Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 46 страниц)

Руководящая и направляющая роль Столыпина в военноокружном правосудии проявлялась гораздо больше, чем в военно-полевых судах. Хотя он был одним из их инициаторов и рассылал соответствующие циркуляры, но напрямую в деятельность этих учреждений всё же не вмешивался, лишь однажды высказав свое мнение по делу о покушении на Дубасова. С военно-окружными судами всё обстояло совсем иначе.

Редигер, ведомство которого курировало военную юстицию, пишет о Столыпине: «...Он для получения смертных приговоров предавал сотни людей военному суду. <...> Постановления о передаче дел в военный суд поступали ко мне периодически целыми пачками на печатных бланках за подписью товарища министра Макарова».

Однако и этого премьеру показалось мало. Редигер свидетельствует: «Опасаясь смягчения смертных приговоров со стороны утверждавших их временных генерал-губернаторов (все – из войсковых начальников), он секретной инструкцией потребовал, чтобы они их не смягчали без его разрешения, перелагая, таким образом, на них ответственность за свои (Столыпина) постановления»².

Напомним, что Редигер – это министр правительства Столыпина, убежденный монархист и консерватор, а вовсе не либерал или какой-нибудь оппозиционер, заинтересованный в дискредитации премьера.

Имеется немало опубликованных документов, подтверждающих правоту Редигера.

Ивич М. Статистика террористических актов, совершенных партией социалистов-революционеров. С. 379-389.

В июле 1907 г. недовольство Столыпина вызвал командующий Казанским военным округом генерал от инфантерии И. А. Карасе. В секретном письме к Редигеру от 28 июля 1907 г. премьер сообщил последнему несколько ужасающих, на его взгляд, фактов:

1) За прошедшие месяцы 1907 г. Казанский военно-окружной суд оправдал большинство лиц, обвинявшихся в преступлениях «против должностных лиц» или в похищении «казенного имущества для революционных целей»;

2) 21 человеку суд вынес смертный приговор, но при этом ходатайствовал о замене им смертной казни другим наказанием;

3) Карасе, входя в предварительные сношения с ним – Столыпиным, заменял всем подсудимым смертную казнь различными сроками каторжных работ⁹⁵⁷.

Далее шел следующий пассаж:

«Признавая, что подобный исход рассмотрения военноокружным судом дел о лицах гражданского ведомства, передаваемых в военный суд в видах ограждения общественного порядка и спокойствия, исключает самую необходимость изъятия таковых из общего порядка подсудности и что постоянные, предварительно конфирмации приговоров, обращения ко мне генерала от инфантерии Карасса за заключением по вопросу о желательности удовлетворения возбуждаемых названным военным судом ходатайств о смягчении вынесенных им смертных приговоров ставят меня, за неимением в моем распоряжении подлинных дел, в необходимость в ущерб интересам поддержания общественного порядка и спокойствия соглашаться на смягчение участи осужденных...»

Наши выводы из данного текста таковы:

1) дела действительно передавались в военно-окружные суды преимущественно для вынесения смертных приговоров;

2) премьер был уверен, что помилование осужденных к смертной казни наносит ущерб общественному порядку и спокойствию;

3) требуя усиления репрессий в отношении обвиняемых военно-окружным судом, Столыпин не интересовался содержанием дел и степенью доказанности вины, т.е. сам характер обвинения уже автоматически решал для него судьбу подсудимого.

Еще более выпукло эти воззрения премьера предстают в его письмах к великому князю Николаю Николаевичу в январе-феврале 1908 г. Их тема – излишняя мягкость и либеральность помощника великого князя генерала от инфантерии Газенкампфа, которому Николай Николаевич передоверил право утверждения смертного приговора или замены его на иное наказание.

Беренштам, являвшийся защитником многих подсудимых в военно-окружных судах, встречался с Газенкампфом лично и вел с ним переписку. Он приводит следующие слова генерала: «Я вообще против смертных казней, <...> а в особенности там, где человек сам не убивал... Надеюсь только, эти мои слова не попадут в газеты...»⁹⁶⁰

По рассказам Беренштама, Газенкампф всегда тщательно знакомился с существом каждого дела, выслушивал доводы адвокатов – чаще всего обращавшихся к нему письменно – и при малейшей возможности заменял смертную казнь на каторжные работы, а также часто уменьшал и срок каторги, иногда даже заменяя ее ссылкой. Пользуясь особым положением своего начальника, генерал не согласовывал свои постановления с кем бы то ни было, включая премьера⁹⁶¹.

Вопрос о том, какими мотивами руководствовался Газенкампф и придерживался ли он в действительности столь гуманных взглядов, как заявлял Беренштам, весьма сложен и неоднозначен.

Когда речь шла о серьезных террористических актах, генерал утверждал все смертные приговоры (за одним исключением – дело членов БОМ Н. С. Климовой и Н. А. Терентьевой, но там решение о смягчении наказания было принято на самом верху⁹⁶²). Именно он утвердил смертную казнь Коноплянниковой и почти

всем членам ЛБО, казненным по приговору Петербургского военно-окружного суда. Более чем вероятно, что в этих делах у него и не было выбора. Однако в послании к великому князю Николаю Николаевичу от 4 февраля 1908 г. Газенкампф ставит себе в заслугу, что «ни ходатайства, ни угрозы не вынудили меня на помилование» убийцы Мина и других должностных лиц. Генерал не без гордости прибавляет: «Все эти злодеи и злодейки были без милосердия повешены».

Газенкампф в этом же письме вспоминает, что в октябре-декабре 1906 г. он давал военно-полевым судам указание «беспощадно приговаривать к смерти всех изобличенных в приготовлении бомб и других адских машин»⁹⁶³. Когда Столыпин склонился к отмене этой меры, генерал «настаивал на необходимости уничтожения бомбистов» и был обескуражен тем, что не смог убедить премьера в своей правоте⁹⁶⁴. Свое кредо Газенкампф обозначил такими словами: «Беспощадная смерть политическим и уголовным злодеям; помилование всем неуравновешенным, увлеченным на путь преступления вихрем революции и вызванного ею настроения»⁹⁶⁵.

Послание генерала великому князю написано в защиту от обвинения со стороны Столыпина в либеральности, и, конечно, старый лис (ему было уже 65 лет) в этом документе всячески старается выставить себя жестким и решительным охранителем режима. Но полностью выдумать все факты своей «беспощадности» он не мог – ведь Николай Николаевич и премьер хорошо помнили, каковы были мнения и дела Газенкампфа в столь недавнее время. Другое дело, что сложна душа человеческая, и один и тот же чиновник, вчера бывший безжалостным, сегодня может стать милосердным. Тем более что смягчение наказания осуществлялось генералом в отношении людей «маленьких», совершивших либо уголовные деяния, либо государственные преступления, не имевшие серьезного политического значения.

Военный юрист Р. Р. фон Раупах, неоднократно встречавшийся с Газенкампфом по делам службы, поясняет, что он «не отягчал своей совести такими казнями, которые, в силу тяжести совершенных преступлений, не являлись бы неизбежными»⁴.

Но даже относительная гуманность Газенкампфа вызвала резкое неприятие Столыпина. К тому же премьер вообще считал генерала источником либеральных настроений среди офицеров столичного округа⁹⁶⁶.

27 января 1908 г. Столыпин написал письмо великому князю Николаю Николаевичу, где вначале высказывает мысль, что такая мера, как предание военному суду преступников, уличенных «в нападениях на должностных лиц, чинов полиции и войск и в тягчайших посягательствах на жизнь и имущество обывателей», «достигает своей цели лишь при неуклонном проведении ее по всей строгости закона (читай – смертной казни. – Г. К.)...»

И продолжает: «Всякое в этом отношении колебание <...> подрывает необходимую для подавления проявлений еще не прекратившейся смуты уверенность в безусловной целесообразности этого мероприятия, так как допущенная в одних случаях снисходительность – в других может порождать мысль о неуместности строгой кары...»

Далее Столыпин пишет самое главное: правительство поставлено в затруднительное положение тем, что Газенкампф часто смягчает осужденным следуемое «по закону наказание», т. е. виселицу⁹⁶⁷. Премьер ставит в вину генералу тот факт, что после казни 18 октября 1907 г. Е. П. Рогозинниковой тот утвердил лишь один смертный приговор, в остальных же девятнадцати случаях казнь была заменена другими наказаниями. И при этом лишь в тринадцати из этих эпизодов имелось ходатайство Петербургского военно-окружного суда о смягчении приговора⁹⁶⁸.

Великий князь потребовал у Газенкампфа письменного ответа для передачи Столыпину. Генерал в уже упомянутом выше послании написал следующее:

1) Петербургский военно-окружной суд беспощаден и строг, и если он просит о замене казни другим наказанием, то ему – Газенкампфу – не нужно оправдываться в том, что эти просьбы уважены;

2) два лица, совершивших грабеж, помилованы генералом ввиду их «чистосердечного признания и отсутствия кровопролития»;

3) еще двум, тоже виновным в грабеже, казнь заменена каторжными работами вследствие того, что крови пролито не было;

Генерал также добавил, что ни в одном из этих преступлений не имелось какой-либо политической подкладки⁹⁶⁹.

Столыпина не удовлетворили объяснения Газенкампфа. Наведя дополнительные справки, премьер 10 февраля 1908 г. обратился к Николаю Николаевичу с новым письмом. В нем заявлялось:

1) Генерал не имеет права устраняться от ответственности за замену смертных приговоров, если таковая последовала по ходатайствам военно-окружного суда. Он должен контролировать деятельность военно-судебных учреждений и не относиться к их просьбам формально⁹⁷⁰.

2) Недопустимо милосердие к участникам грабежей: «Грабительство и разбой <...> должны быть уничтожены беспощадно, и ввиду этого никакое снисхождение к деятелям такого рода <...> не должно иметь места».

Свои размышления по этому поводу Столыпин закончил такой фразой:

«Исходу этих дел я не могу не придать особого значения, опасаясь деморализующего влияния слабости репрессии именно в этих случаях на чинов полиции, нравственная поддержка коих при несении ими столь тяжелой в настоящее время службы является прямой обязанностью правительства».

На полях документа сохранились ответы Газенкампфа на три из четырех обвинений Столыпина, предназначенные, скорее всего, для великого князя.

По первому обвинению: «Я вполне ясно высказал, что считаю долгом вникать в каждое дело, следов[ательно], относиться к приговорам и ходатайствам суда не формально»⁹⁷².

По третьему обвинению, о деле Резцова: «Выяснилось, что Резцов ранил городового неумышленно, не нападал на него, а только отстреливался, не целясь, когда спасался бегством. Выяснилось также, что Резцов к революционной организации не принадлежал»; о делах остальных лиц, которым были заменены смертные приговоры: «И на это были вполне уважительные причины, не говоря уже о полном раскаянии виновных и отсутствии кровопролития».

По четвертому обвинению: «Были серьезные уважительные причины. Достат[очно] сказать, что на суде выяснилось, что убийцей был неразысканный брат Яна Пальма, а не он»⁹⁷³.

Со вторым обвинением Газенкампф спорить не стал, вероятно, полагая, что он всё сказал на этот счет еще в письме от 4 февраля.

Позиция Столыпина предельно ясна: если смертные приговоры не утверждаются – это плохо, если утверждаются – хорошо. Обстоятельства преступления, реальная вина или невиновность подсудимого и даже наличие жертв – всё это не играло для премьера никакой роли. Вот уж кто подходил к делу формально! А ведь речь шла о жизни и смерти конкретных людей.

Добиться отставки Газенкампфа или устранения его от курирования военного правосудия на территории Петербургского военного округа Столыпин не смог. Здесь он потерпел поражение, спасшее от виселицы многих людей.

* * *

Подводя итоги темы «Столыпин и смертная казнь», мы выражаем полную солидарность со словами, написанными спустя

две недели после кончины премьера – 20 сентября 1911 г. Их автором был П. Б. Струве – полу-либерал, полу-консерватор, далекий уже тогда от какого-либо сочувствия революции. Он, признавая целый ряд достоинств Столыпина, отметил тем не менее, что тот не был способен оздоровить государство моральными средствами. И в подтверждение своей мысли добавил: «Это сказалось в его, на мой взгляд, чисто патологическом равнодушии или, если угодно, пристрастии к смертной казни. Тут было не только теоретическое убеждение и боевой азарт, тут было что-то органически-нездоровое, загадочно болезненное и, в сущности, весьма далекое от настоящей реальной политики»⁹⁷⁴.

Замечательно писал Струве в 1911 г. Жаль только, что впоследствии его точка зрения изменилась и в 1926 г. его уже нисколько не смущал премьер, «при помощи Ф. В. Дубасова и других людей того же типа жестокой и властной рукой подавляющий революцию». Находясь в эмиграции, Струве видел идеал в народном представительстве, «над которым будет витать столыпинский дух охранения и творчества»⁹⁷⁵. Легко забыл он о том, во что выливалось подобное «охранение», – о пролитой Столыпиным крови, о виселицах, расстрелах, страданиях родственников и друзей погибших. Тем, кто хочет представить себе реальный облик столыпинского «охранения и творчества», лучше всего почитать превосходную статью В. Г. Короленко о смертных казнях, ставших при Столыпине «бытовым явлением»⁹⁷⁶. Она написана в 1910 г., но запечатленные там кошмары поражают воображение и сегодня – даже после всех ужасов тоталитарных режимов XX века.

Картину остальных репрессивных мер премьера лаконично и ярко обрисовал единомышленник Струве А. С. Изгоев; «...В провинции печать оказалась отданной всецело беспредельному произволу администрации <...> Общественные организации, просветительные общества, профессиональные союзы гибли одно за другим <...> Аресты, обыски, высылки были повседневным явлением»⁹⁷⁷.

То, что всё это действительно было «нормою жизни», свидетельствует и Маклаков. Он же упоминает про жестокие побои, истязания и пытки в местах заключения⁹⁷⁸. Об этом отчасти будет рассказано в последующих разделах нашего исследования.

Столыпина, как уже писалось, считают воплощением прямоты и честности. Скажем несколько слов, как всё обстояло на самом деле.

В своей речи во II Думе 6 марта 1907 г. Столыпин, как и ранее в правительственном сообщении от 24 августа 1906 г., анонсировал множество либеральных начинаний и реформ. Здесь были: правовое государство, свобода совести, неприкосновенность личности и жилища, тайна личной переписки, судебные преобразования в виде допущения защитника к предварительному следствию, введения состязательного начала в обряде предания суду, установления институтов условного осуждения и условного досрочного освобождения⁹⁷⁹.

Всё это, казалось бы, очень хорошо, но, во-первых, ничего из предложенного – кроме института условного досрочного освобождения – не воплотилось в жизнь⁹⁸⁰. А во-вторых, возникает резонный вопрос: как весь этот провозглашенный, хотя и не осуществленный либерализм сочетался с практикой военно-полевых и военно-окружных судов, бесчисленными смертными казнями по их приговорам, повседневными арестами, обысками, высылками, избиениями в тюрьмах и т. п.?

★★★

В завершение приведем две цитаты из Льва Толстого. Первая из них напрямую касается оценки личности Столыпина и сделана в неотправленном письме к премьеру от 30 августа 1909 г.: «...По теперешней Вашей деятельности Вы уже заслужили ту ужасную славу, при которой всегда, покуда будет история, имя Ваше будет повторяться как образец грубости, жестокости и лжи»⁹⁸¹.

Вторая цитата – дневниковая запись Толстого от 4 марта 1857 г. Она не имеет никакого отношения к Столыпину, который

даже не появился еще на свет, но как будто специально относится к нашему времени, когда он стал кумиром и национальным героем.

Посетив гробницу Наполеона в Доме инвалидов в Париже, Толстой написал: «Обоготворение злодея ужасно»⁹⁸².

Попытки выслеживания П. А. Столыпина

Трауберг собрал отряд на совещание. Он сказал, что выполнить поручение ЦК будет очень сложно, и добавил: «Одно мы твердо знаем <...> – это необходимость для Столыпина выезжать в Царское Село к царю для докладов. Из этого обстоятельства и будем исходить при налаживании слежки».

Затем Трауберг предложил следующий план. Одна группа боевиков ведет свое наблюдение в районе Зимнего дворца (где проживал премьер), а вторая снимает квартиру или несколько комнат в доме, окна которого выходят на подъезд Царскосельского (ныне – Витебского) вокзала. Если удастся установить время поездок Столыпина на вокзал, то это чрезвычайно упростит подготовку покушения. Если же выяснится, что премьер ездит к императору другим путем, то придется вырабатывать новую диспозицию.

Всё было сделано так, как намечал Карл. Однако ситуация складывалась для ЛБО неудачно. Первая группа, едва приступив к слежке около Зимнего дворца, была вынуждена уйти оттуда: там оказалось слишком много охранников. Ее перевели вести наблюдение на самом вокзале. Вторая группа сняла комнаты в удобном для обзора месте. В каждой из них находились по два человека, которые, периодически меняясь, следили за дорогой. Прошло десять дней, но никто из них не видел выездов Столыпина⁹⁸³.

Члены отряда порядком устали и, как и в деле Павлова, подозревали ЦК ПСР в том, что тот опять намеренно поставил перед ними практически невыполнимую задачу. Впрочем, такого отчаяния, как тогда, всё же не было, ибо все верили в способность Трауберга найти выход из самого затруднительного положения⁹⁸⁴.

Фельдмана немедленно снять комнату вблизи Царскосельской железной дороги, куда должен прийти состоящий в ПСР солдат-железнодорожник из бригады, обслуживающей вокзал. Назначенный пароль для начала разговора: «Привет от Ивана Ивановича!» – «Он мой друг»⁹⁸⁵.

Фельдман поселился в комнате на Рузовской улице. Через несколько дней явился тот солдат, о котором говорил Карл. После обмена паролями завязалась беседа. Железнодорожник рассказал, что ему всегда известно время отбытия специальных поездов в Царское Село. За два часа до этого в их бригаду поступает предписание подготовить состав из двух вагонов и паровоза. Но к паровозу, приготовляемому для Столыпина – в отличие от других, – неизменно прицепляется лишь один вагон.

Далее солдат поведал, что премьер уже давно не ездит к царю с платформы Царскосельского вокзала, а либо проходит через одну из калиток в заборе, окружающем вокзал, либо доезжает в автомобиле по Лиговской улице до места в открытом поле, где его ожидает поезд. Регулярности в поездках Столыпина к императору нет. Для того чтобы оперативно передать в ЛБО информацию о выезде премьера, железнодорожник должен иметь возможность в любой момент видеть Фельдмана. Последний тут же заверил солдата, что начиная со следующего дня не будет выходить из своей квартиры ни на минуту.

В тот же день на собрании отряда в общежитии Политехнического института Фельдман сообщил Траубергу и всем боевикам о рассказе железнодорожника. Трауберг тут же предложил новый план. Он состоял из следующих пунктов:

1) Как только Фельдман получает от солдата известие о предстоящей через два часа поездке Столыпина, он немедленно извещает об этом членов ЛБО. В ожидании этого все они должны постоянно находиться в своих квартирах.

2) После этого боевики распределяются по двум группам. Меньшая из них сосредотачивает свое внимание на калитках забора, окружающего вокзал, причем из-за возможного наличия сотрудников полиции следует прогуливаться там с непринужденным видом. Более значительная группа ведет наблюдение на Лиговской улице.

3) При уходе на место действия оружие с собой не берется, ибо пока речь идет лишь о разведке.

Спустя шесть дней к Фельдману явился железнодорожник и передал, что поезд премьера скоро поедет в Царское Село. За полчаса до его отправления члены ЛБО начали наблюдение. Группа, следившая за калитками у вокзала, сразу же наткнулась на множество агентов охранки. Стало ясно, что они ждут Столыпина. Все боевики, выполняя указание Карла, шли деловой походкой на большом расстоянии друг от друга и так же уходили обратно. Приблизиться к премьеру у вокзала не представлялось возможным, тем более что было непонятно, через какую калитку он пройдет⁹⁸⁷.

Спустя неделю ситуация повторилась. А вот на третьей неделе, приблизительно 20 января, Столыпин решил-таки ехать по Лиговской улице. Собравшиеся там члены ЛБО находились, как и было условлено, далеко друг от друга. Минут за пятнадцать до назначенного времени дорога стала наполняться полицейскими служителями, которые, как выразился Фельдман, «словно в какой-то сказочной феерии выходили из переулков и закоулков». Затем боевики услышали звуки приближающихся машин. Фельдман свидетельствует: «Я оглянулся и увидел, как издали с бешеной скоростью направляются в нашу сторону три автомобиля с сильными прожекторами, широко освещающими улицу. Первый и третий автомобили были набиты агентами охранки, а в среднем сидел Столыпин»⁹⁸⁸.

У членов ЛБО, наблюдавших эту картину, появилась непоколебимая уверенность, что премьер не уйдет из их рук. Трауберг решил, что достаточно еще двух наблюдений на Лиговской улице, чтобы попытаться устроить покушение. Решено было на днях собрать отряд, конкретизировать план, приготовить снаряды и выбрать участников. Фельдман продолжал постоянно находиться в своем жилище. Солдат еще один раз приходил к нему, чтобы известить о предстоящем выезде Столыпина, но на этот раз тот уехал через калитку на вокзале. Однако боевики не отчаивались, будучи убеждены, что он еще не раз проедет по удобному для них маршруту⁹⁸⁹.

Но внезапно ситуация резко изменилась к худшему для ЛБО. К Фельдману пришел Трауберг и сообщил, что только что получил указание устроить встречу представителей ЦК и ЛБО

на следующий день в четыре часа. Цель свидания – передача отряду касающегося его постановления.

У Карла именно на этот час была назначена важная встреча, поэтому он попросил Фельдмана сходить на явку в ЦК⁹⁹⁰.

Фельдман пишет, что, придя в назначенное место, он застал там члена ЦБО В. М. Сулятицкого – того самого вольноопределяющегося 57-го Литовского полка, который лично вывел Савинкова из Севастопольской тюрьмы в ночь с 15 на 16 июля 1906 г. Сугубо официальным тоном Сулятицкий объявил: ЦК поручил ему довести до сведения ЛБО, что подготовка покушения на премьер-министра изымается из ведения отряда, а все связи и наработки должны быть как можно скорее переданы в ЦБО. А перед ЛБО ставится другая задача – организовать убийство командира 3-го армейского корпуса (у Фельдмана ошибочно – командующего войсками Виленского военного округа) генерал-лейтенанта П. К. фон Ренненкампфа.

После этих слов наступило длительное и мучительное молчание. Собравшись с духом, Фельдман спросил: «Знает ли Центральный комитет, в какой стадии находится у нашей боевой организации дело Столыпина?»

Сулятицкий ответил: «Не знаю».

Фельдман нервно воскликнул: «А если мы не подчинимся этому крайне вредному и недопустимому решению Центрального комитета?»

На это Сулятицкий сказал: «Это ваше дело».

Уходя со встречи, Фельдман заявил Сулятицкому, что отряд примет все меры к тому, чтобы объявленное им постановление было отменено⁹⁹¹.

Тут надо внести некоторые уточнения. Сулятицкий был арестован в Петербурге 21 января 1907 г. под именем мещанина Т. С. Гронского⁹⁹². Между тем, если следовать Фельдману, описанное свидание состоялось позднее. Значит, либо мемуарист сильно затянул события, развивавшиеся более стремительно, либо он имел встречу не с Сулятицким, а с каким-то другим человеком, представлявшим ЦК. Второй вариант кажется нам более вероятным.

Как бы то ни было, Фельдман в этот же день вечером пришел на собрание ЛБО и поведал членам отряда о своем разговоре с эмиссаром ЦК. Его сообщение потрясло присутствующих. Потом начался обмен мнениями. Наибольшую поддержку получило следующее предложение: требовать от ЦК отмены принятого постановления, а в случае отказа – просить отсрочить его хотя бы на две недели, чтобы успеть довести до конца дело Столыпина. Альтернатива – роспуск ЛБО.

Трауберг, выслушав своих товарищей, во многом согласился с ними, но добавил, что, как ни тяжело бросать хорошо надаженную работу, надо думать и о партийной дисциплине. В окончательном варианте обращения ЛБО в ЦК осталась только первая часть предложений боевиков, а о возможном расформировании отряда речь уже не шла.

Эсеровский ЦК не пересмотрел своего решения и не согласился пойти на уступки. Карл вынужден был передать все имеющиеся у него связи по данному делу в ЦБО⁹⁹³.

Глава этой группы Л. И. Зильберберг, подобно Траубергу, пользовался сведениями сочувствующих эсерам лиц из разных учреждений. У него имелся свой человек среди низших служащих Зимнего дворца, который готов был дать условный сигнал в момент, когда премьер выйдет на прогулку. Поэтому всерьез рассматривался план нападения на Столыпина в саду дворца, куда должны были проникнуть члены ЦБО⁹⁹⁴.

Возможно, это же лицо или кто-то другой иногда сообщал Зильбербергу сроки выезда премьера в Царское Село и приезда его обратно. В одном из таких случаев наблюдатели из отряда расположились на улицах возле Зимнего дворца и видели отъезжающие автомобиль и карету, но понять, где именно находился Столыпин, не смогли⁹⁹⁵. В какой-то из январских дней, получив известие о предстоящем возвращении премьера в Зимний дворец, группа даже предприняла попытку покушения. Двое боевиков – Никитенко и бывший член ЛБО Б. С. Синявский – с двумя бомбами ждали Столыпина на Обводном канале. Однако информация оказалась ложной, и премьер мимо них не проехал⁹⁹⁶.

Зильберберг был арестован 9 февраля 1907 г.⁹⁹⁷ После этого ЦБО возглавил Никитенко. Организация существовала еще почти два месяца – вплоть до арестов многих ее членов (включая лидера) 31 марта 1907 г.⁹⁹⁸ Никаких покушений на Столыпина за это время не произошло.

Таким образом, ЦБО в меньшей степени продвинулся к успеху, нежели ЛБО. Весьма вероятно, что, если бы эсеровский ЦК не отнял это дело у ЛБО, Столыпин не дожил бы до открытия II Государственной Думы 20 февраля 1907 г.

2.4. Подготовка покушения на генерала П. К. Ренненкампфа

Ренненкампф был приговорен ПСР к смерти как руководитель карательной экспедиции в Забайкальской области в январе-апреле 1906 г., когда по приговору учрежденного им Временного военного суда было казнено 18 и отправлено на каторгу или в тюрьму 93 человека, абсолютное большинство которых не было боевиками и не действовало с оружием в руках¹. Еще 30 октября 1906 г. в Иркутске эсер Н. В. Коршун бросил в Ренненкампфа бомбу, которая не разорвалась. На следующий день – 31 октября – Коршун по приговору военно-полевого суда был казнен на виселице⁹⁹⁹.

Историю подготовки покушения на Ренненкампфа подробно рассказывает Калашников, и хотя его сведения не дублируются никакими другими источниками, нет оснований сомневаться в достоверности основной канвы его изложения.

ЛБО в первой декаде февраля 1907 г.¹⁰⁰⁰ узнает, что Ренненкампф на днях приезжает на поезде в Петербург для доклада

Николаю II. Лев Синегуб предлагает следующий план: несколько членов отряда из сибиряков поодиночке приходят в этот момент на Николаевский вокзал и, приблизившись к Ренненкампфу с трех сторон, берут его в кольцо. Генерал будет застрелен кем-либо из них. А потом боевики, взорвав надетые на них пояса с динамитом, уничтожат его офицеров и адъютантов: взрывчатки должно хватить, чтобы начисто снести всё в радиусе пятнадцати шагов¹⁰⁰¹. Участие сибиряков в этом акте носило принципиальный характер: они должны были продемонстрировать всему миру, что Сибирь не сломлена.

Анализируя спустя тридцать лет события тех дней, Калашников пишет: «Что за фантастическая вещь – верить, что у тебя есть право убивать другое человеческое существо, что всякое преступление позволительно, если оно совершается во благо всех людей! Я был настолько убежден в своем моральном долге уничтожать слуг царя, что всякое иное соображение о добре и зле отметалось напрочь. Правда была на нашей стороне. Если она выторговывает у нас наши жизни в обмен на жизни врагов, значит, это единственно разумно и прекрасно».

Мемуарист продолжает: «Как растение, встретившись с препятствием на пути своего роста, совершает изгиб, так и мы были искажены странными обстоятельствами своей эпохи. Наша доброта приняла форму изобретения методов уничтожения тех, кого мы ненавидели так, что мир запомнит нас как символ мести. Смерть за смерть! Как иначе объяснить предложение Жоржа (кличка Синегуба в ЛБО. – Г. К.) – добрейшего из нас – взорвать троих товарищей, только чтобы убить генерала Ренненкампфа? Этот план не вызвал ни единого возражения. Напротив, его горячо одобрили, и эстет Жорж получил большое почтение за то, что его придумал»¹⁰⁰².

Трауберг, однако, вносит в план некоторые поправки, делающие возможным благополучный уход одного или двух исполни-

поскольку: 1) Ренненкампф в это время находился в Сибири и не получал еще никакого назначения в европейской части России; 2) названные Калашниковым участники дела не могли заниматься им в ноябре: Фельдман был всецело занят подготовкой террористических актов против Дубасова и Павлова, а Синегуб и Измайлов еще не входили в ЛБО.

телей. Боевиками были утверждены – конечно, с их полного согласия – Калашников, Фельдман и Измайлов¹⁰⁰³.

Наконец от одного эсера, работавшего телеграфистом на железной дороге, поступила информация, что поезд Ренненкампфа придет в тот же день в 23 часа¹⁰⁰⁴.

В 20 часов в петербургской квартире, где жил Калашников, собрались все участники дела, а также Трауберг и Велтистов. Последний надел на боевиков пояса с динамитом. Всё было просто, кроме разве что некоторой театральной бравады при прощальном рукопожатии. Впрочем, Калашников отметил, что «лицо Карла, обычно такое суровое, выражало внутреннюю боль. Его глаза были очень нежны, когда он давал нам последние наставления».

Трауберг сказал следующее: «Помните, товарищи, что на вокзале вы должны держаться подальше друг от друга. Даже не смотрите друг на друга, но в то же время координируйте между собой все свои движения. Сосредоточьте свое внимание на Сергее (Калашникове. – Г. К.) и генерале. Сергей идет первый. Если он достигает успеха, вы вдвоем уходите прочь; если нет, вторым идет Дмитрий (Фельдман. – Г. К.), а если терпит неудачу и он, тогда Измайлов. Генерал не должен вырваться из кольца смерти, и ничто не должно воспрепятствовать вам исполнить свой долг. <...> Я буду на вокзале, возле вас»¹⁰⁰⁵.