Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 46 страниц)

В другом месте Акуратер пишет: «Меня поражал мой друг Т[рауберг]. Он работал день и ночь и всё знал. Однажды не спал часов сорок и остался дома только тогда, когда силы его совсем оставили. У него тогда ужасно болела голова, он мучился и напрасно пробовал все медикаменты»³²⁹.

Возможно, сдержанность и трудолюбие Трауберга объяснялись влиянием протестантизма с его требованием умеренности и неприятием бездеятельности и лени. Ведь он родился в крае, где протестанты были в большинстве, учился в приходской школе и, даже сделавшись атеистом, наверняка сохранил этические нормы, в которых был воспитан.

Трауберг и сам отчасти выступает в роли воспитателя, своего рода светского пастора. Клапина рассказывает: «В личных расходах Карл не стесняет боевиков, предоставляя каждому определить свой прожиточный minimum. Но чутко следит за каждым, и если замечает небрежное отношение к деньгам – то опять-таки заставляет человека самого отнестись к себе критически, не оказывая со своей стороны какого-либо давления». Мемуаристка делает далекоидущий вывод: «...Тот, кто оказался восприимчив и по достоинству оценил отношение Карла к тысячам „мелочей", „пустяков", тот, можно сказать, на всю жизнь получил воспитание, которого нельзя уже испортить никакими педагогическими приемами...»³³⁰

Р. Р. фон Раупах, бывший помощником прокурора на процессе, где судились Карл и его соратники (7-11 мая 1908 г.), свидетельствует: «Члены его Летучего боевого отряда называли его „Строитель Сольнес" (герой одноименной пьесы Г. Ибсена, сильный и страстный человек, способный на восстание против традиционных ценностей. – Г. К.) и не только преклонялись перед его блестящим организаторским талантом, безукоризненной честностью и строгой до аскетизма жизнью, но искренне и глубоко любили его как человека»³³¹.

Для иллюстрации этого тезиса Раупах приводит захваченное полицией письмо одного из боевиков: «Если Вы сами поедете в город, мы можем Вас потерять. Да лучше всех нас бы повесили, чем допустить это. Вы умеете столько давать душе другого»³³².

А. Д. Трауберг. 1900-е гг.

Зубелевич пишет: «О том, как любили его (Трауберга. – Г. К.) товарищи, рассказать трудно; сказать, что за ним были готовы пойти в огонь и воду, – было бы мало»³³³. Калашников дополняет других мемуаристов: «Карла я любил и ценил, как и все мы (боевики. – Г. К), за многое, но главное – за товарищескую чуткость и демократизм. Руководя нами, он никогда не показывал своего превосходства. В нем гармонично сочетались – воля вождя с товарищеской скромностью»³³⁴.

* * *

Воззрения Трауберга по общественным вопросам не всегда очевидны. Нет сомнений, что он ненавидел царское правительство и остзейских баронов. Эта ненависть многократно усилилась после карательных экспедиций 1905-1906 гг. и гибели многих товарищей. Трауберг, по словам Акуратера, говорил: «У человека, наделенного четким пониманием действительности, у того, кто заглянул в самые ужасные глубины тирании, был только один путь: стать террористом – или надо было бежать из России»³³⁵.

Уже возглавляя ЛБО, Трауберг в конце августа 1907 г. получил сообщение об убийстве «при попытке к бегству» своего ближайшего соратника по ЛСДС Э. Ролава. Акуратер вспоминал: «Мы молчали после этого известия. А в глазах Т[рауберга] была злость, и он только сказал:

– Ничего не забудем. Может быть, наступит время свершить суд»³³⁶.

Вообще, даже в разгар своего руководства отрядом, Трауберг рассматривал эту ситуацию как временную: главным делом для него всегда была борьба за свободу Латвии. Он предполагал, если уцелеет, по окончании своей работы в ЛБО уехать на время заграницу, а затем вернуться в Прибалтику³³⁷.

Какие-либо рассуждения сугубо эсеровского и вообще социалистического характера у него отсутствуют. Проскальзывает

только – при воспоминании о начале революционной деятельности – фраза о «развитии классового самосознания» рабочих³³⁸.

Но относительно террора Трауберг рассуждал много и охотно. Он отводил ему две функции: «страхом заставить высших агентов власти сдерживаться в своей реакционно-подавительной и репрессивной деятельности» и «дезорганизовать правительственный механизм и парализовать его действия».

Для реализации второй задачи, по его мнению, было несколько вариантов: 1) «удары должны следовать один за другим с короткими промежутками времени»; 2) должен последовать ряд террористических актов в разных местах; 3) удары должны быть нанесены по целым группам правящей бюрократии (т.н. «оптовый террор»). Глава ЛБО также считал, что террор прекратится либо с капитуляцией правительства, «если разум озарит его» (во что не верил), либо с его низвержением³³⁹. В целом всё это вполне совпадало со взглядами ПСР на террористическую борьбу.

Однако в тактику террора Карл внес нечто совершенно новое, никогда до него не применявшееся. И «Народная воля» в период подготовки убийства Александра II, и БО в своей деятельности пользовались методом наружного наблюдения для выслеживания перемещений объекта предстоящего покушения. С этой целью боевики работали извозчиками, продавцами папирос, газет и т. п. Трауберг предложил сочетать старую технологию с новой – внутренним наблюдением, т.е. заведением связей с сотрудниками правительственных учреждений (даже самыми мелкими) для получения от них необходимых сведений. Такая комбинация в ряде случаев блестяще себя оправдывала, тем более что Трауберг обладал исключительными способностями добывать ценнейшие данные для успеха дела³⁴⁰.

Понимал ли глава ЛБО всю остроту моральной проблемы, возникающей при применении террора? Ведь убийство даже для благой цели, даже лиц, виновных в пролитии крови, есть всё же отнятие права на жизнь у другого человека и включение себя в цепь насилия. На этот вопрос можно твердо ответить: да, он всё прекрасно понимал.

Калашников на одном из собраний ЛБО весной 1907 г. слышал от Трауберга такие слова: «...Мы не святые, но мы и не преступники. Мы жертвы. Наихудшее, что можно сказать о нас, – это что мы ненавидим убийство и всё же убиваем, что мы безумно влюблены в жизнь и выбираем смерть. Виновны ли мы в этом противоречии? Я думаю, нет. Мы взыскуем разумной свободы для русского народа, но понимаем, что она недостижима без кровавого жертвоприношения, – и потому обречены умереть»³⁴¹.

Клапина не без оснований делает следующий вывод: «...В обособленную и психологически своеобразную семью террористов он (Трауберг. – Г. К.) вносит оттенки, присущие только его натуре; оттенки, благодаря которым террор – само по себе страшное дело, – над которым бьется в мучительных судорогах совесть русского террориста, интеллигента, делается каким-то удивительно „простым", и я бы сказала „безгрешным". Простым – не грубостью примитивного восприятия „убийства" как такового, характерного для боевиков-дружинников эпохи 1906-1907 годов, – а цельностью выстраданного решения»³⁴².

Отметим, что вплоть до осени 1907 г. Трауберг всегда давал указания, исключающие гибель непричастных к правительству лиц при проведении террористических актов, из-за чего даже отменялись уже подготовленные покушения. Он резко отрицательно отнесся к взрыву дачи Столыпина 12 августа 1906 г., провозгласив: «Лучше возможная неудача и потеря товарища, чем смерть хотя бы одного случайного человека, оказавшегося рядом»³⁴³.

Однако здесь необходимо сделать две важные оговорки. Во-первых, речь изначально шла о недопустимости гибели только посторонних лиц, и в эту категорию не включались военные или полицейские, сопровождавшие того или иного правительственного чиновника, а также служащие главной противостоявшей ЛБО силы – Петербургского охранного отделения. Их гибель считалась вполне допустимой, и это выразилось и в большинстве планов отряда, и в оправдании Траубергом взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г., устроенного «Народной волей» с целью убийства Александра II³⁴⁴, когда погибло 11 солдат царского караула и еще 56 было ранено³⁴⁵.

И, во-вторых, моральная строгость главы ЛБО в отношении террора всё же не смогла полностью устоять перед неумолимой логикой борьбы. Ближе к концу существования отряда он, как мы увидим, уже готов был в отдельных случаях допустить гибель непричастных к правительству лиц. Кроме того, в это же время Трауберг говорил о том, что хотел бы устроить Варфоломеевскую ночь немецким баронам, взорвав Рыцарский дом в Риге (ныне – здание Сейма Латвии) в тот момент, когда они соберутся в нем. В ответ на возражения Акуратера, что среди жертв могут оказаться невинные люди, глава ЛБО ответил: «Только некоторые невинные! А когда топчут и расстреливают целый невинный народ только потому, что он хочет жить, иметь свою культуру, будущее и свободу? Виновны ли те тысячи революционеров, которые замучены по велению баронов только потому, что в них проснулось высшее человеческое представление о справедливости?»³⁴⁶

Мемуаристы, однако, сохранили два характерных эпизода, когда – в столкновении с людьми грубыми, готовыми спокойно проливать чужую кровь ради абстрактных идеалов – в Трауберге брал верх более тонкий моральный строй личности.

В январе 1907 г. приехал в Финляндию из Сибири и был принят Карлом в ЛБО Михаил (Меер) Абрамович Левенсон³⁴⁷. Скажем несколько слов о его биографии до вступления в ЛБО. Сын купца II гильдии, Левенсон родился 29 ноября 1888 г. в селе Качуг Верхоленского уезда Иркутской губернии. В 1898 г. вместе со всей семьей переехал в Иркутск. Учился в Иркутском коммерческом училище. Увлекся революционными идеями, в 1905 г. стал членом ПСР. Вел пропаганду среди рабочих – железнодорожников и печатников. На короткое время арестовывался, после чего был исключен из училища³⁴⁸. Затем участвовал в боевой деятельности, входил в созданную в августе 1906 г. боевую организацию при Иркутском комитете ПСР. 18 сентября 1906 г. арестован в Иркутске по подозрению в подготовке

террористических актов, заключен в местную тюрьму³⁴⁹. Бежал оттуда в ночь с 9 на 10 октября 1906 г. с более чем десятком заключенных³⁵⁰.

Вступил в Летучий боевой отряд Сибирской области (существовал в 1906-1907 гг. и подчинялся Сибирскому областному комитету ПСР). По-видимому, участвовал в убийстве 15 декабря 1906 г. в Омске губернатора Акмолинской области Н. М. Литвинова³⁵¹, обвиненного эсерами в жестоком, с избиениями и человеческими жертвами, подавлении крестьянских волнений в Ставропольской губернии в 1906 г. (все исполнители этого террористического акта благополучно скрылись).

Калашников, знавший Левенсона еще с 1905 г., характеризовал его как «отважного парня с жестокими серыми глазами и фанатичной верой в терроризм». Согласно Калашникову, он выступал ярым сторонником частных экспроприаций, т. е. изъятия в пользу ПСР денег и имущества буржуазии³⁵². Между тем II съезд ПСР 15 февраля 1907 г. принял резолюцию о безусловном запрещении таких деяний и обязательном исключении их участников

из партии. При этом экспроприации казенных сумм были разрешены, но только под строгим контролем и руководством ЦК ПСР³⁵³.

В связи с этим Левенсон собирался выйти из партии перед совершением частной экспроприации и в случае поимки объявить себя обычным уголовником. В период, когда ЛБО страдал от недостатка средств, агитация Левенсона пришлась как нельзя кстати, имея некоторый успех. Трауберг не соглашался с Левенсоном и, в частности, заявил, что его действия в качестве полууголовника вызовут осуждение со стороны тех, кто знал его «как честного, идейного политического борца»³⁵⁴.

Дальнейший их разговор воспроизведем дословно по мемуарам Калашникова.

Левенсон ответил Траубергу с едким сарказмом:

«—У меня есть только одно убеждение: всё, что я делаю, должно быть направлено на уничтожение врагов народа и на торжество революции. Какое мне дело, если пара дураков оценит мой поступок в рамках своих узких, тупых воззрений?

– Но ты... ты самый узкий фанатик, какого я когда-либо встречал! – воскликнул Карл.

– Можешь считать меня фанатиком, а я считаю себя человеком, преодолевшим ваши предрассудки и создавшим новое мировоззрение.

– И каково же оно?

Левенсон бросил на Карла суровый взгляд и произнес, нарочито отчеканивая каждое слово:

– Если мы хотим принести счастье будущим поколениям, невозможно, подобно всем вам, останавливаться на полпути. У вас нет силы побороть в себе старые принципы христианской морали. Они, как моль, разъедают ваши души. Вы и христианским путем не следуете, и не пролагаете с нами пути новой морали. Вы где-то посередине. Вы одобряете отнятие жизни у врага, а отнять его собственность колеблетесь. Где тут логика? Ее нет. И не моя вина, а ваша, что, совершая экспроприацию во имя революции, я должен скрывать свой подлинный символ веры... Но о чем спор? Какое значение имеет индивидуальная жизнь в великом процессе построения общества? Никакого.

– То, каким ты изображаешь новое общество, кажется мне ужасным, – взорвался Карл. – Если бы я верил, что подобная

химера может стать реальностью, я бы скорее боролся с тобой, чем с царем.

– Ты революционный романтик, подобно большинству остальных, – не смутившись, настаивал Левенсон. – Ты хочешь „капитал приобрести и невинность соблюсти", хочешь совершить революцию в белых перчатках»³⁵⁵.

Сложно не согласиться с Левенсоном и в заключительной части его речи, и в рассуждениях о том, какую своеобразную – с точки зрения последовательного и беспощадного революционера – мораль исповедовали Трауберг и его соратники. Но эта непоследовательность и своеобразие, на наш взгляд, придают особую ценность личности Трауберга, делая его фигуру сложной, неоднозначной, далекой от прямолинейного революционного фанатизма, который позднее привел Левенсона в стан большевиков.

Другой характерный для Трауберга эпизод, относящийся к более раннему времени – ноябрю или началу декабря 1906 г., – красочно описал в своих воспоминаниях Шнееров.

Карл попросил Шнеерова присутствовать при разговоре с бывшим матросом, участником восстания в Кронштадте 19-20 июля 1906 г. Он хотел вступить в отряд и был рекомендован членом ЛБО Н. Егоровым, тоже моряком из Кронштадта. Шнееров принес с собой вечерние петербургские газеты и обратил внимание Трауберга на следующую заметку: «В одном пустыре в Заводском районе найдено тело околоточного надзирателя, убитого из револьвера. Причина убийства не установлена и никаких следов убийц не найдено. После покойного остались жена и двое детей».

Матрос опоздал на два часа. Газета с заметкой об убийстве надзирателя лежала на столе, и вошедший начал ее читать. Трауберг исподлобья смотрел на него. Прочитав, моряк отодвинул

газету. Последовавший за этим диалог мы воспроизводим почти дословно.

«Вдруг Карл спросил:

– Почему вы убили надзирателя?

Я смотрел то на одного, то на другого, ничего не понимая, затаив дыхание. Что это? Наитие? Или способ огорашивания? Я ждал, что матрос ответит, что он ничего не знает. И вдруг я слышу:

– Надзиратель, мне казалось, шел за мною.

– Я не могу знать. Было темно. Проходя мимо фонаря, я заметил блестящие пуговицы и эполеты. Когда я повернул в переулок, он тоже повернул, и я решил, что он следит за мною. Когда мы подошли к пустырю, я повернулся лицом к нему и выстрелил...

– А разве вы не могли просто скрыться, перепрыгнув через какой-нибудь забор?

– Ну да, после выстрела я это и сделал. И скрылся. Да что вы расспрашиваете? Ведь это был только околоточный, полицейский...

– Только околоточный! – Карл прошептал чуть слышно. Он побелел и сразу осунулся. Сидел с закрытыми глазами. Видно было, что делает усилие над собою. Борется.

Мы сидели молча. Прошло некоторое время. Каждый углубился в свои думы, в свои мысли...

– Что с вами, товарищ? Чего вы взъелись? Одним полицейским меньше. Разве „они“ нас жалеют? Не преследуют? Не хватают почем зря?

Матрос искренне недоумевал. <...> Вдруг Карл тихо, цедя слова, спросил:

– Товарищ, какая разница между карателем-террористом и простым убийцей? И то и другое ведь – убийство. Это, товарищ, не только знать нужно, это нужно чувствовать. Взять на свою совесть убийство – дело тяжелое... Те, для кого убивать легко, не должны идти в террор. Если бы это было так – не было бы разницы между нами и „ими“».

Шнееров пишет, что в точности запомнил каждое слово главы ЛБО – как заповедь.

Матрос не был принят в отряд³⁵⁶.

М. С. Фельдман повествует об этой истории несколько иначе. Он называет имя моряка – Андрей – и говорит, что тот сразу же произвел впечатление хотя и смелого, но чрезвычайно неуравновешенного человека. Он поехал в Петербург из Финляндии, где тогда базировался отряд, с целью увидеться с родными. Вернулся навеселе и рассказал об убийстве надзирателя Фельдману (скорее всего, уже после Трауберга). При этом Андрей настаивал, что околоточный был его «старый знакомый», узнал его и хотел арестовать. У Фельдмана остался очень неприятный осадок от этого разговора. Он также пишет, что вопрос о приеме Андрея в ЛБО решался на общем собрании отряда и все единогласно высказались против него. После этого Андрей ушел к анархистам, участвовал в ряде экспроприаций, проявляя исключительную храбрость. Впоследствии он был схвачен и повешен³⁵⁷.

Уточнения Фельдмана говорят о том, что решение об отводе Андрея принимал не один Карл и оно диктовалось не только моральными, но и прагматическими соображениями. Однако лично для Трауберга всё же этическая сторона играла в данном случае решающую роль. И весь этот эпизод очень ярко показывает его характер и нравственный облик. Ведь оснований ненавидеть российскую полицию он имел гораздо больше, чем моряк-убийца. Однако глава ЛБО был человеком совсем иного склада.

Первоначальные условия существования отряда

Первое собрание членов ЛБО состоялось в начале ноября 1906 г. в Выборге на даче адвоката П. Н. Переверзева (будущего министра юстиции Временного правительства). В него первоначально входило всего семь человек: сам Трауберг, Н. С. Калашников, А. И. Карташёва, Э.-М. Я. Резовская, Б. С. Синявский, М. С. Фельдман и А. Я. Шенберг³⁵⁸.

Трауберг произнес небольшую речь, которую Фельдман спустя четверть века воспроизводил так: «Пусть не смущает вас такой небольшой состав нашего отряда. Всякая боевая организация не должна разбухать, она должна быть эластичной, сильно спаянной, чтобы быстро решать все вопросы, связанные с ее деятельностью. Нечего сомневаться, что приток желающих идти в террор будет велик. Из подходящих кандидатов и будет организована та

периферия, из которой мы будем, по мере надобности, пополнять основное ядро. Требуется самое тщательное ознакомление с каждым кандидатом. Прием нового товарища в основное ядро может быть произведен лишь по единогласному решению всех членов»³⁵⁹.

Фельдман говорит о чувствах, переполнявших новоявленных боевиков во время, казалось бы, чисто делового и совершенно не высокопарного выступления Карла. По словам мемуариста, каждый понимал, что переступает какую-то невидимую грань и отныне все его силы и думы будут насыщены только делами отряда. Порвутся связи с самыми близкими. В любой момент, когда потребуется, надо быть готовым идти на смерть. И лишь тогда можно будет передать родным свой последний привет³⁶⁰.

Состав ЛБО не был стабильным и в течение первых двух месяцев (как и в последующем) постоянно менялся. Синявский в декабре 1906 г. перешел в другую эсеровскую структуру – Боевой отряд при ЦК ПСР (в дальнейшем – ЦБО)³⁶¹. В ЛБО еще в ноябре были приняты Н. Егоров, П. А. Воробьёв и Н. Лиходедов (впоследствии судимый как В. В. Березин)³⁶². Вероятно, в ноябре—декабре

в отряд вошли и еще какие-то лица, чьих имен сохранившиеся источники не называют.

Данных о наличии какого-либо устава ЛБО нет. Возможно, что его и не было, хотя другой, более низкий по рангу летучий боевой отряд – Центральной области – имел-таки свой устав. В нем, в частности, декларировались следующие нормы:

1) цель отряда – выполнение крупных террористических актов в пределах области; 2) беспрекословное повиновение боевиков организатору, назначаемому и сменяемому областным комитетом; 3) ключевая роль организатора в подборе членов отряда; 4) готовность каждого боевика пожертвовать своей жизнью во имя дела; 5) обязанность членов отряда принимать участие как в подготовке, так и в исполнении террористических актов; 6) возможность выйти из отряда или отлучиться, но лишь с ведома организатора; 7) отказ от дачи показаний следственным и судебным властям в случае ареста³⁶³.

По-видимому, правила ЛБО – писаные или неписаные – были примерно такими же, но с двумя отличиями. Первое (о чем уже говорилось выше) – ключевая роль общих собраний в жизни отряда и отсутствие со стороны Трауберга склонности требовать от боевиков безоговорочного подчинения. Второе – ЛБО был учрежден и действовал под контролем не областного комитета, а самого ЦК, что повышало его статус. Посредником между отрядом и ЦК был опытный партийный работник В. В. Леонович³⁶⁴.

Уже в самые первые недели существования «траубергского» ЛБО возник острый конфликт между ним и «старой гвардией» из БО – Азефом и Савинковым. Причем его характер и причины по-разному изображаются в источниках.

Согласно мемуарам Калашникова, руководители БО хотели напрямую подчинить себе отряд и были недовольны его, как им казалось, плохой дисциплинированностью. В одной из квартир на Невском проспекте в Петербурге состоялась встреча Азефа и Савинкова, с одной стороны, и представителей ЛБО в лице Трауберга и Калашникова – с другой стороны. На этом собрании

также присутствовал Михалевич от боевого коллектива Петербургского комитета ПСР.

Говорил в основном Савинков, причем, по впечатлению Калашникова, голос и манера поведения второго человека в БО напоминали типичного бюрократа (отметим здесь уже от себя, что в романе «То, чего не было» Савинков более всего бичует бездушие «революционной бюрократии» и ее оторванность от жизни). Главные тезисы его речи сводились к следующему: «...Революционный долг и дисциплина требуют вашего подчинения нам. Среди бойцов нет места партизанщине. Централизация власти – вот что здесь важно. Если вы пришли к нам, запомните одно: подчинение, подчинение и еще раз подчинение».

Азеф добавил всего лишь несколько слов, зато затронул очень важный вопрос – денежный: «...Никакой поддержки из партийных средств независимому отряду. Абсолютное подчинение нам – или ничто».

Михалевич с горячностью пытался защищать ЛБО, но его выступление не изменило ситуацию и не произвело большого впечатления на присутствующих³⁶⁵.

Карл возражал Азефу и Савинкову куда более ярко и логично, при этом ни разу не повысив голоса:

«В революционном деле подчинение не может строиться на базе армейского подхода, – говорил он, и за его мягкими ироничными фразами безошибочно угадывалась твердость. – Солдаты революции не должны слепо исполнять приказы. Они должны подчиняться только тогда, когда это подчинение не вступает в конфликт с их разумом и совестью. Иное поведение было бы опасно для любого из нас. То, что вы определили как партизанщину, по моему разумению есть в данный момент единственный метод успешной борьбы с блестяще организованными силами правительства. Не забудьте, что один партизанский отряд, не получив от вас ни финансовой, ни технической помощи, совершил акт против генерала Мина...»

Трауберг продолжал: «...Кроме того, почему вы считаете, что старые террористические методы более совершенны, чем наши? Вы же сами знаете, что после великого князя Сергея вам не удался ни один акт. Я говорю это не в упрек, а привожу как свидетельство того, что ваши методы борьбы несовершенны. Вот почему я не в состоянии понять вашей неприязни к нашему отряду, пытающемуся решать общие для всех нас задачи революционной борьбы. Неужели

нам отказано в помощи просто потому, что мы не хотим допустить вашего вмешательства в наши внутренние дела, и потому, что мы разнимся в понимании методов военных действий? Пожалуйста, поверьте, что независимость нашего отряда чисто техническая: мы не подвергаем сомнению идейные принципы партии. Однако ваш отказ помочь нам способен уронить наш престиж и отдать нас на милость нашего общего с вами врага. Если нас разгромят, вина за это ляжет на вашу совесть. Это всё, что я хотел сказать»³⁶⁶.

Вслед за этим Савинков с нескрываемым раздражением констатировал, что ЛБО – это «революционные смутьяны», которым не может быть места в рамках ПСР. Азеф ограничился повторным заявлением о том, что отряд не получит помощи от ЦК. После чего все участники встречи холодно расстались, не обменявшись рукопожатиями³⁶⁷.

Сообщение Калашникова о трениях руководства БО и ЛБО в ноябре 1906 г. находит подтверждение в показаниях, которые в 1910 г. давали Аргунов и Чернов Судебно-следственной комиссии ПСР по делу Азефа. При этом Аргунов всего лишь кратко отметил, что «руководители прежней БО отзывались очень резко об этой группе, узнав о ее „методах“»³⁶⁸. Чернов же дал более развернутую картину: «...Азеф и Савинков были с самого начала против разрешения группе Карла действовать. Они указывали на то, что эта группа не является выдержанной в конспиративном отношении, что она делает очень много преступлений против строгих правил конспирации. Поэтому они требовали ее распущения <...> и неразрешения ей работать под партийным флагом. Споры эти одно время до того обострились, что как-то <...> из-за одного, какого-то очень резкого выражения Савинкова по поводу этой группы у нас с ним было очень резкое столкновение...»³⁶⁹

Однако сам Савинков в той же комиссии опровергал мнение о своей враждебности к ЛБО, говоря, что об отряде никакого представления не имел и видел Карла только один раз в жизни.

А с Черновым Савинков ругался якобы потому, что ЛБО запрашивал разрешения на осуществление террористического акта в отношении главного военного прокурора В. П. Павлова, но по маршруту, где его предполагалось подстеречь, периодически ездил и другой, похожий на него генерал, который мог погибнуть вместо намеченной жертвы³⁷⁰.

Кто тут прав?

Нам кажется немыслимым, чтобы все три свидетеля – Калашников, Аргунов и Чернов – просто-напросто выдумали конфликт руководства БО и ЛБО. В 1910 г. ЛБО уже считался героической страницей истории ПСР, и, скорее всего, Савинкову было неудобно признаться, что в ноябре 1906 г. он резко и, как стало ясно позднее, несправедливо нападал на отряд. К тому же всё это, очевидно, явилось следствием интриги Азефа, недовольного появлением неподконтрольной ему боевой структуры, и Савинкову тем более неприятно было, что он невольно выступал рупором авантюриста и полицейского агента.

* * *

Базой ЛБО была Финляндия, а конкретно – место около поселка Териоки (ныне – город Зеленогорск). Во время приезда в Петербург члены отряда ночевали чаще всего в общежитии Политехнического института в Лесном у сочувствовавших эсерам студентов. Там же ЛБО и собирался для обсуждения текущих дел.

Имелись у отряда и две явочные квартиры в Петербурге: одна на станции Удельная Финляндской железной дороги, другая – на Широкой улице (ныне —Ленина) на Петроградской стороне³⁷¹.

ЦК ПСР первоначально считал ЛБО боевой структурой второстепенного значения. Для понимания ситуации очень важно отметить, что БО – главная боевая сила ПСР – была распущена примерно 20 ноября 1906 г. вследствие интриг Азефа. На ее месте были созданы несколько групп, основной из которых стал уже упоминавшийся ЦБО во главе с Л. И. Зильбербергом³⁷². 21 декабря

1906 г. этот отряд совершил успешный террористический акт – убийство петербургского градоначальника В. Ф. фон дер Лауница³⁷³.

Что же касается ЛБО, то Аргунов вспоминал: «Сначала группа Карла <...> не внушала доверия. Казалось очень непрочным ее существование, несерьезными ее замыслы, и был неизвестен ее представитель Карл»³⁷⁴. Поэтому денег на ЛБО выделялось крайне мало. Натансон – одна из главных фигур в ЦК – сообщает о 500-600 рублях в месяц в ранний период деятельности отряда³⁷⁵. Фельдман свидетельствует, что первое время ЛБО получал от ЦК в месяц по 500 рублей, приблизительно по 45-50 рублей на человека, причем в эту сумму входили расходы не только на комнату, питание и одежду, но и на разъезды. Всё это отрицательно влияло на работу отряда³⁷⁶.

Аргунов в целом солидарен с Фельдманом, заявляя, что ЛБО сложно было думать о новых методах боевого дела, когда членам его за неимением средств приходилось почти ежедневно ездить ночевать к знакомым в Териоки или базироваться в таких уязвимых учреждениях, как общежитие в Лесном³⁷⁷.

ЦБО изначально был поставлен в гораздо лучшие условия – на его содержание отпускались немалые деньги, в среднем по 150 рублей на человека³⁷⁸. Как образно выразился Калашников, «у нас не было ничего, кроме безрассудной отваги и фанатичной решимости юности умереть с честью»³⁷⁹.

Прайсман Л. Г. Террористы и революционеры, охранники и провокаторы. С. 209-212; Попова В. Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф. С. 200-202; Из истории партии с.-р. Показания В. М. Чернова по делу Азефа... С. 180-181.

1.4. Дело пристава Н. Ю. Шереметова

ЦК поставил перед ЛБО достаточно тяжелую задачу – убийство главного военного прокурора В. П. Павлова³⁸⁰. Члены отряда начали собирать сведения о его передвижениях. Однако в силу целого ряда обстоятельств первые покушения ЛБО совершил в отношении совсем других лиц.

По свидетельству М. С. Фельдмана, вскоре после образования отряда Трауберг узнал, что в Петербурге в одном из полицейских участков работает приставом Н. Ю. Шереметов, слывший одним из виновников знаменитого еврейского погрома в г. Белостоке одноименного уезда Гродненской губернии 1-3 июня 1906 г. Поскольку все члены ЛБО были заняты делом Павлова, Карл предложил одному революционеру с периферии отряда проследить за Шереметовым и определить, в какое время он ходит на службу. Выяснилось, что пристава никто не охраняет и убить его не составит никаких затруднений. Было принято решение, что этот же боевик застрелит Шереметова 22 ноября 1906 г.³⁸¹

Однако в литературе есть и другая версия случившегося. Эсер В. Ф. Гончаров, состоявший в ноябре 1906 г. в невской районной боевой дружине Петербурга, пишет, что инициатором покушения выступил член ПСР студент М. В. Латкин. После его ареста несколько боевиков, одним из которых был Гончаров, продолжили подготовку убийства. О какой-либо роли ЛБО Гончаров не сообщает³⁸².

Воспоминания Фельдмана, как и мемуары Гончарова, писались в начале 1930-х гг. И тот и другой автор могли за давностью лет спутать какие-то факты. Но вряд ли Фельдман мог выдумать причастность ЛБО к делу Шереметова. Возможно, Гончаров не был в курсе некоторых моментов организации этого террористического акта.