Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 46 страниц)

Вы будете чувствовать меня – я не уйду от вас? Еще может огорчить вас одно: смерть молодой, полной сил Толи? Но... вспомни, Мабинька, Лялюру (брата Валентина. – Г. К.)... Что утешало тебя в его смерти? Сознание, что он ушел, не сожалея об этом. А я... Я ухожу счастливая, сильная... Я желаю ее, горячо желаю... Я знаю, что теперь своей смертью я больше принесу людям пользы, чем своей жизнью. Жаль одно, что „большего“ я не могу дать... Скажи, Маби, что человек может дать большее, чем свою жизнь?? Ведь человек – это богатый, дивный мир... В нем всё есть, в нем всё соединено, что разбросано в природе. Он – „всё“. И это он отдает...

А как хорошо сознание, что даешь людям „что-то“!

Говорю с вами о чувстве, с каким ухожу я... „Какое“ это чувство – я думаю, вы видели уже: что-то бесконечно-хорошее, светлое, радостное. Пусть это будет утешением вашим. Помните, что счастливее Тольки – нет на свете! Смерть близка уже, но странно, о самой смерти нет дум... Думается только об одном – о предстоящем акте – удастся или нет? Вот на чем сосредоточились все мои мысли. До последней минуты я буду жить... До последней минуты буду любить и ненавидеть. Когда я буду „там“, на месте, где должен будет пасть „он“, я буду чувствовать за собой дорогих сердцу людей – массу людей и перед собой врага их – „его“.

Славные, славные мои! Вас, наверное, пугает мысль, не мысль уже, впрочем, а факт, что Толя убила человека! Подумайте! „Человека“ ли? Скажешь: „человек“ и чувствуешь, как на душе тепло станет, тянется душа к нему... А тут... Нет! То не „человек“! То – часть аппарата, который занимается уничтожением людей, отравлением их жизни. И чем больше мы вырвем таких частей, тем скорее рухнет вся машина или, пока не рухнет, ход ее будет тормозиться... Маби, родная! И ты, Креска! Можно ли назвать человеком того, кто совершенно равнодушно смотрит и даже „приказывает“ мучить людей и убивать их? Ну, скажите вы: „Кто“ это? Я бы сказала, что это „зверь“ и, как всякого вредного зверя, надо уничтожить его. Раз надо – иду и убиваю. Ну, „серебряные“, скажите, можно ли горевать обо мне? „Вам“ я бы всё равно счастья не дала, хоть и жива была бы, хоть и хотела бы дать его! А сама я – ну, смотрите в глаза мне: видите, сколько свету в них, какие ясные они и радостные! Давайте же улыбнемся, поцелуемся. Простите свою Тольку! Больно она любила вас, потом полюбила всех людей и, полюбив их, пошла за них.

Прощайте пока! Бесконечное вам „спасибо“ за всё, всё! За заботы, за любовь, за ласки! Чувствуйте Тольку – она будет с вами,

как и со всеми людьми. Своей любовью я обойду весь, весь мир; я всюду буду; хочу всюду быть. Я вечно хочу любить людей – вечно давать им всё, что у меня есть... Я не умру – прощайте пока! Целую, целую вас! Ма-а-бн! Кресик! Родные!

Мабинька, Кресик! Посылаю вам прядь своих волос. Не смущайтесь, что цвет другой... Я перекрасила их...»¹⁶⁰²

Второе письмо обращено к Мизерову:

«Мотька, родной! Прощай! Спасибо тебе за сказку, что переживали мы с тобой!

Как теперь ты живешь, не расставаясь сердцем со мною, так и тогда будешь так же жить. Я знаю, тебе будет и грустно, и хорошо, хорошо. „Милые солдатики" скрасят твою жизнь, дадут тебе много, много сил, свету. Ну, прощай же, родной! Светло, светло кругом... Через несколько часов не станет меня – жду чего-то светлого, светлого. Как будто перед Христовой заутреней – в детстве: ждешь благовеста – кругом по-праздничному, и прыгает сердечко от какого-то непонятного восторга. Разница та, что восторг мой понятен мне теперь, да и тебе тоже?! Ну, Мотька, прощай! Рада я, что будущее тебе кажется „светлым“, что ты веришь в свои силы „пододвинуться“ к нему, подвинуть и других. Надо верить, Мотька, а то... <...>

Передай землякам горячий поцелуй, скажи им о моем счастье. Мотик! Как хорошо, что мы всю жизнь были правдивыми! Мы были поэтому счастливы с тобой; будучи всегда сама собой, я дошла до того счастья, что переживаю теперь... Мотя! Может ли быть большее счастье, как отдать всё за дорогих людей, за любимый мир! Прощай, целую!»¹⁶⁰³

Третье послание – к Эскиной:

«Ненаглядная любимая сестренка. Ну вот и алая „гвоздичка“ в руках... Видишь ее, родная?! Как дивно-хорошо... Да что тебе говорить о своем счастье: ведь оно наше с тобой „общее“, тебе оно так же понятно и близко, как и мне... Детка моя, сестренка дорогая! Помнишь сон свой? Я наяву его переживаю... Высоко, высоко я теперь, душа обнимает весь мир, я полна им... мир, который я так люблю, люблю. Сестренка?! А?! Ты хорошо знаешь меня – ты знаешь, „что“ теперь переживаю я. Жаль только, что не могу

рассказать о своем счастье всему миру, жаль, не могу передать людям это счастье... Сестренка! „Алая гвоздичка“... Ой, вся душа смеется радостным, светлым смехом... Ну, давай сюда свои глазенки. – Что видно в них? Тоже свет и радость?! О том, что не ту гвоздику сорву, что мы с тобой облюбовали, не тужи... Я спокойна: рано или поздно сорвут ее – я верю в это. А знаешь, что такое „моя“ вера? Она ни разу не обманывала меня. Ах, хорошо, бесконечно хорошо мне...

В последнюю минуту я буду чувствовать всех вас, людей – всех. Сестренка! А ты – ты со мной родная, да?! Улыбнулась ты?! Чувствуешь, как я тихо, тихо целую тебя, мою любимую сестренку... Видишь, как светло, ярко вокруг?! Детка ты моя... Хочется нежно приласкать тебя. „Любимые“ вы все мои! Мало я сказала тебе – сестренка?! Но ведь ты всё чувствуешь своей душой, ведь мы – „родные оболочки“ и одна душа с тобой? Верно, родная? Мы всегда с тобой будем вместе? Конечно, „да“. – Я верю, верю в тебя... знаю мою сестренку. „Так“ или „иначе“, ты тоже отдашь всю себя людям. Ну, жму твои ручонки, целую тебя и иду от тебя, не отводя от твоих глаз свои. Смотри, смотри в них. Сестренка! Дорогие! Сидите вы там в проклятых клетках. Эх, скорей бы солнце взошло. Целуй Ленуську (Тумповскую. – Г. К.) и всех, всех. Скажи всем, что они все мне близкие, родные!..»¹⁶⁰⁴

Четвертое письмо – к Зубелевич.

«Юлька – родная, солнышко мое. Целую, целую тебя! Прощай пока Приходи к нам радостная, светлая! Передай горячие поцелуи всем, всем. <...> Пусть улыбнутся, вспоминая меня! <...>

Прощай, светлая моя, любимая! Целую. <...> Береги, ласкай Стаську (Трауберга. – Г. К.)»¹⁶⁰⁵.

* * *

Всю ночь с 14 на 15 октября 1907 г. в домике ЛБО не спали¹⁶⁰⁶. Из тонкой клеенки сшили лиф. Затем начинили его

экстрадинамитом, прикрепили детонатор, провели шнурок и всё это надели на Рогозинникову.

Приготовления тянулись долго. Сам Карл активно участвовал в снаряжении террористки. В какой-то момент Рогозинниковой надоело сидеть неподвижно, и она стала выражать нетерпение.

«– Толя, помилосердствуй, – говорили ей, – ведь ты взорвешься; если себя не жалеешь, так нас всех пожалей! <...>

Толя шутила, бралась за шнурок и грозила, что сейчас дернет его. <...>

– Толя, да ты понимаешь ли весь ужас этого! – говорила Васса, указывая на динамитную подушку на груди.

– Милая ты подушечка, – ведь благодаря тебе я достигну своего счастья! – говорила с нежностью Толя»¹⁶⁰⁷.

Наконец всё было закончено. От радости Рогозинникова даже запела веселую песню. Простившись с ней, ушел Трауберг. Рогозинникова в сопровождении Распутиной уехала в Петербург.

«Всю дорогу Толя была оживленна, болтала, смеялась и была так хороша, что какой-то офицер положительно засмотрелся на нее. Он обнаружил видимое поползновение вступить с ней в разговор. Пришлось держать себя солиднее»¹⁶⁰⁸.

По приезде в столицу зашли в магазин, купили открытки; Рогозинникова написала несколько прощальных писем. Она всегда мечтала идти на акт в солнечный день, но 15 октября выдалось пасмурным и холодным. Рогозинникова заявила: «Хоть нет солнца, но у меня в груди солнце такое яркое, что всё равно светло!»¹⁶⁰⁹Выпал небольшой снег – и она радостно заметила, что три времени года приветствуют ее: «еще зеленая трава лета, желтые осенние листья и первый зимний снежок»¹⁶¹⁰.

Рогозинникова жадно всматривалась в лица детей, выбирала многолюдные улицы, чтобы видеть больше народу. Просила передать горячий привет «всем-всем товарищам, особенно тем, кто сидит в тюрьмах и томится в ссылке». «Толя торопилась высказать,

как она любит всех-всех людей, какое огромное яркое счастье заполнило ее душу. „Ангелы поют в моем сердце, – сказала она. – Я чувствую, как за спиной у меня вырастают большие-большие крылья, и они несут меня всё выше и выше. <...> О, если б сердце мое было белой-белой книгой и в этой книге золотыми буквами было написано, что я теперь чувствую, и все люди читали бы эту книгу“»¹⁶¹¹.

Женщины подходили к ГТУ. Оно занимало несколько этажей в доме 23 на Греческом проспекте¹⁶¹². Настало время расставания. Рогозинникова обратилась к Распутиной: «Ну, родная, посмотри мне еще раз в глаза». Та взглянула: «Ясные, спокойные глаза, и вся она такая милая, близкая, родная... и высокая, высокая»¹⁶¹³. Рогозинникова сделала несколько шагов и скрылась в подъезде здания.

* * *

Около двух часов дня на третий этаж дома ГТУ, где располагалась большая приемная комната, вошла молоденькая, изящно одетая интеллигентная девушка¹⁶¹⁴. Она подошла к дежурному чиновнику и заявила, что ей нужно попасть на прием к Максимовскому. Объяснила, что просит за находящегося в пересыльной тюрьме

Новосёлова – брата своего мужа. Чиновник подошел к инспектору ГТУ Д. Ф. Огневу, временно заведовавшему петербургскими тюрьмами, и изложил ему суть дела.

Огнев вышел к просительнице. В разговоре с ним она уточнила ходатайство: Новосёлов болен, и поэтому желательно, во-первых, его расковать, а во-вторых, позволить проносить ему домашнюю пищу. Инспектор обещал, что на следующий день арестант будет осмотрен врачом, и если тот подтвердит болезнь заключенного, то ему назначат улучшенное питание в виде больничной порции. Насчет кандалов Огнев ничего не сказал.

Молодая женщина высказала мнение, что больничная порция не поможет Новосёлову, и, «зная доброту» начальника ГТУ, она хотела бы поговорить с ним лично. Инспектор доложил Максимовскому о поступившем обращении и посоветовал не принимать девушку ввиду того, что он, Огнев, ей уже всё разъяснил. Однако глава ГТУ ответил: «Нет, я ее приму чрез несколько времени»¹⁶¹⁵.

Рогозинникова, узнав, что ей дадут аудиенцию, стала спокойно дожидаться своей очереди. Она держалась на редкость непринужденно и кокетливо общалась со служащими управления. Единственное, что ее выделяло, – это сильный запах духов, от которого у некоторых присутствующих в комнате даже начала болеть голова. В действительности это пахли не духи, а разлагалось взрывчатое вещество – от него разило эфиром и миндалем.

У одного из просителей – начальника Богородской уездной тюрьмы М. И. Колтыпина, приехавшего ходатайствовать о смягчении участи двух своих арестованных сыновей, – Рогозинникова чем-то вызвала подозрение. Он пристально наблюдал за ней.

15 октября прием у Максимовского затянулся дольше обычного. В большом приемном зале остались только Рогозинникова и Колтыпин. Вообще руководитель ГТУ принимал посетителей у себя в кабинете. Однако между ним и залом имелась и маленькая приемная комната. Именно туда около 5 часов дня вышел Максимовский и позвал к себе просительницу.

Рогозинникова начала излагать свою просьбу, а затем, вытащив из кармана юбки браунинг, выстрелила главе ГТУ в голову. Тот, не издав стона, упал. Рана была смертельной: пуля, войдя через правую ноздрю в череп, повредила мозг. Вызванная карета скорой помощи перевезла его в Клинический институт великой

княгини Елены Павловны, где через полтора часа – в 6 часов 30 минут вечера – он скончался.

Не выпуская из рук револьвера, Рогозинникова побежала в большую приемную, чтобы дать условный знак боевикам, находящимся на улице, – прострелить окно и выбросить оружие на улицу. Навстречу ей бросился один из курьеров руководителя ГТУ, в которого она выстрелила, но промахнулась (по предположению Эскиной, целилась «нарочно мимо»¹⁶¹⁶). Рванувшийся к ней Колтыпин схватил ее за руку с браунингом.

Она направила револьвер на него, но Колтыпин сильно сжал и согнул ее руку. Тогда она попыталась другой – левой – рукой достать из кармана второй браунинг, но Колтыпин перехватил и ее. Видя, что борьба неравная, Рогозинникова выпустила девять пуль в сторону окон, из которых шесть попали в цель. Подбежавшие сторож и второй курьер помогли Колтыпину окончательно задержать и обезоружить террористку.

Схваченная очень интересовалась, убит ли Максимовский и, довольная успехом покушения, радовалась и смеялась. Державшим ее сказала: «Мои милые, вы маленькие исполнители, я за вас, я вас не трону»¹⁶¹⁷. На вопрос одного из курьеров: «Зачем вы убили такого хорошего человека?» откликнулась вопросом же: «А кто ввел в тюрьмах розги для политических?»¹⁶¹⁸

Рогозинникову отвели в кабинет Боровитинова и заперли там до приезда полиции. Она ходила по комнате и пела песни. Если бы в тот момент Рогозинникова решилась взорвать здание ГТУ, то легко бы это сделала – ей никто не мог помешать.

В ГТУ, как и ожидалось, съехались высокие чины – Щегловитов, Драчевский, Камышанский, а также вице-директор Департамента полиции Курлов (вместо Трусевича) и подполковник И. Н. Астафьев – помощник Герасимова (тот сам не приехал)¹⁶¹⁹. Они прибыли беспрепятственно, поскольку из-за отсутствия сигнала от Рогозинниковой боевики никого из них не подстерегали – ни около ГТУ, ни в других местах. После нескольких часов

бесплодного ожидания все приехавшие в Петербург члены ЛБО вернулись на свои дачи в Финляндию¹⁶²⁰.

Курлов вошел в кабинет Боровитинова и спросил у террористки, как ее зовут. Она ответила, согласно Курлову, что дело властей – установить ее личность¹⁶²¹. По другим данным, ею было сказано: «К чему? Не всё ли равно для виселицы?»¹⁶²²

Курлов приказал обыскать Рогозинникову. Для этого пригласили городовых, взявших ее за руки, и жену местного дворника. Когда последняя начала осмотр и увидела шнурок и непонятный предмет под лифом, Рогозинникова предупредила об опасности взрыва. Ее слова излагаются в источниках по-разному. Так, некоторые из них сообщают – на вопрос о шнурке она предложила дернуть за него, чтобы узнать, для чего он нужен¹⁶²³. Другие варианты ее высказываний похожи друг на друга:

1) «Поберегитесь, здесь находится снаряд, который может убить вас, безвинных людей»¹⁶²⁴.

2) «Ради Бога, осторожнее! А то могут погибнуть многие невиновные!»¹⁶²⁵

3) «Осторожнее! Вы взорвете себя. Пожалейте живущих здесь»¹⁶²⁶.

В любом случае, напрямую или через провокационное предложение со шнурком, Рогозинникова сделала всё, чтобы не взрываться в ГТУ. При этом ей было уже понятно, что взорваться в столичном охранном отделении у нее возможности не будет. Впрочем, она тогда не имела представления о присутствии в здании высокопоставленных сановников. По свидетельству Курлова, впоследствии в охранке она выразила сожаление по этому поводу и заявила, что знай она об этом – никто из них не остался бы в живых.

В связи с этим Курлов делает вывод: «По-видимому, Рогозинникова относилась совершенно равнодушно к тому, что такой взрыв в верхнем этаже огромного частного дома повлечет за собой массу человеческих жертв, так как кроме Главного тюремного управления в этом здании было много частных квартир»¹⁶²⁷. Солидарность с этим мнением Курлова выразил в 2001 г. и историк Л. Г. Прайсман¹⁶²⁸.

Сохранившаяся записка террористки, отправленная ею товарищам уже из-под ареста, создает ощущение импровизации и колебаний: «...Снаряд взорвать не могла, когда была возможность, потому что погибла бы совершенно непричастная публика. Я надеялась, что обыска не будет тут, надеялась, что допрос будет до обыска... Когда же слетелось воронье, ничего поделать не могла... Я берегла снаряд для них... Я предостерегла публику быть со мной осторожной, я напугала их с целью, чтоб они не трогали шнурка, который я могла достать зубами (меня за руки всё время крепко держали). Но когда нужно было – сбили меня. И как я ни рвалась, как ни билась – меня так крепко держали. <...> Всё сделала, чтобы вовремя взорвать, – и не удалось. А так – людей бы много погибло»¹⁶²⁹.

Для того чтобы произвести обыск и разрядить взрывное устройство, был вызван еще один помощник Герасимова подполковник М. С. Комиссаров (впоследствии начальник охраны Г. Е. Распутина), бывший артиллерист¹⁶³⁰. Ему помогал некий Циалов – лаборант Михайловской артиллерийской академии.

«А! Старая знакомая, Рогозинникова... Здравствуйте».

«Ну, что вы мне рассказываете, неужели я-то вас не знаю?»

Он собрался приступить к обыску. Террористка протестовала, утверждала – никто не имеет права обыскивать ее в ГТУ, это можно делать только в охранном отделении. Комиссаров ответил:

«Не торопитесь, обыщем и отвезем»¹⁶³¹.

По приказу подполковника Рогозинникову повалили на пол, а городовые держали ее за руки и за ноги. Снаряд был извлечен и обезврежен.

Личность Рогозинниковой вслед за Комиссаровым удостоверил и А. С. Губонин – чиновник особых поручений при министре внутренних дел, занимавшийся ее первым делом¹⁶³². Тут же допросили и всех свидетелей происшедшего.

Тогда же в здании ГТУ состоялся первый допрос Рогозинниковой. Ее объяснения были короткими: «Назвать себя я не желаю. Я состою членом Северного летучего отряда партии социалистов-революционеров и на дальнейшие вопросы отвечать не желаю»¹⁶³³.

В девять часов вечера террористку на автомобиле отвезли в тюрьму при охранном отделении¹⁶³⁴. Там при новом допросе она еще раз подтвердила, что «ничего показывать не желает»¹⁶³⁵.

К полуночи следствие по делу об убийстве Максимовского завершилось. Суд над Рогозинниковой должен был проходить уже на следующий день – 16 октября.

* * *

Вечером 15 октября в домик ЛБО в Финляндии вновь приехала Зубелевич. Впервые она шла туда, по собственным словам, «с таким стесненным сердцем: не выбежит Толя навстречу, не услышу больше ее голоса». «Домик темный, жуткий. Рука не слушается, чтобы постучаться... Наконец стучусь. Глухой голос изнутри спрашивает, кто здесь, затем отворяют». В доме – Лебедева и Синегуб (мемуаристка не называет его, но что речь идет о нем, видно по контексту). После нескольких минут молчания Зубелевич

решается спросить, что с Рогозинниковой. Лебедева отвечает: «Не знаю, <...> мы сейчас вернулись, ничего не знаю. Мимо нас прошла только Васса, страшно бледная, и дала знак, чтобы мы шли домой, что мы больше не нужны».

Понемногу собираются остальные члены отряда. Все недоумевают, что произошло: никто не слышал ни взрыва, ни выстрела. А между тем Рогозинникова не вышла из ГТУ. Возникает предположение: «Неужели ее арестовали прежде, чем она успела что-ниб[удь] сделать?! <...> Что если это действительно так? Какой это удар для Толи!»

На душе у всех тяжело. Лебедева бодрится и пытается всех успокоить: «Ну, что это, господа, разве можно так носы повесить: ничего еще толком неизвестно. Не надо так». Желая отвлечь публику от мрачных мыслей, она призывает: «Слушайте, огонь в печке почти погас, – ведь нужно же поесть чего-нибудь. Помогите мне кто-нибудь огонь разложить!» Сварили суп, но сама Лебедева к нему не притронулась¹⁶³⁶.

Все ждали прихода Трауберга, но он до утра так и не появился. Впрочем, кто-то принес известие, что в ГТУ «вытребована медицинская помощь»¹⁶³⁷.

Рано утром 16 октября, еще до выхода газет, Зубелевич уехала из домика. Через несколько дней она – разумеется, уже знавшая обо всём из прессы – получила записку от Лебедевой. Та писала: «Порадуйся вместе с нами за Толю – она не даром далась им в руки»¹⁶³⁸.

Заседание Петербургского военно-окружного суда, решавшего судьбу Рогозинниковой, происходило 16 октября 1907 г. в течение всего лишь одного часа – с 2 часов 50 минут по 3 часа 50 минут дня. При этом подсудимая не пожелала иметь защитника.

Согласно официальному протоколу, Рогозинникова фактически бойкотировала процесс – отказалась признавать себя виновной, давать какие-либо разъяснения и даже произносить последнее слово¹⁶³⁹. Через полчаса по завершении суда – в 4 часа 15 минут дня – она была приговорена к смертной казни через повешение. На следующий день – 17 октября – помощник командующего

войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампф утвердил этот вердикт¹⁶⁴⁰.

Есть и неофициальные сведения о поведении террористки на суде. Газеты – либеральные «Биржевые ведомости» и консервативное «Новое время» – одинаково пишут, что на все вопросы председателя суда Рогозинникова отвечала смехом или молчанием, а когда был вынесен смертный приговор – низко поклонилась судьям и рассмеялась¹⁶⁴¹.

Адвокат В. В. Беренштам впоследствии говорил с помощником военного прокурора, присутствовавшим на процессе. Тот поделился с Беренштамом своим впечатлением: «...Эта девушка, на вид совсем еще девочка, произвела на меня странное впечатление душевнобольной. Она всё время безмятежно улыбалась и смеялась. Таким смехом здоровый человек не может реагировать на смертный приговор»¹⁶⁴².

В распоряжении ЛБО имелся добытый В. Л. Бурцевым отчет о суде над Рогозинниковой, написанный неким очевидцем¹⁶⁴³. Нам не удалось обнаружить этот документ – возможно, что он впоследствии был утрачен. Однако сохранился его пересказ в изложении Зубелевич¹⁶⁴⁴, а также письменное замечание Трауберга об одном из фрагментов этой записи¹⁶⁴⁵.

Подсудимая вошла в зал спокойная и задумчивая. С опущенными косами она выглядела еще моложе, чем была на самом деле (за две недели до процесса – 1 октября – ей исполнился 21 год). Стояла очень тихо, облокотившись на перила. На судей внимания не обращала – взор ее скользил поверх их голов. Тем, что творилось на процессе, не интересовалась. По окончании заседания спросила, где она пробудет до объявления приговора в окончательной форме. Ей сообщили, что в специальной комнате. Когда Рогозинникова шла туда, присутствующие провожали ее удивленными и сочувствующими взглядами. Находясь в этом помещении, она пела свой любимый похоронный марш.

* * *

Несмотря на то что Рогозинникова шла на смерть с радостью, ее родные – брат Вячеслав и мать Елизавета Степановна – попытались ее спасти. Решено было сделать акцент на ее пребывании в больнице Николая Чудотворца, чтобы объявить ее невменяемой.

17 октября 1907 г. находившийся в Петербурге В. П. Рогозинников отправил на имя Столыпина следующую телеграмму: «Умоляю Ваше Высокопревосходительство замедлит[ь] исполнение смертного приговора над осужденной за убийство начальника Главного тюремного управления Максимовского Евстолией Рогозинниковой, так как она душевнобольная, только что бежала из сумасшедшего дома Николая Чудотворца, о чем завтра будут представлены скорбные листы и медицинское свидетельство. Кроме того, завтра утром родителями будет подано прошение на Высочайшее имя о помиловании»¹⁶⁴⁶.

Телеграмма с практически идентичным текстом была в тот же день послана Драчевскому¹⁶⁴⁷.

18 октября, когда казнь уже совершилась, не знавшая об этом Елизавета Степановна послала из Красноуфимска свою телеграмму Столыпину: «Ваше Высокопревосходительство, не откажите в Вашей родительской милости доложить мое верноподданное ходатайство Государю Императору о помиловании дочери Евстолии Рогозинниковой»¹⁶⁴⁸.

Вечером 17 октября Вячеслав вместе с неким своим приятелем пришел за помощью к Беренштаму. Тот спустя 18 лет опубликовал воспоминания об этом драматическом эпизоде:

«На пороге стояли двое. Лица бледные. Глаза возбужденные, дикие, белые...

– Войдите.

И они вошли. Один (В. П. Рогозинников. – Г. К.) сразу же начал метаться по комнате взад и впереди, ломая руки, говорил:

– Ведь она девочка, еще девочка!.. Боже мой! Они повесят такую девочку!..»¹⁶⁴⁹

Второй из пришедших разъяснил адвокату суть дела. Беренштам объяснил, что если приговор утвержден, то изменить

уже ничего нельзя. Далее между ними произошел следующий диалог:

«– Но ведь она сумасшедшая!

– Как так? – Разве это можно доказать?!

– Конечно. Перед тем, как убить, она сидела в доме для душевнобольных... Была на испытании... Бежала оттуда и убила... Я не понимаю, как ее товарищи могли это допустить... Больную, и вдруг пустить... У нее было точно религиозное помешательство. <...> Во что бы то ни стало пожертвовать собой за счастье других, за народ... И бред, и возбуждение, и удивительно святая красота... Ведь она еще девочка!.. И какая прелестная, дивная, всю душу отдающая за других девочка!

– Но, скажите, чем, кроме того, что она была на испытании, можно [это] доказать?

– Чем?! Чем?! Да ведь у них в роду все, решительно все, сумасшедшие! Все. И сейчас все...»

Беренштам позвонил прокурору. Спросил, знает ли он, что Рогозинникова душевнобольная. Прокурор ответил, что передавал в суд материалы о ее пребывании в лечебнице, но там не стали их учитывать. В ближайшие часы ее казнят¹⁶⁵⁰.

Беренштам решил, что всё спасение в родных Максимовского. Если они узнают, что его убила женщина с психическими проблемами, то им станет легче. Тогда, может быть, родственники согласятся немедленно ходатайствовать о приостановке казни.

По совету адвоката брат Рогозинниковой и его спутник поехали к Максимовским. В их доме не спали. Мать Максимовского показала разорванный пакет с бумагой, где глава ГТУ просил не казнить того, кто убьет его. Мать действительно хлопотала об отмене смертного приговора и посылала к градоначальнику прошение об отсрочке его исполнения. Однако Драчевский отказал. Теперь она бессильна что-либо сделать.

Вячеслав и его товарищ в подавленном состоянии вернулись к Беренштаму. Сидели на диване, уронив головы и молчали. Ночь шла. Зазвонил телефон. Адвокат снял трубку:

«– Что такое?..

Говорил прокурор:

– Уже ведут на казнь. Как ваши хлопоты?.. Что градоначальник?.. Он приказал полиции не откладывать!.. Торопиться...»¹⁶⁵¹

Мы не уверены, что рассказ Беренштама точен во всех деталях. Он мог кое-что перепутать или забыть. Во всяком случае, никаких документов от родных Максимовского об отмене или задержке казни террористки нами в бумагах градоначальника не найдено. Хотя вполне вероятно, что подобные обращения могли делаться устно. Кроме того, утверждение о сумасшествии всей семьи Рогозинниковых не соответствовало действительности и было типичной ложью для благой цели – избавления Евстолии от виселицы. Но – за исключением отдельных неточностей, неизбежных для мемуаров, – нам всё же представляется, что общая атмосфера передана достоверно.

В Лисий Нос Евстолию Рогозинникову повезли ранним утром 18 октября – еще затемно. Солдаты, которые ее сопровождали, потом сообщили Эскиной: в карете Рогозинникова говорила им, «что убила, – но не человека, а машину». Пела песни – последние в своей жизни.

Уже перед самой казнью попросила офицера, «который был взволнован и растроган», подождать восхода солнца, чтобы перед смертью еще раз «взглянуть на солнышко». Однако, по словам солдат, все были так измучены «ее оживлением, радостью и обаянием, что торопились кончить». Офицер не согласился¹⁶⁵².

Рогозинникову повесили в 5 часов 55 минут утра. Ее тело закопали на месте казни, рядом с виселицей¹⁶⁵³.

* * *

В истории ЛБО и – шире – всего эсеровского центрального террора сложно найти более трагический сюжет, чем дело о Рогозинниковой и убийстве Максимовского. Разумеется, в те годы бывали и террористические акты с гораздо большим числом жертв, и гибли не менее выдающиеся и обаятельные революционеры, чем Рогозинникова. Но в данном случае с обеих сторон жертвою стали два замечательных, редкостных по своим душевным качествам человека.

Через несколько дней после похорон Максимовского к его свежей могиле пришла С. А. Савинкова. По ее собственному описанию, она долго стояла около нее с тоской в сердце – перед ней «носились две тени, незримые жертвы смутно понятого долга!» И в ее душе шевелился «вековечный, неразрешимый вопрос:

– Что есть истина?»¹⁶⁵⁴

Тумповская заканчивает свои воспоминания о Рогозинниковой следующими словами: «Толя была большим человеком не только для „мгновения“, она была им и для труда целой жизни. Но уместно ли спрашивать, что лучше – свободная радостная сказка смерти или большой тяжелый труд прекрасной жизни? <...> Она шла на смерть не потому, что была неспособна на долгий искус жизни, но именно этим и прекрасна ее смерть за одно мгновение, именно поэтому и целостен оставленный нам ее прекрасный образ-сказка, ее предсмертные завещания-письма»¹⁶⁵⁵.

Помимо писем к конкретным адресатам, Рогозинникова перед убийством Максимовского и собственной гибелью написала послание, обращенное ко всем людям на земле.

«Милые, милые, родные Люди!

Как мне хотелось бы, чтобы вы почувствовали меня, почувствовали, что есть человечек, который крепко, крепко любит вас! Который болеет вашей болью, живет вашей радостью! Каждому, каждому – я хотела бы яркого, светлого счастья; с душой каждого – я хотела бы слиться своей душой; если там боль есть – нежно, тихо успокоить ее; если там темно – внести свет; если там радостно – радоваться этой радостью. И так жить бы с вами, бесконечно любить вас...

Какое счастье отдать за вас всё, что есть у меня, – свой „мир“, свою душу... А душа моя... она слилась с миром... как будто окутала его и стала такой же большой, как мир...

Скажите, люди, что больнее всего для человеческой души? По-моему – чувство оторванности от мира, одиночество... Как тяжело, как больно человеку, когда жизнь ему кажется „чужой“, с нею и люди – чужими... Ведь человек ищет свет, тепло... Если темно кругом, холодно, он думает о свете, тепле... Если тяжело ему, – он ищет „родную“ душу, чтобы слиться с нею в своем страдании... Значит, по природе своей человек боится „душевного“ одиночества, стремится слиться с миром, чувствовать жизнь – и чем ближе ему этот мир, чем дороже он ему – тем счастливее человек...

Люди! Дорогие, „родные“ мои! Зачем каждый из вас бережет свой мир, прячет его от других людей? Почему вы стараетесь отдалиться друг от друга, а не слиться? Чего боитесь вы? Подходите друг к другу с открытой душой – будьте всегда сами

собой, – не бойтесь друг друга... Тогда вы лучше будете понимать людей... Тогда будет ясным всё; не будет тогда между людьми тех стенок, что чувствуются сейчас... „Мир“ человека – самое богатое, что есть у нас в жизни. Грешно и преступно прятать его... Пусть иногда люди будут отвратительны в своей правде, но ложь, самая хорошая ложь, хуже самой ужасной правды. В чем бы правда ни проявлялась – она всегда хороша... Будучи правдивыми (всегда, везде, при всяких обстоятельствах), люди скорее поймут жизнь, поймут, „что“ это такое, – и смело будут идти вперед, искореняя по дороге зло, твердо будучи уверены, что это действительно зло... Сам по себе человек – дивное, хорошее существо... Если бы не ложь, которая мало-помалу покрывает мусором его душу, – о, как бы счастливы, светлы были люди! С малых лет уже – человека учат лгать... Подумали ли люди, чего они этим достигнут? Сломают человека, сделают из него калеку, который ни других не понимает, ни сам себя не знает... Как хорошо бы было, если стряхнули люди с себя всю ложь! Шли бы до конца по пути правды... Всегда, всегда шли бы прямо.