявляет, что начальствующие лица должны проявлять самую решительную энергию «в пользовании предоставленными им чрезвычайными полномочиями для борьбы с крамолою». Позже он добавляет: «...Лишь неуклонное применение принятой меры может привести к желательным результатам и обеспечить надлежащую силу и быстроту репрессии за преступления, выразившиеся в вооруженных нападениях на должностных и частных лиц, а также в разбоях, грабежах и насилиях»⁸⁴¹.

Здесь впервые приводится список деяний, за которые следует судить военно-полевым судом. В другом месте циркуляра Столыпин пишет о захвате виновного на месте преступления, что тоже означало некоторую конкретизацию оснований для военно-полевой юстиции⁸⁴².

Новые уточнения на этот счет появляются в циркуляре премьера от 9 октября 1906 г. Там от имени всего Совета министров разъясняется, что военно-полевым судам могут предаваться только лица:

«а) учинившие убийство, разбой, грабеж и нападение на часового или военный караул, а также вооруженное сопротивление властям и нападение на чинов полиции и на всех вообще должностных лиц и б) изобличенные в противозаконном изготовлении, приобретении, хранении, ношении и сбыте взрывчатых веществ или снарядов»⁸⁴³.

Кроме того, в циркуляре объявлялось, что предание военно-полевому суду допустимо, «главным образом, если преступник задержан или застигнут на месте преступления, при самом совершении последнего или непосредственно по его учинении»⁸⁴⁴.

С одной стороны, в этом правовом акте несколько ограничивался возможный произвол военно-полевой юстиции. А с другой – деяния, указанные Столыпиным в пункте «б» (о взрывчатых веществах), согласно тогдашнему уголовному законодательству не влекли за собой смертную казнь⁸⁴⁵. Получалось, что правительство расширило сферу применения высшей меры наказания.

Впрочем, по свидетельству помощника командующего Петербургским военным округом М. А. Газенкампфа, 16 декабря 1906 г. Столыпин издал циркуляр, исключающий смертные приговоры в военно-полевых судах по деяниям, обозначенным в пункте «б» его предыдущей инструкции⁸⁴⁶. Но казненные на основании прежнего распоряжения уже имелись⁸⁴⁷.

«Повеления» о военно-полевых судах были приняты уже после роспуска I Государственной Думы. Согласно статье 87 Основных законов Российской империи 1906 г. после созыва новой Думы эти нормы в двухмесячный срок должны были быть оформлены в виде законопроекта и внесены на ее утверждение. В противном случае они теряли юридическую силу.

II Дума начала работать 20 февраля 1907 г. и, следовательно, у Столыпина было время до 20 апреля 1907 г. для внесения закона о военно-полевых судах⁸⁴⁸. Он не сделал этого – возможно, понимая, что такой правовой акт не будет поддержан Думой. Таким

образом, 20 апреля 1907 г. военно-полевые суды для гражданских лиц перестали существовать⁸⁴⁹.

Вопрос о том, сколько человек было казнено за почти восемь месяцев функционирования военно-полевой юстиции, сильно запутан. Официальная статистика дает цифру в 683 казненных⁸⁵⁰. Адвокат и бывший военный юрист Н. И. Фалеев, проанализировав по данным телеграфных агентств итоги деятельности военно-полевых судов с момента их образования до 1 февраля 1907 г., насчитал примерно 950 смертных приговоров. Правда, он сам отмечает, что некоторые телеграммы агентств могли путать приговоры военно-полевых и военно-окружных судов⁸⁵¹.

Отметим сразу, что в случае с военно-полевыми судами количество приговоренных к смерти равнялось числу казненных, ибо приговоры не могли быть смягчены и в течение суток приводились в исполнение. Поэтому вызывает крайнее удивление попытка историка О. А. Исхаковой совместить цифры Полянско-го-Вентина с официальными данными: якобы вынесено было 1102 смертных приговора, а казнено 683 человека⁸⁵⁴. Тут уж надо выбрать что-то одно – либо 1102, либо 683.

★★★

В связи с деятельностью военно-полевых судов и роли во всём этом Столыпина возникают по меньшей мере три законных вопроса:

1) Могли ли строевые офицеры, не имеющие никакого юридического образования, за 48 часов объективно разобраться в сути дела? Это тем более важно, что само распоряжение начальствующего лица о предании человека военно-полевому суду уже сковывало волю новоявленных судей, фактически предрешая признание подсудимого виновным и его смертную казнь.

2) Все ли казненные действительно были виновны в тех преступлениях, за которые их осудили на казнь? Не преувеличена ли тяжесть их деяния?

3) Как сам Столыпин относился к практике работы военно-полевых судов?

Ответ на первый вопрос очевиден – конечно, никакого объективного разбора дела в военно-полевых судах быть не могло. По сути, всё решалось уже самим фактом, что такой-то начальник решил такое-то лицо судить военно-полевым судом. Знаменитый адвокат и член кадетской партии В. А. Маклаков абсолютно резонно утверждал во II Думе 12 марта 1907 г.: «Где найдете вы подчиненных офицеров, которые решатся сказать генерал-губернатору: „Вы находите, что преступление так очевидно, что нет надобности в самом суде, а мы находим, что это неправда: преступления не было“. Для того чтобы так ответить, нужно иметь то гражданское мужество, которого требовать невозможно»⁸⁵⁵.

Другой известный адвокат и кадет Н. В. Тесленко в той же II Думе называл военно-полевую юстицию комедией, когда «уже обреченного на смертную казнь человека подвергают моральной пытке, ведя его якобы на суд и заставляя переживать эту ужасную процедуру». Впервые создана такая форма судебного процесса, на который правительству стыдно пустить не только адвоката, но и прокурора – т. е. лицо, состоящее на государственной службе⁸⁵⁶. По мнению Тесленко, это вообще не суд, а «расправа людей озлобленных, людей, потерявших голову, не знающих, что делать, потерявших равновесие, <...> кровавая месть, которую творили по всей Руси с августа месяца»⁸⁵⁷.

Сложно что-либо добавить от себя к оценкам этих блестящих юристов.

По второму вопросу. Согласно статистике, которую приводил в своей статье Фалеев еще в 1907 г. (а ничего более подробного с тех пор не появилось), на смертную казнь осуждались в основном за совершенные убийства и покушения на них, вооруженные сопротивления, разбои, грабежи, нападения на часовых и полицейских, хранение бомб⁸⁵⁸. Но понять, насколько адекватны были обвинения, например, не объявлялись ли грабежами простые кражи и не считались ли покушениями на убийство простая угроза убить или умысел без попытки исполнения, невозможно без тотального просмотра материалов судов и изучения всех сопутствующих документов.