Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 46 страниц)

Как могло получиться, что скептик и пессимист, который – пусть с оговорками – не верил в природную склонность человека к добру и сомневался в осуществимости социальных идеалов, сделался революционером, а впоследствии и главой ЛБО? Ведь люди такого типа чаще становятся консерваторами или вообще отстраняются от всякой политики.

Яркое объяснение этого феномена дал на основе имевшихся у него материалов Зильберштейн. Он утверждал: «Жизнь В. В. была постоянной борьбой света и мрака, прекрасных порывов и разочарований. <...> Пессимизм бывает двоякий: либо он ведет к полной апатии, либо он взрывается страстным нетерпением и недовольством могучего духа, стремящегося вырваться из оков. Пессимизму В. В. была присуща именно эта бунтарская активность, гордость и титанический размах. <...> Революционная деятельность В. В. была своего рода подкопом под „вавилонскую башню“ человеческих несовершенств»¹⁸⁵⁷.

Биограф Лебединцева добавляет еще следующее: «...Из всех ему известных воззрений революционное мировоззрение больше всего подходило к антагонистической природе его бунтующей личности. Ход его мыслей был приблизительно такой: если уже я живу, то нужно стараться внести в жизнь человеческую побольше гармонии, побольше счастья и свободы, нужно бороться с теми порядками, которые делают человека несвободным и несчастливым»¹⁸⁵⁸.

Осоргин сообщает, что Лебединцев отрицал какую-либо планомерность и даже целесообразность террора. Для него – в пересказе Осоргина – террористический акт мог быть лишь следствием «святой любви и святой ненависти»¹⁸⁵⁹.

Дать его взглядам точное определение довольно сложно.

Осоргин находил Лебединцева «искренним и убежденным анархистом», пришедшим через анархизм к эсерам¹⁸⁶⁰.

Жаботинский при одной из встреч также заявил своему другу, что ему бы «анархистом быть, а не эсером». Не оспаривая этого суждения, Лебединцев ответил: «А может быть, весь социализм и заключается в том, чтобы каждый мог жить по-своему в собственном замке?»¹⁸⁶¹

К марксизму, как и следовало ожидать, Лебединцев – интеллектуал, скептик и романтик – относился крайне отрицательно¹⁸⁶², говоря: «Уж слишком всё у них просто; я их не люблю за их уверенность, что они уже нашли истину»¹⁸⁶³. Впрочем, это не мешало его дружеским отношениям с некоторыми социал-демократами – как российскими, так и европейскими¹⁸⁶⁴. Не симпатизировал он и официальному эсеровскому мировоззрению и во многом поэтому сблизился весной 1907 г. с Юделевским, критиковавшим различные аспекты программы ПСР¹⁸⁶⁵.

В чем выражались разногласия Юделевского с официальными эсеровскими установками? Наиболее четко свою точку зрения он изложил уже после гибели Лебединцева и всего ЛБО – в 1908-1909 гг. В это время Юделевский вместе со своими единомышленниками В. К. Агафоновым и А. Д. Гнатовским возглавлял «Парижскую группу социалистов-революционеров – „инициативного меньшинства“» и издавал газету «Революционная мысль». Среди членов этой группы – Осоргин и крупнейший в будущем анархо-коммунист А. А. Карелин. В июне 1909 г. Юделевский и другие «инициативники» вышли из ПСР и создали Союз левых социалистов-революционеров, существовавший, по всей видимости, до 1911 г.¹⁸⁶⁶ При изложении позиций Юделевского мы будем опираться как на его собственные выступления¹⁸⁶⁷, так и на исторические

изыскания К. Н. Морозова и Н. Д. Ерофеева¹⁸⁶⁸, исследовавших эту тему.

Итак, Юделевский утверждал следующее:

1) программа ПСР засорена марксистскими догмами о ключевой роли экономических факторов и классовой борьбы, а также старонароднической идеализацией народных масс – в ущерб положению о первостепенном значении личности и инициативного меньшинства;

2) недопустимо стремление одновременно решать политические и социально-экономические задачи революции; сперва необходимо достичь политической свободы, а уже затем – в рамках демократических процедур – добиваться осуществления экономических преобразований;

3) главную роль в свержении самодержавия должно играть инициативное меньшинство, а всенародное вооруженное восстание является ошибочной и неосуществимой затеей;

4) основное средство борьбы за изменение политического строя – центральный террор, и прежде всего цареубийство;

5) нужно отказаться от централизованного принципа управления партией и перестроить ее на началах децентрализации и автономии местных групп;

6) необходимо создание наряду с БО нескольких боевых отрядов, занимающихся центральным террором.

Среди историков существуют разногласия, как оценивать воззрения Юделевского и его сторонников. Ерофеев находит их левацкими и экстремистскими. Я. В. Леонтьев считает «инициативников» историческими предшественниками партии левых социалистов-революционеров (ПЛСР). Как известно, и сами «инициативники», выйдя из ПСР, называли себя «левыми эсерами». Морозов же вслед за В. Л. Бурцевым, наоборот, характеризует

их как «правых», умеренных социалистов¹⁸⁶⁹. Точка зрения Бурцева и Морозова представляется нам более справедливой. Цели, которые ставила группа Юделевского, были – применительно к революции – крайне умеренными: парламентская демократия, политическая свобода. Социально-экономические – т. е. прежде всего аграрные – преобразования осуществлялись уже потом, демократическими методами. Центральный террор был лишь средством для завоевания демократии.

Однако есть определенная доля истины и в оценках Ерофеева и Леонтьева. Резкая, непримиримая критика марксизма, подчеркивание инициативной роли революционного меньшинства и проповедь децентрализации – как в партии, так и в боевой деятельности – явно несли на себе отпечаток анархизма и «левизны».

В общем, можно говорить о том, что в идеях Юделевского обозначился своеобразный синтез умеренного, демократического социализма и отдельных элементов анархического мировоззрения. Скорее всего, именно это сочетание и привлекало Лебединцева. Юделевские свидетельствуют: «Он был горячим сторонником революционной миссии инициативного меньшинства»¹⁸⁷⁰. Документы самого Лебединцева подтверждают это мнение.

В послании к М. С. Юделевской от 3 сентября 1907 г. Лебединцев пишет: «Привет от меня M[insieu]r Жаку [Юделевскому], и скажите ему, что я сделаю всё возможное, чтобы защитить те принципы, которые для нас так важны»¹⁸⁷¹. А в письме к ней же от 9 сентября 1907 г. делится своим впечатлением от какой-то из брошюр ее мужа: «Много правды в ней. Если бы только пожелали наши эсдекствующие хоть немножко принять ее к сведению»¹⁸⁷².

Юделевский вспоминал, что Лебединцев и «его товарищи-боевики» предлагали ему написать ряд статей о революционной тактике эсеров, обещая приложить все усилия к тому, чтобы их опубликовали в «Знамени труда». Находя эту задумку несбыточной, Юделевский уклонился от этого. Тогда сам Лебединцев предложил центральной партийной газете свою статью о терроре, но ее не напечатали, поскольку сочли еретической¹⁸⁷³.

Думается, что в оценке политических взглядов Лебединцева вполне можно согласиться с Юделевским: «Он был демократ и социалист, но с некоторым уклоном в сторону анархизма»¹⁸⁷⁴. Судя по словам Лебединцева, сказанным Жаботинскому, этот уклон носил анархо-индивидуалистический характер.

Революционной деятельностью Лебединцев считал главным образом боевое дело¹⁸⁷⁵; полагал, что у него «есть те черты, которые нужны террористу: это самообладание и хладнокровие»¹⁸⁷⁶. Вступив в ЛБО, он чувствовал себя счастливым, написав Юделевской 3 сентября 1907 г.: «Я хорошо вижу, что на избранном пути в точности найду то, чего искал всю жизнь»¹⁸⁷⁷. И при всём этом, конечно же, продолжал в очень большой степени оставаться пессимистом и скептиком в вопросе воплощения социальных идеалов в действительности.

В этой на редкость богатой натуре странным образом сочетались – о чем мы уже отчасти говорили – антагонистические, противоречащие друг другу свойства. Он был одновременно поэтом и математиком, эпикурейцем и ригористом, эстетом и моралистом, страстным и педантичным, романтичным и хладнокровным, женственно мягким и мужественно твердым, нежным и жестким (а иногда – правда, только на словах – и жестоким).

* * *

Примерно в конце лета или в начале осени 1906 г. к Лебединцеву пришел Жаботинский. Лебединцев тогда жил с ним в одном доме – в квартире, которая принадлежала знакомым

Лебединцева. Они куда-то уехали, временно предоставив ему возможность пожить у них. Жаботинский позвонил Лебединцеву вечером, предполагая, что он уже проснулся, но еще не ушел в обсерваторию. Лебединцев был рад встрече со старым закадычным другом.

Сам вид квартиры, как и хозяйство, заведенное Лебединцевым, оставили у гостя незабываемое впечатление на всю оставшуюся жизнь.

Лебединцев, въехав в свое жилище, запер все комнаты, а сам устроился на кухне. Туда он перенес свою койку и книги, там жил, готовил еду и обедал. Гостиную открывал лишь в те минуты, когда, по образному выражению мемуариста, «Маня или Соня, разодетые в шляпки с цветами, сами бледные от такого соседства со смертью, приносили в папке с золотой надписью „Мюзик“ бережно упакованный сверток, и надо было его спрятать до оказии». Речь, конечно же, шла о динамите, бомбах и т.п.¹⁸⁷⁸

Всё в квартире было специально придажено так, чтобы упростить любые хлопоты. «Кран отлива был притянут веревочками к толстому крюку: сложная механика, я ее не понял, но смысл ее был тот, что повернешь крюк вправо – кран сам закрывается, как только его отпустишь, а повернешь влево – можно уйти, вода будет литься. В швабре он проделал две дырочки и приспособил к ним жестянки, в которые наливал воду, чтобы она просачивалась, когда он подметал свою кухню, и не приходилось бы возиться с половой тряпкой. В цветочном горшке была земля с песком, для ускоренной чистки ножей и вилок».

Для кофе у Лебединцева имелась специальная чашка, привезенная из Франции. Спички тоже оказались какие-то особенные – «итальянские, восковые, в коробочке с резинкой и картинкой». И даже рубашка под пиджаком была необычного покроя, который Лебединцев сам придумал и заказал. В чем именно состояло ее удобство, Жаботинский спустя много лет вспомнить не смог, но тогда – в 1906 г. – позавидовал другу¹⁸⁷⁹.

Дом, где проживали Лебединцев и Жаботинский, находился рядом со зданием Одесского охранного отделения. Дворник, «черный мужик с буравящими глазами», служил в охранке¹⁸⁸⁰. Жаботинский

поведал об этом Лебединцеву. Тот ответил: «Служит. Но мы с ним друзья. Никого он так не уважает, как меня».

Выяснилось, что для того, чтобы дворник не подозревал его в чем-либо, Лебединцев разработал свою систему. Во-первых, Лебединцеву на руку пришлось то обстоятельство, что ему еженедельно присылали письма в толстых конвертах из веленевой бумаги, и часто с печатью Пулковской обсерватории. В результате дворник знал, что Лебединцев работает в местной обсерватории, и это создавало у мужика ощущение солидности и благонадежности квартиранта.

Во-вторых, Лебединцев заключил с дворником договор, что будет возвращаться из обсерватории в 5 часов утра и, поскольку платить ему каждый день – за нарушение принятого для жильцов распорядка – не позволяет жалование, мзда станет ежемесячной, не слишком большой, «но хозяйственной». Вносил он ее аккуратно, и дворник не имел к нему никаких претензий.

В-третьих, Лебединцев периодически останавливался поговорить с дворником по душам. Мужик ругал «бунтарей», а Лебединцев, потягиваясь, отвечал: «Это они от безделья. Просидели бы ночь в обсерватории!»

И, в-четвертых, когда барышни приносили к нему взрывчатые вещества и ему надо было отпереть гостиную, он садился за находящийся в квартире рояль и играл Лунную сонату Бетховена или арию Лоэнгрина из оперы Вагнера, т. е. «нечто с точки зрения дворника нудное». Бдительность мужика тут же сильно притуплялась.

Таким вот образом Лебединцев создавал и поддерживал в своем доме репутацию благонамеренного и добропорядочного человека¹⁸⁸¹.

Узнав о бомбах в квартире, Жаботинский, внутренне содрогаясь, заметил: «Всева, <...> ведь тут в доме есть и женщины, и дети».

Лебединцев возразил: «Ничего не может случиться. <...> Разве что придут эти остолопы с обыском, взломают двери и вообще поведут себя неосторожно... так им и надо»¹⁸⁸².

Жаботинский не унимался: «Но дети?»

И тут Лебединцев неожиданно произнес очень жестокие слова: «Милый человек, не сентиментальничай. Одно из двух: нужное дело революция или нет? Если нужное, то не считай букашек, даже если они двуногие»¹⁸⁸³.

Скажем сразу – мы твердо убеждены, что эта фраза была не более чем жестокой бравадой, спровоцированной назойливым морализмом Жаботинского. Это тем более важно, что автор недавно появившейся биографии Азефа В. И. Шубинский заявляет: при аресте Лебединцев пытался взорвать всю улицу, но, «к счастью, не сумел»¹⁸⁸⁴.

Такие утверждения лишены оснований. Имеющиеся факты говорят как раз об обратном – о намерениях Лебединцева избежать лишних жертв.

7 февраля 1908 г. в Петербурге, на углу Морской улицы и Кирпичного переулка, примерно в 13 часов 15 минут Лебединцев был задержан полицией со свертком, в котором находилась бомба¹⁸⁸⁵. Она представляла собой снаряд большой мощности весом 7 фунтов (более трех с половиной килограммов). При взрыве ее поражающая – в той или иной степени – сила составляла до 40 шагов¹⁸⁸⁶. Граната, как будет рассказано ниже, предназначалась для подрыва кареты либо Щегловитова, либо великого князя Николая Николаевича.

Начальник столичной охранки А. В. Герасимов пишет, что при аресте Лебединцев сказал: «Осторожно! Я весь обложен динамитом. Если я взорвусь, то вся улица будет разрушена». В случае если бы Щегловитова не удалось убить бомбой или пулей, Лебединцев – согласно запискам Герасимова – предполагал броситься под карету министра и погибнуть вместе с ним¹⁸⁸⁷.

Однако, судя по всему, Герасимова подвела память, и он перепутал Лебединцева с другим боевиком – Львом Синегубом, поскольку именно у него, а не у Лебединцева был обнаружен снаряд на животе под пиджаком¹⁸⁸⁸. В любом случае ни о каком намерении взорвать улицу и речи не было: мишенями были только Щеглови-тов или великий князь.

Кроме того, согласно показаниям филера И. А. Крутикова от 8 февраля 1908 г., Лебединцев после ареста «просил осторожно обращаться с бомбой, не желая губить постороннюю публику»¹⁸⁸⁹.

Показания того же Крутикова от 10 февраля 1908 г. уточняют отдельные детали. Доставленный в 1-й участок Адмиралтейской полицейской части, «„Сутулый“ (филерская кличка Лебединце-ва. – Г. К.) заявил, что в свертке снаряд, и просил быть с ним осторожнее, чтобы не пострадали невинные люди»¹⁸⁹⁰.

А между тем этими людьми были прежде всего его враги – чины полиции.

А теперь – о четвероногих букашках. Жаботинский сообщает, что кухня Лебединцева была в идеальном порядке, но за одним исключением – повсюду сновали тараканы. Прежде чем расставить тарелки для еды, Лебединцев тщательно смел тараканов со стола метелочкой и посоветовал Жаботинскому дуть на каждый кусок хлеба. Тот, не переставая удивляться чудачествам своего друга, предложил: «...У нас есть порошок: хорошо действует – хочешь, принесу?»

Ответ Лебединцева не замедлил себя ждать: «А за что их отравлять? – спросил он, дуя на хлеб, – мы друг другу не мешаем»¹⁸⁹¹.

Жаботинский далее пишет: «Я подумал о том, что так только бывает в нравоучительных рассказах: всего за десять минут раньше он совсем иное говорил о „букашках“. В литературе такие сопоставления – дешевый прием: ни за что бы я не написал этого, если бы не помнил, что именно так это было, так он в один и тот же час был и мягок, и безжалостен, и сам того не заметил»¹⁸⁹².

***

В октябре 1906 г.¹⁸⁹³ Лебединцев уезжает из Одессы в Рим¹⁸⁹⁴. Он больше никогда не увидит ни родной город, ни родителей. Наступает новый – предпоследний – этап его короткой и бурной жизни.

Подробный отчет об этом периоде жизни Лебединцева содержится в донесении полицейского комиссара А. Ринальди: «Он вернулся из России в Италию и поселился в Риме на виа Оттавиано, д. 60, кв. 12, у Гульельмины Каваллайо и оставался здесь вплоть до 27 февраля 1907 г. В это свое последнее пребывание в Риме Лебединцев сполна продемонстрировал свои политические тенденции, в том числе он часто бывал замечен в римском штабе Союза социалистов по адресу: виа Марморелле, 24. Много раз его видели с социалистами и анархистами, и было известно, что он поддерживает тесные отношения с депутатом Моргари и другими представителями газеты „Аванти“. <...>

В то время, пока он проживал на виа Оттавиано, он получал из России только газеты; но ежедневно посещал контору на Сан-Сильвестро, чтобы забирать письма, пришедшие до востребования.

Там же его часто навещали соотечественники и друзья.

26 февраля, после одного письма, пришедшего ему из России, он решает уехать из Рима; в тот же день он попрощался с сестрами Рикка и со своей хозяйкой Каваллайо, сообщив, что, возможно, больше никогда не вернется в Рим или, в крайнем случае, прибудет сюда только спустя очень долгое время.

Перед отъездом, 24 февраля 1907 г., он принял участие в вечеринке, организованной анархистами на виа С. Бартоломео Ваччинари. Там по приглашению анархиста Форбичини он произнес также короткую речь. Члены анархистской группы Костантино Квальери, знавшие о его отъезде, также пригласили Лебединцева на встречу, назначив ее в заведении по адресу: виа Тре Пупацци, 11, где присутствовали, среди прочих, анархисты Сканди, Ипполити, Корбеллино, Перрелла и Форбичини, которые пожелали ему удачи, попросив присылать им из России газеты и брошюры.

Сам он оставил сообщение почтовой службе, чтобы его корреспонденцию направляли ему в Нерви; на стойке у швейцара в доме, где он проживал, им была оставлена записка с сообщением о его отъезде в Нерви для всех его друзей, которые могли прийти к нему сюда с визитом.

Он выехал из Рима в компании русской синьорины примерно 25-летнего возраста, высокой, худой, светловолосой, стройной, которую впоследствии видели с ним в его путешествии по Лигурии»¹⁸⁹⁵.

К этому рассказу можно сделать несколько дополнений. Супруги Юделевские сообщают, что семейство, в котором проживал Лебединцев, было бедным, очень нуждалось, лишь «по вечерам ели бобы и селедку»¹⁸⁹⁶. К этой семье он сохранял самые нежные чувства и потом, когда уже уехал из Рима. М. С. Юделевская пишет: «...Нужно было видеть, с какой любовью он выбирал иллюстрированные открытки, чтобы послать каждому члену семейства в отдельности по одному экземпляру, чтобы хоть этим путем доставить им некоторое удовольствие»¹⁸⁹⁷. Осоргин пишет, что по ночам Лебединцев работал в местной обсерватории, после чего отсыпался днем¹⁸⁹⁸.

О выступлениях Лебединцева на митингах в Риме, а потом в Генуе рассказывает Зильберштейн. Лебединцев объяснял «своей экспансивной аудитории смысл русской революции», описывая «ужасы погромов и казней на своей родине» и протестуя против западных – прежде всего французских – займов, поддерживавших царский режим¹⁸⁹⁹. В конце октября 1906 г. он встречался с А. М. Горьким, жившим на Капри, и перевел на итальянский язык его воззвания, также агитировавшие против финансовой поддержки российской власти¹⁹⁰⁰.

Из левых течений Лебединцев действительно предпочитал анархистов: у остальных социалистов он находил черты «буржуйства», т.е. лицемерия и политиканства, чего напрочь не переносил. А анархисты были более живыми, близкими ему по духу¹⁹⁰¹. Он повторял такую фразу: «В России я соц[иалист]-революционер, но здесь, в Италии, я анархист»¹⁹⁰². В этих кругах, а также среди русских эмигрантов Лебединцев был известен под именем Кирилл.

Примерно в ноябре или декабре 1906 г., заехав на виллу «Мария» в деревне Сори близ Генуи, Лебединцев познакомился и вскоре подружился с молодым эсером-эмигрантом, журналистом и начинающим писателем Михаилом Ильиным¹⁹⁰³, впоследствии

приобретшим широкую известность под псевдонимом Осоргин. Тот оставил подробные и ценные воспоминания о Лебединцеве.

Прежде всего – внешнее описание:

«Невысокого роста, с удивительно правильными и мягкими чертами лица, вообще – очень красив был Всеволод Лебединцев. Глаза темного бархата, волнистые волосы, кожа матовой нежности, породистые уши и руки. Одевался он очень смело и вызывающе, – дешево, конечно. Носил плащ, который умел перебрасывать через плечо, широкополую шляпу. Черный анархистский галстук бантом – среднее между испанским грандом и театральным испанским же бандитом. <...> Свободно говорил по-испански, по-французски, по-английски, а по-итальянски гораздо лучше итальянских провинциалов и вряд ли хуже рядового природного римлянина»¹⁹⁰⁴.

Лебединцев превосходно знал Италию и воспринимал ее как свою вторую родину¹⁹⁰⁵. В Генуе его принимали за итальянца-южанина, поскольку в свою речь он нередко вставлял «южные словечки». Гадали, из какой провинции, но признавали соотечественником. Наружностью Лебединцев действительно походил на уроженца итальянского юга, только «без резких угловатых черт», поскольку «славянская кровь смягчала италийское пламя»¹⁹⁰⁶.

Лебединцев обожал музыку, хорошо пел мягким баритоном романсы и декламировал стихи на нескольких языках. Будучи в Генуе, вместе с Осоргиным и кучей местных студентов и анархистов бродил ночами по богатым кварталам и эпатировал богачей петардами и пением революционных песен. Однако больше всего ему нравились чувствительные серенады под окнами¹⁹⁰⁷.

В жаркие ночи на вилле «Мария» Лебединцев и Осоргин ложились спать прямо на садовых столах, и если заснуть не удавалось, то Лебединцев водил своего друга «по звездному миру, который знал не хуже, чем запутанные улочки Генуи и Рима». Мемуарист добавляет:

«Вся поэзия и вся красота, какая есть в мире, простирала над нами крылья, пока из темной пасти дверей нашей виллы не выходила чья-нибудь помятая бессонницей фигура:

– Вы всё мечтаете? Пойдемте лучше вниз; там фракция неспящих решила готовить „третий ужин“»¹⁹⁰⁸.

Осоргин также рассказывает об итальянской девушке, которую любил его друг. Писатель, познакомившийся с ней уже после гибели Лебединцева, говорит: «Она вспомнила о нем с приязнью, но, как мне показалось, с меньшим чувством, чем заслуживала память погибшего. Она была простая девушка, из семьи средне-интеллигентной, зарабатывала на хлеб скрипкой в кинемо. Миловидна – и только. Впрочем, я никогда не знал сути их отношений»¹⁹⁰⁹. Не эту ли девушку приняла полиция за русскую синьорину?

В отличие от всех прочих русских, живших тогда в Италии, за Лебединцевым – с середины февраля 1907 г. – установился полицейский надзор. На то имелись две причины. Во-первых, Лебединцев, прекрасно владея итальянским языком, сотрудничал в местных анархистских изданиях и выступал на итальянских анархистских собраниях. В результате итальянские власти стали воспринимать его не как русского радикала-эмигранта, а как итальянского революционера, хотя и иностранного происхождения¹⁹¹⁰.

А во-вторых, однажды Лебединцев приехал в какой-то маленький город, где в то время инкогнито находился итальянский король Виктор Эммануил II. Полиция заподозрила неладное и произвела у Лебединцева обыск – разумеется, безрезультатный. Но подозрения остались и послужили поводом для дальнейшего наблюдения. Тем более что в другой раз в Нерви одновременно с ним оказался один из русских великих князей, путешествовавший под чужой фамилией¹⁹¹¹.

Сначала надзор был открытым и производил – особенно по сравнению с российским – смешное впечатление. За Лебединцевым повсюду, куда бы он ни шел, следовали два агента в штатском на расстоянии 20 саженей (более 40 м). Они дежурили возле его квартиры, садились с ним в трамвай и заходили в рестораны,

стояли у подъездов домов, когда Лебединцев заходил к знакомым¹⁹¹². Все вокруг знали о наблюдении, и за филерами шли толпы мальчишек, объяснявших прохожим: «Вот там идет русский анархист, а это – полицейские агенты»¹⁹¹³.

Генуэзские газеты тоже не упускали Лебединцева из виду, регулярно сообщая, где он находится¹⁹¹⁴. В нескольких случаях ему удавалось обмануть приставленных к нему филеров и ускользнуть незаметно. Впрочем, со временем между ними установились хорошие и даже доверительные отношения. Приехав как-то раз на виллу Сори, Лебединцев, которому изрядно надоела слежка, сам подошел к агентам и сказал:

«Я сегодня останусь здесь ночевать. Идите спать, а завтра в одиннадцать я пойду в Нерви»¹⁹¹⁵.

Филеры просили его не подводить их, ибо «они люди семейные, а за неудачный надзор им убавляют жалование»¹⁹¹⁶. Они привели пример:

«Вы однажды ушли ночью третьим выходом из дома, где мы вас сторожили, и мы простояли всю ночь и следующий день. А потом оказалось, что вы в Генуе, и нам здорово досталось».

Лебединцев успокоил их:

«Уж если я говорю, значит, вы можете быть спокойны. Когда я захочу скрыться, я всё равно скроюсь, но начальника вашего извещу, что вы в этом неповинны. А теперь ступайте спать»¹⁹¹⁷.

Лебединцев и агенты договорились, что он будет заранее предупреждать, в каком часу, когда и где они могут его встретить, а филеры со своей стороны перестанут ходить за ним по пятам. Достигнутые договоренности соблюдались безукоризненно¹⁹¹⁸.

10 марта 1907 г. в газете «Аванти» появилось следующее письмо, подписанное «Кирилл, социалист-революционер»:

«Дорогая „Аванти“, сегодня здесь, в Нерви, я стал свидетелем волнительной сценки: две гвардии сотрудников общественной безопасности совместно с неким человеком, облаченным

как буржуа, проводили осмотр пансионатов, где расположились русские эмигранты (их сейчас здесь много), и демонстрировали камердинерам фотографию одного нашего товарища, разыскиваемого по причине, о которой нетрудно догадаться. Они проявляли огромное усердие в этих поисках: задерживали любого, кто казался им подозрительным, и сравнивали его с изображением на фотографии... Всё это делается с предельной простотой. Ощущаешь, что находишься в России, где полицейские властвуют в полной свободе от любого „конституционного предрассудка“. Это прекрасный пример полицейского конституционного союза»¹⁹¹⁹.

В связи с этой публикацией депутат от Итальянской социалистической партии О. Моргари сделал запрос в Палате депутатов о полицейском преследовании Лебединцева, а 16 марта 1907 г. в «Аванти» вышла ехидная заметка под заголовком «Полицейский интернационал»¹⁹²⁰.

Полиция была вынуждена сменить открытый надзор на тайный. Однако тайным он был только по названию – о нем знали все вокруг. Лебединцев – отчасти благодаря демонстративному вниманию полиции – приобрел в Италии, и в особенности на Ривьере, большую популярность и вызывал всеобщее сочувствие. Его повсюду предупреждали о действиях филеров¹⁹²¹. Осоргин вспоминал: «Когда он проходил местечком, то начальники полустанка, стрелочники, содержатели кабачков, мальчишки, завидев его живописную фигуру в черном плаще и широкой шляпе, предупредительно выходили навстречу и докладывали ему, что агент в сером пиджачке уже проехал вперед на велосипеде, а второго еще не было, вероятно, следует позади»¹⁹²².

Нельзя было допустить, чтобы его отъезд из Италии проследила полиция. Поэтому – по свидетельству Осоргина – Лебединцева на вилле Сори переделали из «живописного испанца в местечкового еврея»: надели ему старый котелок, «состряпали длинную козлиную бородку», на висках выпустили пейсы, подрумянили нос, «облагодетельствовали рыжими от морской воды ботинками».

Никем не узнанный, Лебединцев уехал в Рим, а оттуда перебрался в Париж¹⁹²⁴. Через одного своего приятеля, жителя какого-то итальянского города, Лебединцев – как и обещал – послал извещение главе генуэзской полиции, что он выехал из Италии (вероятно, упомянув и о невиновности упустивших его агентов). При этом не отказал себе в шалости, назвав чиновника «начальником генуэзских шпиков»¹⁹²⁵.

* * *

По приезде в Париж Лебединцев решил поселиться на Монмартре, т.е. в 18-м муниципальном округе – любимом месте жительства бедных французских художников и поэтов. Цены – в том числе и на жилье – были здесь самыми низкими в городе, и, кроме того, Лебединцев хотел быть подальше от всякой «буржуйности»¹⁹²⁶. Жил уединенно и мало с кем общался из русских эмигрантов.

Юделевская, впервые увидевшая Лебединцева именно в это время, так передает свое впечатление: «Он был выше среднего роста (видимо, ошибка, все прочие мемуаристы пишут о невысоком росте. – Г. К.), и на вид ему можно было дать лет 29, хотя ему было всего 26 лет. Его красивое, интеллигентное лицо невольно приковывало к себе внимание; в его больших серо-синих глазах отражался целый мир. Во всём лице его было что-то наивно-детское, но под этой наивностью скрывалась большая духовная сила...»

Мемуаристка добавляет: «Впоследствии <...> я убедилась, что это был один из тех редких высоконравственных людей, одно

присутствие которых как бы возвышает окружающих. Он так хорошо знал психологию людей, их достоинства и недостатки, что умел подходить к каждому и как бы отдавать ему часть своего я»¹⁹²⁷.

Лебединцев имел в Париже заработок от литературных занятий, получая пять франков в день. Из них он откладывал себе суммы для поездки в Россию. Лебединцев снял комнату, за которую платил 20 франков в месяц. Но затем решил, что это слишком дорого, и перебрался на мансарду. Жилище было настолько крохотным, что до потолка можно было достать рукой.

В целях экономии Лебединцев сам стирал свое белье. Экономил он и на еде, находя ее «излишней роскошью» и уменьшив до предела свои потребности. Из-за недостатка воздуха в комнате и постоянного недоедания у него нередко болела голова¹⁹²⁸. Однако Лебединцев такой жизнью не тяготился и порой говорил: «Зато никакой буржуй не может испытывать такого наслаждения от еды, как я»¹⁹²⁹.

В конце мая 1907 г. Лебединцев получил письмо от матери, полное упреков. Она, в частности, утверждала – сын забавляется, «изнуряя себя непосильной работой с целым рядом ненужных комбинаций», не видит, «какой ценой покупается благоденствие всех окружающих».

В своем ответном послании от 31 мая 1907 г. Лебединцев позволяет себе высказать непривычно резкие, но откровенные вещи: «Теперь у нас вкусы и взгляды различны: ты осталась ребенком, а я, если и зашел, может быть, слишком далеко и смотрю шире тебя на вещи, то неужели меня следует упрекать за это? Ведь не моя в том вина, что я не вижу удовлетворения в устройстве своей жизни „как все“, для чего ценою самого дорогого в жизни, бесконечно более дорогого, чем сама жизнь, – ценою свободы – нужно купить нечто совершенно бесценное (это слово тут явно упомянуто в значении „не имеющее никакой цены“. – Г. К.) для меня – материальные удобства...»