Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 46 страниц)

«Напрасно вы меня держите, воображая, что от этого бомба не может взорваться <...> устройство моего снаряда таково, что мне достаточно было бы встряхнуться или сделать известное телодвижение, чтобы он взорвался. Сила моего снаряда такова, что от взрыва его пострадали бы не только все мы <...> но и весь этот дом взлетел бы на воздух. Но у меня нет намерения губить вас, так как не для вас приготовлен снаряд>^2.

Бомбу с большими предосторожностями сняли с пояса террориста.

Стуре при попытке задержания бросилась бежать. Когда агент Е. П. Павлов стал ее догонять, она выхватила браунинг и выстрелила в него. Пуля пробила его пальто с правой стороны груди и разорвала рукав, не причинив повреждений. Стуре была схвачена Павловым и еще двумя подбежавшими полицейскими. Когда ее сажали в сани, она громко крикнула: «Да здравствует революция, да здравствует республика!»²¹⁹⁸ А уже в участке заметила: «...Меня, конечно, повесят <...> ну что ж, я готова умереть»²¹⁹⁹.

Лебедеву арестовали на углу Екатерингофского проспекта и Садовой улицы. Городовой Н. А. Тюрин и один из филеров повели террористку в 4-й участок Спасской полицейской части. При этом они держали ее за руки, но не догадались обыскать. Когда вся эта кампания подошла к дверям участка, городовой на мгновение отпустил правую руку Лебедевой, чтобы позвонить. Она в тот же миг выхватила из кармана платья браунинг и выстрелила в Тюрина, ранив его в голову. Филер и не растерявшийся городовой стали отнимать у нее оружие. Она еще дважды стреляла, однако ни в кого не попала. Лебедеву скрутили, а Тюрин был отправлен в госпиталь. Рана его оказалась поверхностной и не опасной: пуля не задела костей черепа и не повредила мозг.

Смирнова задерживали между 7-й и 8-й линиями Васильевского острова. Хотя его сразу схватили за руки, он сумел достать браунинг и начал стрелять в полицейских, выпустив не менее пяти пуль. Два агента охранного отделения, Н. Н. Пучков и Н. П. Сергеев, были легко ранены: первый – в кисть левой руки, а второй – в область правой щеки и правой половины шеи, но при этом без повреждения жизненно важных органов. Совместными усилиями четырех филеров Смирнова обезоружили. По дороге в участок он произнес: «Как вы нас не давите, – всех не передавите, нас много»²²⁰⁰.

Константинова, Николаева и Янчевскую арестовали в тот же день на различных улицах города без каких-либо осложнений.

Задержанных сперва отправили в различные полицейские участки, а к вечеру отвезли в тюрьму при Петербургском охранном отделении. Впоследствии на заседании Петербургского военно-окружного суда 14 февраля 1908 г. Баранов и Лебедева заявляли, что их – а также Смирнова – в охранке били²²⁰¹. Учитывая нравы этого ведомства, мы вполне допускаем, что так оно и было. 8 февраля всех боевиков перевели в Трубецкой бастион Петропавловской крепости²²⁰².

Эксперты исследовали все отобранные у членов ЛБО разрывные снаряды на предмет их поражающей мощи. Бомбы Лебединцева, Распутиной и Синегуба обладали очень большой взрывчатой силой и могли нанести поражения осколками и газами на расстоянии до 40 шагов. Такой же мощной была и граната, обнаруженная в квартире Смирнова²²⁰³. Щегловитов и Николай Николаевич при покушении имели бы мало шансов остаться в живых.

В эти дни в Трубецком бастионе ожидал суда по делу о покушении на А. Ф. Редигера Моисей Фельдман. 8 февраля его сосед простучал ему, что в нижнем этаже топят печь и это, по-видимому, означает, что скоро в крепость прибудут новые заключенные. Фельдман с нетерпением ожидал вечера, надеясь, что кого-нибудь из них посадят в соседнюю с ним камеру. Так и вышло.

Немного подождав, Фельдман с помощью стука спросил:

– Кто?

Ответом было:

– Стуре.

Их последующий диалог – в изложении Фельдмана – весьма любопытен.

«– Лидия Стуре? – переспросил я, ошеломленный.

– Да, – был ответ. – А вы кто? – спросила Лида.

Я нервно стучу:

– Андрей (кличка Фельдмана в ЛБО. – Г. К.) <...>

– Как мне убедиться, что ты Андрей?

– Во время покушения на Столыпина (подготовки к этому покушению в начале 1907 г. – Г. К.) я засадил тебя и Шуру [Карташёву] в комнате на Гороховой.

– Да. Правильно.

– По какому делу ты арестована?

– По делу Щегловитова. При аресте стреляла в шпика. <...> Арестовано еще много товарищей, но кто именно, пока не знаю.

– Отдохни, родная, – с какой-то болью простучал я»²²⁰⁴.

Фельдман был человеком зрелым, опытным и не имел никаких иллюзий относительно дальнейшей судьбы Стуре. Но смириться с этим у него не было сил: «Я с огромными усилиями добрался до кровати; меня била лихорадка. Сознание, что здесь, рядом, находится близкий и дорогой друг, с которым я так крепко связан был, что эта всегда бодрая, жизнерадостная и светлая Лида будет скоро казнена, – сознание это чуть не сводило меня с ума. Мучительное чувство полнейшего бессилия, потребность что-то немедленно сделать: выбить дверь, разбить окно, на кого-то наброситься, кого-то спасти от гибели <...> Но пришлось взять себя в руки: ведь малейшая активность с моей стороны, и меня разлучат с моей невидимой соседкой, с товарищем, дни, а может быть, и часы которого уже сочтены»²²⁰⁵.

Властям повезло дважды. Во-первых, из-за предательства Азефа и профессионализма подчиненных Герасимова все члены отряда были задержаны, да еще с бесспорными уликами – снарядами, браунингами и т.п. Во-вторых, и это было уже совсем непредсказуемым везением, Константинов на второй день после ареста – 9 февраля – дал откровенные показания, рассказав абсолютно всё, что видел и знал²²⁰⁶. Это существенно усилило позиции обвинения на будущем процессе.

Никто больше из боевиков не откровенничал с полицией. Их допросы проводились 9 февраля. Лебедева, отказавшись назвать свою настоящую фамилию, признала себя членом ЛБО и подтвердила свою готовность убить Щегловитова и Николая Николаевича (от заявления о покушении на великого князя она, как мы уже писали, откажется на суде). Распутина и Синегуб также

засвидетельствовали членство в отряде, признав, однако, участие в покушении лишь на министра юстиции. Лебединцев, Стуре и Смирнов, объявив себя членами ЛБО, отказались от показаний. Баранов не стал отвечать ни на какие вопросы следствия. Янчев-ская и Николаев свое присутствие в отряде отрицали, а связи с Барановым объясняли причинами, не имеющими отношения к революции²²⁰⁷.

Стуре, предполагавшая вначале, что ее непременно повесят, немного успокоилась и настроилась на более оптимистичный лад. В письме к матери от 11 февраля она так описала тюремный быт и собственное настроение:

«Я сижу в крепости, это слово наводит на вас ужас, не бойтесь – крепостной режим гораздо лучше тюремного. Кормят довольно хорошо, не хуже, чем в [Елизаветинском женском] институте <...> Прогулки раз в день 10 минут. Камера большая, почти совсем пустая: посреди стоит кровать, привинченная к стене, около нее стол, также неподвижно укрепленный, около двери направо от кровати туалетный уголок. Окно маленькое под потолком, выходит на каменную стену, и только в верхний ряд стекла виден клочок серого неба. Часто вспоминаю лучезарную Италию, голубое небо Венеции. Такой переход – летом в Италии, зимой за решеткой – отразился несколько на мне. Мой здоровый аппетит исчез. Надо ко всему привыкать, быть может, долго придется сидеть...»²²⁰⁸

То, что тюремная обстановка была именно такой, какой ее изобразила Стуре, видно из воспоминаний Фельдмана. Трубецкой бастион, наверное, был самой гуманной тюрьмой царской России. Заключенных кормили прекрасным обедом, на ужин часто давали яичницу, водили в баню²²⁰⁹ (смотритель Г. А. Иванишин пишет, что это делалось по субботам²²¹⁰). Но, конечно, для жаждущих свободы и любящих жизнь тюрьма всё равно оставалась тюрьмой, т. е. не самым лучшим местом на свете.

Лебединцев, арестованный как Кальвино, никому не открывал, кто он такой. 12 февраля председатель Петербургского военно-окружного суда генерал-майор П. П. Мухин зашел к нему

в камеру, чтобы вручить копию обвинительного акта. На вопрос Мухина об имени и фамилии он заявил, «что не хочет назвать себя». Когда же Мухин спросил Лебединцева, «знают ли его в итальянском посольстве или консульстве», тот ответил – он не настаивает на том, что действительно является итальянским подданным Кальвино. Лебединцев также добавил, что не желает принимать никакого участия в процессе и отказывается от адвоката²²¹¹.

В отличие от Лебединцева, некоторые другие обвиняемые, в частности Распутина и Стуре, пожелали иметь защитников. Ими стали присяжные поверенные А. А. Леонтьев, А. Т. Земель и Н. Н. Шнитников²²¹². Земель также – по назначению – стал защищать и Лебединцева²²¹³.

Адвокат Распутиной Леонтьев встретился с ней в тюрьме 13 февраля, за день до намеченного суда. Протянув ему руку, Распутина так объяснила свое положение: «Мне защитник, в сущности, не нужен. Жестокий приговор предрешен. Это несомненно. Но я избрала вас защитником, дорогой Александр Александрович, лишь потому, что я вам глубоко доверяю и надеюсь, что вы не откажете передать мой последний привет моим друзьям».

Распутина говорила медленно, спокойным, деловым тоном, как будто ничего не произошло²²¹⁴.

Леонтьев начал задавать ей вопросы по существу дела, но она отвечала вскользь, автоматически и не подыскивая для себя никакого оправдания. У нее даже вырвалось: «Скорей бы кончились все эти формальности...» Тогда адвокат напомнил Распутиной о других подсудимых, в частности о 17-летней Янчевской. Распутина стала умолять защитника добиться исключения Янчевской из процесса: «Она совсем ребенок и попала случайно. Мы не посвящали ее во всю работу. Она многого в этом деле совершенно не знает. <...> Примите все меры к освобождению ее, она должна жить...»

Потом, согласно мемуарам Л. А. Леонтьевой, Распутина заявила: «Всех нас выдал провокатор, мы даже подозреваем – кто.

Охранка предупредила события, вернее, даже сама направила, назначив день и час покушения. Как это у них хорошо организовано». «Голос Распутиной задрожал, она вся съежилась, еще больше побледнела и стала быстро прощаться. Протянутая рука была влажна и холодна, пальцы беспомощно вытянулись»²²¹⁵. Несмотря на неоднократные просьбы, ни на этой, ни на следующих встречах Распутина не назвала фамилию провокатора.

Леонтьева сообщает, что, в отличие от Распутиной, Стуре открыто обвиняла Азефа в выдаче отряда²²¹⁶. Мы с большим сомнением относимся к этим свидетельствам, и вот почему.

Весной 1908 г. член ЦК ПСР А. А. Аргунов по поручению партийного руководства расследовал обстоятельства разгрома ЛБО именно на предмет выяснения возможного предательства со стороны кого-либо из видных эсеров. Он встречался с Земелем, Шнитниковым и, по всей видимости, с Леонтьевым, а также с отдельными защитниками на более позднем суде над Траубергом и оставшимися членами отряда. И никто из адвокатов не говорил об обвинениях в адрес Азефа со стороны подсудимых. Подсудимые по делу «семи повешенных» вообще не намекали на какого-либо конкретного провокатора, хотя сугубо абстрактная мысль о провокации действительно возникала. А некоторые осужденные по процессу Карла подозревали некоего Е. (зятя эсера Г. М. Фриденсона), проживавшего в Мюнхене²²¹⁷.

Так что, по всей видимости, утверждения Стуре об Азефе и слова Распутиной, что «мы даже подозреваем – кто» предатель, являются продуктом более поздних самовнушений мемуаристки, когда роль Азефа уже стала известна. Маловероятно, что защитники в 1908 г. не решились сообщить Аргунову всё, что они слышали от подсудимых.

Нервная и порывистая Стуре перед самым судом вновь предположила, что ее могут приговорить к смертной казни. Не будучи уверена, что ее родители успеют приехать в Петербург для свидания с ней, она утром 14 февраля написала им прощальное письмо. В нем, в частности, были следующие слова:

«Дорогие мои, сейчас будет суд. Я вполне спокойна. Если будет смерть – встречу ее бодро. На всякий случай – прощайте. Мне жаль тебя, мамочка, но исполни мою просьбу – будь сильной, не падай духом. Перенеси свою любовь на Мишуню (племянник Стуре, сын ее старшей сестры. – Г. К.). <...> Передайте сердечный привет всем, кто вспомнит меня <...>

Целую вас всех много раз. Бабушка и Маша (видимо, родственница. – Г. К.), не плачьте. Папа, милый, поддержи их, подскажи, как надо принимать удары жизни. Мишутка, деточка дорогая, ты скоро забудешь свою Лидишку. Целую твою курчавую головку. Не поймешь ты общего горя. Будут еще и в твоей жизни свои радости и горести, а теперь пока спи спокойно»²²¹⁸.

Заседание Петербургского военно-окружного суда над десятью членами ЛБО началось 14 февраля около 12 часов дня. Оно проходило в самом Трубецком бастионе под председательством генерал-майора П. Д. Никифорова²²¹⁹.

Согласно обвинительному акту, всем подсудимым инкриминировались: 1) принадлежность к организации, ставящей целью насильственное ниспровержение власти, 2) покушение на убийство великого князя Николая Николаевича и министра юстиции Щегловитова, не доведенное до конца по обстоятельствам, не зависевшим от воли обвиняемых. Кроме того, Лебедева (она фигурировала в документе под кличкой Казанская, данной филерами), Смирнов и Стуре обвинялись в посягательстве на жизнь представителей полиции при своем задержании²²²⁰.

Лебединцев отказался при опросе подсудимых назвать свою фамилию и указать свой возраст²²²¹. При этом, по свидетельству помощника командующего войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампфа, он говорил на чистом русском языке

«с едва заметным еврейским акцентом»²²²². Есть подтверждение того, что Газенкампф не выдумал и не преувеличил этот факт. Когда Земель обратил внимание председательствующего на то, что среди подвергающихся суду – иностранный подданный, Никифоров довольно грубо ответил: не называющий своего имени Кальвино должен считаться русским подданным хотя бы «из Шклова или Бердичева»²²²³. По-видимому, Лебединцеву был свойствен некоторый одесский акцент, который могли принимать то за еврейский, то за польский. О своем итальянском подданстве он на заседании не упоминал и не поддержал Земеля, когда тот вспомнил об этом²²²⁴.

Лебедева, как и Лебединцев, не пожелала назвать себя на процессе. Затем девять из десяти подсудимых были удалены из зала, и в их отсутствие суд выслушал объяснения Константинова, который полностью подтвердил свои показания на следствии. Потом все обвиняемые были возвращены на заседание и ответили на вопросы судей. Лебединцев, Распутина, Баранов, Лебедева, Синегуб, Стуре и Смирнов признали свое членство в ЛБО и намерение отряда убить Щегловитова, но отрицали замысел устроить покушение на Николая Николаевича (о возможных мотивах такого поведения писалось выше). Николаев и Янчевская отвергали свою принадлежность к ЛБО и какую-либо причастность к делам отряда²²²⁵.

Некоторые конкретные эпизоды, относящиеся к 6-7 февраля, подсудимые объясняли по-своему. Баранов заявил, что, зная о плане убийства министра юстиции, он лично в этом деле участия не принимал и 6 февраля находился около подъезда министерства из любопытства. Стуре сказала, что «она не имела намерения стрелять в городового, а хотела дать сигнальный выстрел вверх <...> но в борьбе рука ее была отклонена, и выстрел последовал в сторону...» Смирнов же объявил, что «стрелял в агентов, принципиально считая это своей обязанностью»²²²⁶.

Почему Баранов и Стуре не захотели брать на себя ответственность за некоторые свои действия? Возможно, это была временная

слабость, ведь при отрицании самых тяжелых обвинений оставалась еще призрачная надежда, что они избегнут смертной казни. А может быть, они просто не желали подыгрывать обвинению.

После этого выступали свидетели обвинения – заведующий наружным наблюдением Петербургского охранного отделения Сельцов и десять агентов полиции, рассказавшие о сношениях подсудимых между собой, отдельных эпизодах наблюдения и вооруженном сопротивлении нескольких боевиков. Вслед за этим допросили девятерых свидетелей защиты, которыми были родственники и знакомые Константинова, Николаева и Янчевской. В их числе находилась и мать Янчевской – Александра Яковлевна, содержавшаяся под стражей. Она так волновалась, что во время переклички свидетелей с ней случилась истерика. Когда ее допрос закончился, Янчевская-старшая попросила разрешения остаться в зале. Несмотря на то что начальник тюрьмы, где она содержалась, дал по телефону свое согласие, конвоир отвез ее обратно²²²⁷.

Затем помощник военного прокурора Петербургского военно-окружного суда полковник Б. В. Шавров произнес короткую, продолжительностью около десяти минут, обвинительную речь. В ней он поддерживал обвинение по всем пунктам обвинительного акта, настаивая на том, что действия ЛБО против великого князя и Щегловитова нужно рассматривать именно как покушение на убийство, а не как приготовление к таковому. Кроме того, Шавров коснулся и нравственного облика подсудимых, заявив, что в их психике отсутствуют какие-либо возвышенные чувства²²²⁸.

Помощник прокурора добавил также: «В этих людях убит инстинкт жизни, и поэтому они не дорожат жизнью других». 15 февраля Распутина в разговоре с Иванишиным так высказалась по поводу этой фразы Шаврова – он напал на верную мысль, но неточно ее выразил: «У нас убит инстинкт смерти, подобно тому как убит он у храброго офицера, идущего в бой»²²²⁹. Думается, что Распутина была ближе к истине, чем Шавров.

Леонтьева со слов мужа передает, что Распутина с особым вниманием слушала, как отвечают на вопросы ее товарищи, не боятся ли они, не дрожат ли их голоса, и торопилась поддержать каждого своим взглядом²²³⁰. На следующий день после

процесса Распутина скажет Иванишину: «...Все наши держатся бодро; из всех нас наиболее экзальтированная – это Стуре, но и она держится хорошо»²²³¹.

Леонтьева также сообщает, что Янчевская, несмотря на неполных 18 лет, хорошо владела собой. По какой-то причине за облегчение ее участи активно ходатайствовал граф Бобринский, представитель фракции правых в III Государственной Думе (неясно, о ком из двух Бобринских идет речь – Алексее Александровиче или Владимире Алексеевиче). Он обещал вынуть Янчевскую из петли, звонил во все концы и, по словам Леонтьевой, даже добился аудиенции у Николая II. В результате Янчевская избежала смертной казни.

Впрочем, в рассказе мемуаристки есть и явные неточности: у нее выходит, что Янчевская была 14 февраля приговорена к смерти, а ночью – перед окончательным утверждением приговора 15 февраля – помилована²²³². Между тем уже в ее первоначальном приговоре фигурировала не казнь, а десять лет каторги²²³³. По всей видимости, Леонтьеву подвела память, и хлопоты Бобринского имели место накануне и во время самого суда.

Вообще, как свидетельствует Леонтьева, «по сухости и жесткости вопросов, по резкости, с которой суд останавливал красноречие защитников, по беспощадности речи прокурора можно было заранее судить о беспощадности приговора»²²³⁴.

Возвращаемся к ходу процесса. Адвокаты, выступая после Шаврова, развивали те же положения, что и подсудимые, отвергая умысел против Николая Николаевича и находя, что Николаев и Янчевская должны быть оправданы. Наиболее ярко говорил Земель – защитник Лебединцева и Стуре. Возражая помощнику прокурора насчет отсутствия у обвиняемых возвышенных чувств, он заявил, «что они действовали, увлеченные страстной любовью к России, понимая пользу своего отечества – быть может, превратно». Взывая к судьям, Земель закончил свою речь словами: «Рука русского офицера не поднимется на женщину»²²³⁵.

В последнем слове все подсудимые, кроме Константинова, ничего нового по сравнению со своими предыдущими

объяснениями не сказали. Константинов же просил пощадить его молодую жизнь, «которой он надеется принести еще много пользы своему отечеству»²²³⁶.

В 8 часов вечера суд удалился на совещание о вынесении приговора. В 9 часов 20 минут возвратившиеся судьи объявили подсудимым свое решение: Лебединцев, Распутина, Баранов, Лебедева, Синегуб, Стуре и Смирнов были приговорены к смертной казни через повешение, Константинов и Николаев – к 15, а Янчевская – к 10 годам каторжных работ²²³⁷. Этот приговор на следующий день еще подлежал конфирмации, т. е. утверждению со стороны Газенкампфа, и оставалась надежда на его смягчение для некоторых лиц.

Все приговоренные к смерти хладнокровно встретили это известие, и лишь одна Стуре не могла смириться с насильственным отнятием своей жизни. Она громко крикнула своим звонким голосом: «Я молода, я жить хочу». Подхваченные эхом, эти слова еще долго слышались под сводами тюрьмы – «точно вопль умирающего в тяжелых пытках» (выражение Леонтьевой)²²³⁸.

Впрочем, эта слабость длилась недолго. Вернувшись в свою камеру, Стуре спокойно простучала Фельдману: «Смерть... Смерть...»

Фельдман, хотя и ожидавший такого исхода, был потрясен: «Я впал в состояние какого-то оцепенения. Тишина мертвая. Временами чувствуешь ощущение могилы. Вдыхаешь запах сырой земли. Смерть... Смерть... Не переставая ни на минуту, я всю ночь скакал по камере»²²³⁹.

15 февраля в 3 часа дня Никифоров объявил подсудимым и защитникам утвержденный Газенкампфом окончательный приговор. Единственным его отличием от первоначального стало уменьшение срока каторги для Янчевской – с 10 до 5 лет²²⁴⁰.

И на сей раз все члены ЛБО, которых ожидала виселица (включая Стуре), выслушали вердикт спокойно, даже с улыбкой,

как будто им сообщили благую весть. Земель обратил на это внимание Иванишина: «Вы видите, что смертная казнь не достигает своей цели, – их лица веселые и радостные».

Вслед за тем осужденные и адвокаты выразили желание подать кассационную жалобу, т. е. обжаловать приговор по формальным основаниям. Никифоров дал им на это два часа²²⁴¹. Документ был действительно подготовлен²²⁴², но мы не будем здесь вдаваться во все связанные с ним юридические тонкости и скажем только, что никаких последствий он, конечно же, не имел.

Главным смыслом этих двухчасовых консультаций было вовсе не составление кассационной жалобы, а общение между собой узников и адвокатов. Иванишин пишет: «...Осужденные с некоторыми защитниками уселись в тесный кружок и оживленно между собой беседовали; раздавался от времени до времени смех, лица оживились, разрумянились, по-видимому, рассказывались подроб[ности] покушения...»

В 5 часов Иванишин прекратил совещание и приказал отвести заключенных в камеры. «Все они начали целоваться друг с другом и с защитниками и прощаться. После этого они стали в круг, крепко схватили друг друга за талию, присоединили к себе защитника Лидии Стуре [Земеля] и начали выдавать по одному для отвода осужденных. Сначала отпустили каторжан, затем по одному других, кольцо всё суживалось и наконец, последнею ушла Стуре, крепко и любовно расцеловавшись со своим защитником, который всё время изображал из себя влюбленного в нее человека, хотя на руке было обручальное кольцо»²²⁴³.

14 февраля в Петербург из Двинска приехали родители Стуре – Август Иванович и Елизавета Николаевна. Леонтьева, видевшая отца Стуре, вспоминала, что на него было тяжело смотреть: он «то старался бодриться, то поддавался безумному отчаянию»²²⁴⁴.

Общее его впечатление Иванишина от родителей Стуре: «...Я встретил двух несчастных старичков, старенького небольшого роста отставн[ого] подполковника и худенькую с длинным личиком старушку мать».

В этот момент за дверью раздался нервный крик Стуре, услышавшей голос матери: «Мама, мама, что же ты не идешь?» Иванишин впустил стариков в комнату – их отделяли от дочери две решетки, между которыми находился он сам. Отец зашатался, и смотритель бастиона приказал подать ему стул; мать устояла на ногах. То, что было дальше, Иванишин так изобразил в своем дневнике:

«„Вот я, видите, какая счастливая и довольная, – воскликнула дочь, – вот, папа, и я военная“. При этом глаза ее горели, лицо разрумянилось <...> она вся была какая-то экзальтированная. Отец со стоном опустился на стул и глухо, беспомощно произнес: „В чем же твое счастье?“ Она начала упрекать отца, какой же он военный, если со слезами не может справиться, матери запретила плакать, погрозила, что если будут слезы, то прекратит свидание. Мать крепилась. Но какое было у нее лицо! Дочь сказала: „Счастье мое состоит в том, что [что] я хотела, то и сделала, хотя и ничего не успела сделать“. Старички простонали: „Какое же тут счастье!“»²²⁴⁷

Смотритель продолжает:

«„Разбила ты нашу жизнь, Лида, окончательно разбила“, – простонал отец. „Да что ее разбивать! Вы уже старенькие, пора вам и умирать“. Мать сказала дочери: „Да, скоро, скоро и я уйду за тобой“. – „Ну, вот и хорошо, мы с тобою и встретимся“. – „Да как же мы встретимся? Я верующая, а ты нет“. – «Ну, всё равно, – ответила дочь. – Вы еще будете... пусть вам будет утешением племянник <...> вы находите его феноменом. Таким же феноменом, каким находили и меня. Знаете, – сказала она неожиданно, – я пробовала руками кожу на своей шее и связки; такая она тоненькая

и нежная; затянут веревкой, хрустнут связки и конец“. <...> Свидание кончилось, на него я дал времени полчаса и разрешил поцеловать в окно в решетке»²²⁴⁸.

Непонятную жестокость Стуре по отношению к родителям, проявленную в этом эпизоде, можно извинить тем, что после утверждения смертного приговора она, вероятно, находилась в таком возбужденном состоянии, что вообще не понимала, что говорит и как ее слово отзовется.

Во время второго свидания – 16 февраля – Стуре вышла к отцу и матери уже другая – утомленная и с упавшим голосом, без всякой экзальтации. Она делала последние распоряжения о своих вещах и книгах. И почти что по-детски пожаловалась: «Как мне ужасно хочется шоколаду, но мне не на что купить»²²⁴⁹.

В этот же день Стуре виделась и со своим адвокатом – Зе-мелем²²⁵⁰. По свидетельству Леонтьевой, она постоянно доказывала «всю несправедливость и нецелесообразность казни». Утверждала, в частности: «На мое место явятся сотни и тысячи других, которые окончат начатое дело. Гибель самодержавия неизбежна»²²⁵¹.

15 февраля состоялась встреча Синегуба со своей тетей – В. В. Чемодановой (сестрой матери). Это свидание было, по выражению Иванишина, «самое спокойное, точно не перед смертью»²²⁵².

Неизвестно, виделся ли с кем-нибудь из родных Баранов. Его племянница И. В. Райло поведала нам весной 2007 г., что с ним встречалась мать – Юлия Ивановна. Отец – Гавриил Петрович – отказался прощаться с сыном. Однако в архивном деле, посвященном отряду под руководством Лебединцева²²⁵³, нет никаких упоминаний о свидании Баранова с матерью, поэтому вопрос, насколько точны сведения Райло, остается открытым.

«Дорогая Катя!

Посылаю через тебя свой последний привет всем близким. Когда вы получите и прочтете это письмо, меня уже не будет

в живых. Жаль, что после долгой разлуки мне приходится давать о себе такое тяжелое для вас известие, но это уже не моя вина.

Прощайте, мои дорогие, не плачьте, не горюйте, а главное, не осуждайте меня. Утешьте маму и папу. Крепко целую всех. Сергей»²²⁵⁴.

Из этого послания видно, что, по крайней мере к моменту его написания, никаких встреч ни с кем из родных у Баранова не было.

Лебедева, так и не назвавшая свое подлинное имя, еще до суда – 11 февраля – написала три письма, которые просила отослать родным, когда будет установлена ее личность²²⁵⁵.

Первое послание – к родителям:

«Дорогие, милые старички, не огорчайтесь, если узнаете, что я покончила свое земное существование. Ведь рано или поздно мы все умрем! Что из того, что я молода? Разве мало умирают молодых? Я не боюсь смерти, дорогие!

Одно мучит меня, что на земле так много, много горя и совсем ненужных страданий, и уничтожить их трудно.

Прощайте, я не подписываюсь, надеясь, что вы не узнаете о моей смерти и не получите письма, но если получите, то узнаете хитрую лисичку, вашу непослушную дочь.

Вспомните, к[а]к часто смерть мучила мою жизнь, но теперь я в ее руках и ничего не сделаю, чтоб вырываться.

Мамуся, ты помнишь, к[а]к я бегала по длинной веревке, так к[а]к меня ничем укротить было нельзя, и я рвалась к дикому табуну; я и теперь такая же.

Прощайте, дорогие, прощайте, поймите меня и не вините за те муки, какие я доставила вам»²²⁵⁶.

Второе письмо – к братьям:

«Ну, маленькие каннибальчики, пишу вам. Желаю вам всего лучшего. Иногда вспоминайте свою сестру. По правде сказать, была я хорошая сестра и товарищ, так к[а]к вы доверяли мне больше, чем маме»²²⁵⁷.

Третье послание – к неназванным друзьям:

«Дорогие черти, я уверена, что меня казнят, и потому могу сказать „finita la comedia“, вам же от всей души желаю „жить и веселиться, полной чашей радость пить“.

Последний привет всем моим знакомым. Вот я так и сложила свою буйную головушку»²²⁵⁸.

Анна Распутина, согласно мемуарам Леонтьевой, имела 16 февраля свидание со своим адвокатом. Он принес ей красную розу. «Распутина встретила Александра Александровича (Леонтьева. – Г. К.) молча, совершенно отрешенная от жизни, но роза вывела ее из оцепенения. Она жадно вдыхала в себя нежный аромат и крепко прижала ее к груди. Два опавших лепестка упали ей на руку, точно две капли крови. Она вздрогнула, но сейчас же начала спокойно передавать Александру Александровичу поручения – привет матери, ряд заветов и поручений Н. В. Мешкову и другим друзьям. <...> При воспоминании о матери, которая была далеко <...> на глазах Распутиной блеснули слёзы». Про дочерей она ничего не говорила – вероятно, это было для нее слишком болезненно.

Настал момент прощания. Распутина встала, вплотную подошла к защитнику и крепко поцеловала его, сказав: «Прощайте. <...> Оставьте меня одну, мне надо успокоиться». Она вынула из волос роговую пряжку, служившую заколкой, и отдала адвокату со словами: «Передайте вашей жене на память». Леонтьева носила эту пряжку вплоть до революционных событий 1917 г., после чего отдала ее в Музей революции в Петрограде²²⁵⁹.

Из них до нас дошло только одно послание – дочерям Кате и Наташе. Приведем из него наиболее существенные места:

«Мои дорогие птички!

Ваша мама обнимает и целует вас крепко-крепко. Не забывайте меня. Мне так хочется почувствовать на своей шее ваши маленькие ручки и услышать ваши голоса, зовущие меня таким приятным именем – мама, но мне никак нельзя приехать теперь к вам. Катюшечка, учись, моя дочурка. Научись поскорее писать и читать письменные буквы, чтобы мы с тобой могли переписываться. <...>

Ребятишки вы мои родные! Я так и вижу, как вы скачете по платформе в ожидании поезда, который увез вас от мамы. Будьте веселенькими, добрыми и умными. Я вас очень-очень люблю и ношу ваши образки на шее. Поцелуйте от меня бабушку Сашу и ваших новых знакомых. <...>