Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 46 страниц)

Конечно, при желании можно поставить все эти данные под сомнение ввиду происхождения документов. Однако из правительственных материалов вырисовывается примерно такая же картина, только там не говорится об избиениях (хотя о порке речь идет часто), а все расстрелянные и повешенные обвиняются в пропаганде, агитации, поджогах и ограблениях имений, иногда – в укрывательстве убийц (но почти никогда – в убийстве)²⁶⁷. Естественно, нигде не проводились правильные судебно-следственные мероприятия, так что возможность оговора или ошибки в определении вины даже в этих – не требующих по закону смертной казни – преступлениях чрезвычайно велика.

Для подтверждения высказанного предположения приведем отрывки из рапорта командующего казачьей сотней подъесаула

Краснова от 11 августа 1906 г. События, о которых повествует подъесаул, происходили в селе Альт-Дростенгоф (ныне – Вецдрусты) Дростенской волости Венденского уезда. Поводом для прибытия казаков послужило убийство дростенского полицейского урядника Рейнвальда, совершенное неизвестным лицом 6 августа²⁶⁸.

Свою цель Краснов обозначил сразу – наказание всей Дростенской волости за гибель Рейнвальда. К его приезду 10 августа около здания волостного правления собрали всех жителей как Дростенской, так и соседней – Готхардсбергской волости в количестве около 1500 человек. Были опрошены свидетели убийства. Затем задержаны неблагонадежные – латыши, бывшие в прошлом членами распорядительного комитета и агитаторами.

Из них выделены четверо – учитель Дростенского училища Е. Широн, ранее обвинявшийся в пропаганде и участии в митингах, и крестьяне Шульмейстеры, отец с двумя сыновьями, к которым, по некоторым показаниям, заходил убийца и один из которых (старший сын) вроде бы отвез того в лес.

После допросов, во время которых, как показалось подъесаулу, удалось установить виновность Широна и Шульмейстеров, он решился на следующие действия: «Принимая во внимание исключительность обстановки и необходимость на террор отвечать террором, чтобы заставить выдать убийцу <...> я избрал жертвами Широна, а также отца и старшего сына Шульмейстеров как лиц, по общим отзывам, агитировавших против правительства». Что касается остальных задержанных, то, по выражению Краснова, их «пришлось оставить лишь для экзекуции»²⁶⁹.

Дальнейшие события подъесаул описывает так: «В 8 час[ов] утра И сего августа я приказал вырыть ров на месте убийства урядника и поставить столбы. В 10 час[ов] утра я привел толпу к церкви, и туда же привели арестованных. Я снова вышел перед толпой и убеждал, ввиду тяжести наказания и того, что из-за их упорства, быть может, пострадают невинные люди, выдать убийцу. Из толпы вышли люди, которые говорили, что никто не знает убийцы. Я пригласил пастора напутствовать обвиненных. Первым расстреляли Широна. Он отказался от повязки и сам стал

к столбу. <...> Я снова убеждал Шульмейстеров выдать настоящего виновника. Они отозвались незнанием. Тогда был взят отец. Он тоже отказался от повязки. <...> После него расстреляли старшего сына. <...> Убитых осмотрели, закопали во рву и приступили к экзекуции»²⁷⁰.

Выпорото было 19 человек. На обе волости также наложен штраф в 3000 рублей. Заканчивает Краснов свой рапорт почти как поэт: «Был страшный ветер, и лил бесконечный унылый осенний дождь»²⁷¹.

Ко всему этому следует добавить, что, согласно заявлению 42 депутатов Думы, убийца Рейнвальда был впоследствии пойман. Им оказался действительно никому не известный в волости крестьянин Я. Паурис, которого 25 ноября 1906 г. расстреляли на месте гибели урядника²⁷².

Разумеется, среди убитых карательными отрядами были и повстанцы, участвовавшие в вооруженных столкновениях с войсками. Но их не слишком много. Официальный источник – записка канцелярии Совета министров (октябрь 1907 г.) – дает следующие цифры погибших от рук усмирителей за время с начала декабря 1905 г. по 18 февраля 1906 г.: всего убито 513 человек, из них при сопротивлении с оружием в руках – 105, расстреляно – 356 и застрелено при попытке к бегству – 52²⁷³. Про количество повешенных и засеченных до смерти ничего не говорится. Кроме того, сообщается, что к концу января 1906 г. бессудные расстрелы «захваченных бунтовщиков» были прекращены²⁷⁴.

Последнее не совсем верно, ибо некоторые карательные отряды продолжали расстреливать без суда и следствия вплоть до начала 1907 г.²⁷⁵ О расстрелах в феврале и августе 1906 г. свидетельствуют и соответствующие рапорты воинских начальников (включая приведенный выше)²⁷⁶. Правительственный документ, относящийся к октябрю 1910 г., приводит иную статистику: усмирителями

за 1905-1907 гг. было убито 625 мятежников²⁷⁷, т.е. после 18 февраля 1906 г. еще 112 расстреляли дополнительно.

Вполне возможно, что и эти цифры приуменьшены властями. По подсчетам Ландера, с 1 декабря 1905 г. по 1 февраля 1906 г. только в латышской части Прибалтийского края карателями были убиты 955 человек, из них 13 – повешены, 621 – расстрелян без судебных процедур или по приговорам военно-полевых судов, 321 – погиб в сражениях и перестрелках²⁷⁸.

В заявлении 42 членов Думы называется другое число погибших – 1170 человек, причем тоже лишь в латышской части Прибалтийского края, но за более длительный срок – с декабря 1905 г. по 1 июня 1906 г.²⁷⁹ Там же утверждается, что за формулировкой «убит при попытке к бегству» почти всегда скрывались банальные расстрелы²⁸⁰.

Даже если принять официальную статистику без поправок, она всё равно огромна для того времени. И, конечно, террор карательных отрядов намного – и количественно, и по своей беспощадности и жестокости – превосходил революционное насилие крестьян в октябре-декабре 1905 г.

* * *

Особо стоит сказать о пытках, применявшихся карателями по отношению к арестованным²⁸¹.

Пытки начали применяться в Риге в 1905 г. в сыскном отделении по указанию его тогдашнего начальника А. Ф. Кошко (в будущем – заведующего уголовным розыском всей Российской империи, знаменитого криминалиста и мемуариста). Вначале они касались лиц, подозреваемых в боевой деятельности или участии в революционной милиции. Потом истязания применялись к более широкому кругу задержанных. При этом Кошко лично выбивал у них зубы, а потом отдавал арестантов для избиения казакам^{1. С конца декабря 1905 г. пытки над политическими арестантами стали носить систематический характер.}

В Риге существовало три «пыточных» застенка. Первый, и самый главный, – это само сыскное отделение. Еще два – съезжий дом 2-й Петербургской части и 2-й Митавский участок. Когда в эти места привозили человека, причастного к более или менее «серьезным» делам, начинался допрос с требованием чистосердечного признания и показаний на других лиц. При этом часто требовали оговора заранее названных людей. Если задержанный не выказывал желания идти навстречу, ему угрожали пытками и в случае дальнейшего запирательства избивали. Били кулаками, нагайками, прикладами, каблуками сапог, толстыми резиновыми палками и пеньковыми жгутами, переплетенными проволокой. Били по всем частям тела – пока избиваемый не терял сознание.

Для неуступчивых глубокой ночью устраивался «настоящий допрос» со «смертным боем». На сей раз не только били, но и пытали: выдирали волосы, втирали в окровавленные места соль, сжимали тисками половые органы, вгоняли иголки под ногти, применяли даже электричество. Когда арестант, не выдержав пыток и избиений, сознавался во всём и давал «нужные» показания, его оставляли в покое. Месяца через полтора он вместе с оговоренными им лицами (в том случае, если их удавалось схватить) представал перед военно-окружным (или, с конца августа 1906 г., – военно-полевым) судом, где, как правило, все они приговаривались

к смертной казни через повешение или расстрел. А потом приговор приводился в исполнение.

Поповым запротоколирован эпизод, когда двух заключенных вынудили сознаться в том, что они не совершали, под прямой угрозой убийства. Вместе с еще двумя арестантами их отконвоировали к пустынному месту якобы для перевода в другую тюрьму. Там капитан, руководивший конвоем, предложил им признаться в соучастии в вооруженном грабеже. Они отказались. Тогда он приказал тут же на месте расстрелять двоих (один из них был только ранен и выжил). Охваченные ужасом, оставшиеся подписали всё, что от них требовалось. Вообще почти в каждом процессе находились люди, которые после избиений и пыток давали необходимые полиции показания^2.

Трауберг так рассказывал Зубелевич о своем товарище по ЛСДС, попавшем в один из рижских застенков: «...Его после ареста морили голодом, искусственно вызывали жажду, и потом совсем ослабевшего человека после десятидневной голодовки пытали: вбивали гвозди под ногти, выкручивали по одному пальцы, били по особо чувствительным местам... Он не выдержал и назвал несколько фамилий. Кто из названных успел, тот скрылся, остальных схватили и казнили»^2.

Вслед за этим ЦК ЛСДС постановил: видным деятелям организации не попадать живыми в руки полиции.

Социал-демократ (впоследствии – большевик) Лутер-Бобис описывает в своих воспоминаниях, что его схватили в Риге 13 января 1906 г. с группой однопартийцев. В тюрьме всех зверски избивали. Самого мемуариста били нагайкой до потери сознания и угрожали выколоть глаз. Его товарища повалили на пол и стали пытать: сперва солдат избивал заключенного стволом винтовки, а затем пристав наступил ему на грудь и, подпрыгивая, пытался сломать ему грудную клетку. Не выдержав истязаний, арестант признался в том, что сделал для революции. Но это не прекратило пыток: от него требовали сознаться и в том, чего он никогда не делал. В конечном счете несчастный повинился во всём. Через четыре дня его и еще троих человек расстреляли без всякого суда. Самому Лутеру-Бобису вместе с несколькими товарищами посчастливилось убежать из тюрьмы²⁸².

^{1 Владимиров В.} Очерки современных казней. С. 171-174.

^{2 ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 2.}

Описаниями ужасов подобного рода пестрят и протокол комиссии по запросам Государственной Думы, и речи Я. П. Озола, и книга Попова. Приведем еще несколько примеров.

30 ноября 1906 г. в Риге задержали 15 человек. К делу также присоединили схваченного ранее некоего Ф. Гриныня. В сыскном отделении их избивали нагайками, топтали ногами, ломали кости, рвали волосы и ногти, тушили папиросы и сигареты о тело, сдавливали половые органы. Часть фигурантов дела дали под пытками признательные показания. По отношению к Гриныню, не желавшему сознаваться, применили специальное истязание. Его повалили, привязали к скамейке, положили поперек него доску и двое полицейских качались на ней, ломая у арестанта спинной хребет. Он всё равно не признался ни в чем.

На основании самооговоров военно-полевой суд Риги 7 декабря 1906 г. приговорил десять лиц из этой группы к расстрелу. На следующий день приговор привели в исполнение. Гринынь получил 15 лет каторги. Однако его вместе с еще одним заключенным для чего-то отправили в имение Кокенгузен (ныне – Кокнесе) Лифляндской губернии, где 27 декабря застрелили «при попытке бежать»²⁸³.

В конце ноября 1906 г. в Риге были задержаны несколько человек по обвинению в ограблении администрации одного из рижских заводов. Даже для предания военно-полевому суду (об этом учреждении мы еще будем говорить ниже) улик не хватало, поэтому в сыскном отделении арестантов пытали с удвоенной силой. Один из них – некий Нейман – после истязаний не мог ни стоять, ни ходить. Другой – Ю. Бискап – также был не в состоянии передвигаться. В туалет его доставляли другие заключенные, а к месту дальнейших пыток на другой этаж носили сами сыщики. Истязания продолжались, и до самой смерти Бискап мочился кровью.

В точности неизвестно, нашелся ли среди участников этого процесса кто-либо, согласившийся оговорить товарищей, но 22 декабря 1906 г. Бискап, Нейман и трое других лиц по приговору военно-полевого суда были расстреляны. Это произошло несмотря на то, что ограбленные сотрудники администрации завода не признали в ком-либо из них виновника преступления²⁸⁴.

Неизвестный автор письма из рижского централа сообщал: «Меня страшно били по нагому телу резиновыми, кожаными

и проволочными плетьми <...> и в некоторых местах меня довольно тяжко ранили. Избиение и мучение продолжалось более двух месяцев. В это время я получил не менее 1000 ударов. После этого я почти 4 месяца пробыл в тюремной больнице. <...> Пытки были так страшны, что еще и теперь – когда пишу это письмо – волнуюсь. Не хочется о них вспоминать и писать – это были адские муки. <...> Виновным не признался, потому что ничего не знаю и никаких пояснений не мог дать»²⁸⁵.

Ко всему этому стоит добавить, что и сами условия в рижских тюрьмах были очень тяжелыми. Заключенные целыми месяцами сидели без предъявления обвинения, в сырых помещениях, лишались книг, переписки, свиданий с родными, передач от них съестных запасов. Письменные принадлежности для занятий не разрешались. Прошения и жалобы на условия содержания не принимались. Тюремные служители вели себя грубо и жестоко. При малейшем протесте арестанты попадали в карцер, представлявший из себя маленький каменный мешок без мебели с узким окном у самого потолка и зловонной парашей в углу. Зачастую их также избивали надзиратели или уголовные по наущению тюремного начальства.

Пытали и в других местах Прибалтийского края. Так, 13 августа 1906 г. в усадьбе Кирменек Курситенской волости Кулдигского уезда Курляндской губернии был арестован крестьянин Р. Мезис. Серьезных улик, доказывающих его участие в революции, не имелось. Однако уездный начальник барон фон Брёдрих, требуя от него показаний, бил его со своими подручными самым зверским образом. В результате у Мезиса оказались настолько повреждены половые органы, что в больнице в Либаве (ныне – Лиепая) их вынуждены были удалить. В таком состоянии в мае 1907 г. он содержался в Либавской тюрьме²⁸⁶. Сведениями о том, что стало с ним дальше, мы не располагаем.

Товарищ министра внутренних дел А. А. Макаров, выступая 17 мая 1907 г. в Думе по поводу запроса о пытках в Риге и Прибалтийском крае, пытался поставить под сомнение все приводимые в протоколе думской комиссии факты. Он отметил ряд имевшихся в документе ошибок и неточностей, а по сути вопроса

привел следующий нехитрый аргумент. Большинство якобы потерпевших не делали на предварительном следствии и суде заявлений о пытках и истязаниях, а если что-либо и говорилось, то лишь о легких побоях. Отсюда следует, что никаких зверств и ужасов в тюрьмах не было. Дальнейшая речь заместителя Столыпина свелась к напоминанию о насильственных действиях революционеров в конце 1905 г. и перечислению случаев нападения на полицию в 1906 г.²⁸⁷

Нам представляются крайне неубедительными доводы Макарова. Измученные заключенные, находясь в полной зависимости от полиции, скорее всего, не решались заявлять о пытках, а если и заявляли, то их жалобам могли просто не давать хода.

Альберт Трауберг – организатор ЛБО

Трауберг, по его собственному свидетельству²⁸⁸ и по словам его биографа Эм.²⁸⁹, принимал самое активное участие в крестьянской революции в крае²⁹⁰. Участвовал он в столкновениях с карательными экспедициями. Один из его биографов пишет, что Трауберг с товарищами проводил целые ночи возле какого-нибудь леса, выслеживая прибывшие для усмирения драгунские отряды и нападая на них. В одной из таких стычек – около Пебальгского

замка в Венденском уезде – он лишь благодаря случайности спасся от верной гибели²⁹¹.

Согласно более позднему рассказу Трауберга, члены его организации – ЛСД С – в отличие от деятелей других партий не стали убегать и скрываться с прибытием карателей. Хотя некоторые из них были схвачены и расстреляны, симпатии крестьянских масс к союзу сохранились и укрепились²⁹².

В январе 1906 г. Трауберг всё же покидает Прибалтику и уезжает в Финляндию. Там он тоже занимается революционными делами: заботится о переправке эмигрантов, собирает деньги для эмигрантской кассы. В марте он перебирается в Швейцарию. Ему сложно привыкнуть к размеренной европейской жизни. Почти всё время он проводит в пеших прогулках по горам. Человек риска, отваги, поступка, Трауберг с несколькими товарищами, проверяя себя, решается на отчаянный шаг – перейти без всякого сопровождения через Сен-Готард, легендарный горный перевал Швейцарских Альп. Хотя вершины еще занесены снегом, переход проходит успешно.

Трауберга тянет на родину, где продолжается борьба с ненавистной ему властью. К концу апреля он возвращается в Ригу. По его предложению в столице края образуется объединенный комитет из членов ЛСДС и ПСР²⁹³. Трауберг ставит своей целью убийство Орлова, Бекмана и Соллогуба, которых он и его союз считают виновными в реках крови, пролитых на рубеже 1905-1906 гг.²⁹⁴ По его предложению при ЛСДС создается боевая дружина, происходят столкновения с полицией²⁹⁵.

13 августа 1906 г. по указанию агентуры рижская охранка захватила склад бомб и динамитную мастерскую организации. Вслед за этим 15 августа были задержаны семь боевиков, осужденных потом на каторжные работы. Двое из них дали показания, что Трауберг стоит во главе ЛСДС и его боевой группы²⁹⁶.

Трауберга усиленно ищут. Полицейский патруль убивает на улице главного его помощника по боевым делам²⁹⁷. А 6 сентября арестован весь актив союза – 47 человек, включая брата и сестру Трауберга. Тогда же захвачены оставшиеся у организации взрывчатые вещества, пять возов нелегальной литературы, огромный рукописный архив, масса подложных паспортов и т.п. Это был уже полный разгром ЛСДС²⁹⁸.

Накануне – в самом конце августа или в первых числах сентября – Трауберг навсегда покидает Ригу и приезжает в Петербург. Перед отъездом он организует побег своего друга, которому грозит смертная казнь²⁹⁹. Несколько позже – 5 октября 1906 г. – он посылает прокурору Рижского окружного суда письмо, где сообщает, что находится в Швейцарии. Местные жандармы действительно поверили, что это так, поскольку никаких его следов ни в Риге, ни вообще в Прибалтике не обнаруживалось³⁰⁰.

Существование под постоянной угрозой гибели сильно повлияло на характер Трауберга, закалило его, научило ценить многое из того, что не кажется ценностью для человека, живущего обычной жизнью. Зубелевич вспоминала: «Он, смеясь, говорил, что пережил нормальный срок работы, что живет сверх срока не по закону. Каждый прожитый день был как бы подарком судьбы, которая контрабандой продлила ему жизнь. Он с улыбкой принимал такой подарок и использовал его. Да, он умел использовать каждый день своей жизни. <...> Он привык к смерти: слишком она всегда близка, чтоб бояться ее»³⁰¹.

Экзистенциальный опыт близости к смерти в Прибалтике с декабря 1905 по август 1906 г. немало способствовал тому, что у Трауберга развился особый психологический талант, умение понимать и вживаться в души людей, готовых к гибели.

И еще один очень важный момент – именно в эти месяцы Трауберг обрел личное счастье. Он сблизился с 23-летней крестьянкой Шварненской волости Гольденгенского уезда

Курляндской губернии Альвиной Яковлевной Шенберг³⁰², которая стала его гражданской женой. Страстная и убежденная сторонница террора, она вслед за Траубергом в октябре 1906 г. перебралась в Петербург, чтобы принять участие в формирующемся ЛБО³⁰³.

* * *

Мы уже говорили, что Альберт Трауберг быстро обратил на себя внимание ЦК ПСР и очень скоро возглавил ЛБО. Этому способствовал, в частности, опыт организаторской работы в тяжелых условиях Риги и Прибалтики. Но еще более важную роль сыграла общая незаурядность его личности.

Наружность Трауберга не производила особого впечатления³⁰⁴. Невысокого роста, широкоплечий, сутуловатый, упругий, с крепко посаженной головой, он ходил неторопливой, но твердой походкой. Одевался как настоящий джентльмен – безукоризненно. Был очень сдержан в манерах, в выражении чувств, что изобличало привычку владеть собой. Речь – четкая, ясная, краткая и деловитая. Смеялся редко, но часто улыбался – как-то по-детски.

Несмотря на отсутствие во внешности броских, ярких черт, Трауберг всё же выделялся – конечно, не в уличной толпе, а в более камерной обстановке. В нем чуялось что-то недюжинное, твердое, несгибаемое – то, что зовется внутренней силой. Таких людей в любой среде, включая революционную, было не слишком много, и еще меньше тех, кто при этом пользовался не только уважением, но и любовью окружающих. А Карла не только уважали, его любили. Зубелевич дает этому такое объяснение: «Люди чувствовали в нем глубину идеи и страдания, чувствовали кристальность его души, его стальную волю. Смотря на него, они чувствовали, как всё хорошее забытое просыпалось у них, хотелось самим стать чистым, светящимся. Он уходил, а след в душе оставался ясный, хороший. За это-то

пробуждение в душе светлых мыслей и чувств все его так любили. <...> Он смотрел всегда прямо в глаза, и при этом казалось, будто в самую глубь души заглядывает. Но взгляд его не был неприятный: чувствовалось, что не холодный наблюдатель тебя обследует, а любящий товарищ»³⁰⁵.

Клапина так описывает свою первую встречу с Траубергом, состоявшуюся за неделю до ее приема в отряд: «...Человек <...> очень внимательно посмотрел на меня и начал допрос. Отвечать было как-то совсем легко. Не чувствовалось ни малейшей принужденности. <...> Мягкий, не совсем правильный русский говор придавал какой-то особый колорит его речи... Он замолчал. Молчать тоже было легко. Казалось, я давно знаю этого человека, который решал сейчас мою судьбу...»³⁰⁶

Трауберг внимательно приглядывается ко всем, с кем входит в соприкосновение, и выносит свое суждение, только рассмотрев личность со всех сторон³⁰⁷. К подбору членов ЛБО он относится очень тщательно, собирает о них самые подробные сведения, не пренебрегая мелочами. Шнееров, по просьбе Карла изучавший данные о кандидатах в организацию, свидетельствует: «Вопрос о том, что заставляло человека идти в террор, какие побудительные причины двигают его или ее на опасный путь <...» для него был настолько же важен, как и крепкий дух, сильная воля и чистота побуждений...»³⁰⁸

Зубелевич писала: «Карл выделял из всех окружающих особого рода людей, которых он называл „обреченными". Это название обозначало, по всей вероятности, людей, которые целиком отдались делу без мысли о себе, о личном счастье... С такими людьми он быстро сходился, чувствуя в них родную душу, он подходил к ним с ласковой улыбкой. В нем чуяли брата и также доверчиво отвечали ему. <...> Никогда не забуду, как однажды одному из таких „обреченных" были Карлом поднесены цветы. Не забуду, с каким выражением тот принимал их». Зубелевич в этой связи говорит об «особого рода поэзии – поэзии отношений между людьми»³⁰⁹.

Склонный скорее доверять человеку, нежели сомневаться в нем, Трауберг несколько раз жестоко ошибался в людях, принимая в отряд тех, кто его впоследствии подводил. Однако, по замечанию Клапиной, эта черта имела и обратную, положительную силу: «...Его доверие и какое-то внутреннее проникновение в жизнь каждого боевика рождали ту товарищескую спайку, которая дисциплинировала не за страх, а за совесть, и недаром дала ему славу прекрасного организатора»³¹⁰. Подтверждает всё это и Калашников, совсем не склонный в своих мемуарах к излишней восторженности: «Отношения в группе основывались на глубоком доверии и сосредоточенности на общей цели. Поистине мы были „один за всех и все за одного“»³¹¹.

В ЛБО царила демократическая атмосфера. Все вопросы решались на общем собрании, где каждый высказывался совершенно свободно. Все боевики принимали участие в отборе кандидатов для террористических актов, в определении того, в каком направлении действовать отряду. Сам Трауберг выступал редко, лишь внимательно прислушивался ко всему сказанному. Но его мнение почти всегда оказывалось решающим, и это происходило не потому, что он начальник, а из-за его огромного авторитета в ЛБО³¹². Калашников конкретизировал эту ситуацию такими словами: «Его спокойствие и уверенность, умение точно взвешивать политическую ситуацию делали его для нас идеальным вождем. Мы без возражений принимали его решения»³¹³.

Трауберг не признавал механической дисциплины, а придерживался принципа свободы принятия решений любым из боевиков. Клапина приводит следующий пример: на одном из собраний обсуждалось возможное участие членов отряда в намечаемой ЦК ПСР экспроприации государственных денег. Всем было предоставлено право свободного выбора – идти или нет. Карл хотел выявить психологическую подоплеку, оттенки внутреннего настроения каждого, понимая, насколько это важно. Когда Клапина и еще двое членов ЛБО сказали, что пошли бы на дело «только в порядке подчинения дисциплине, с громадным насилием над собой», их решено было не привлекать³¹⁴.

Когда поднимался вопрос о том, кто будет исполнителем того или иного террористического акта с почти неизбежной виселицей в конце, Трауберг предлагал только тех, кто сам мечтал о героической смерти³¹⁵. Однако даже когда человек уже решался идти по этому пути, Трауберг продолжал наблюдать за ним, следить за его чувствами и переживаниями, чтобы в случае появления хоть малейших колебаний дать ему возможность разобраться в себе³¹⁶. Особенно внимательно, по свидетельству Зубелевич, он «присматривался к молодым членам, которых самолюбие или ложный стыд могли удержать от того, чтобы вовремя высказаться о своих сомнениях»³¹⁷.

Клапина в своих записках сообщает: «...За день до покушения (на военного министра А. Ф. Редигера 19 июля 1907 г. – Г. К.) он спросил меня, не изменилось ли у меня решение, чувствую ли я в себе достаточно сил на всё. Вопросом этим он меня удивил и, м[ожет] б[ыть], даже обидел, но принципиальную важность его я оценила и ценю до сих пор»³¹⁸.

Зубелевич, видевшая главу ЛБО накануне одного из террористических актов, пишет: «Карл умел скрашивать последние дни обреченного своей вдохновенной любовью к делу, своей твердой верой в товарища, умел поднять <...> до такой высоты, что его не могли сломить никакие силы...»³¹⁹

Посылая других на гибель, Трауберг и сам был готов выступить в роли рядового боевика. Клапина описывает эпизод, когда при обсуждении кандидатуры для убийства одного из чиновников он предложил свою, мотивируя тем, что у него больше шансов скрыться после покушения, чем у других. Это предложение было отвергнуто на собрании отряда, но все при этом понимали, что глава ЛБО «делает это не для вида, а по самому глубокому убеждению вполне искренне»³²⁰.

Человек идеи, готовый умереть за идеалы свободы и справедливости, Трауберг тем не менее далек от образа сурового фанатика, духовного аскета, равнодушного к людям, природе, красоте и окружающему миру. Любую свободную от «политики» минуту

он тратит на чтение, самообразование, страстно любит литературу, искусство, интересуется науками. Он мечтает о том времени, когда ему уже не придется быть боевиком, а можно будет отдать все силы культурной работе³²¹.

Акуратер пишет об осени 1907 г.: «...Мы (он и Трауберг. – Г. К.) увлекались художественной литературой. Т[рауберг] выписывал лучшие журналы и покупал вновь изданные произведения русских поэтов, сборники рассказов и смеялся над теми, кто политику, борьбу и искусство – всё хотел свалить в одну кучу». Он, в отличие от многих социалистов, откликался на новые веяния в литературной жизни, заявляя: «„Декаденты“ – только выдуманное ограничение, только страх понять искусство, которое ортодоксальные марксисты хотят [оценивать] лишь „по программе“»³²².

Был, по словам Акуратера, с Траубергом и такой случай: «Когда как-то раз выдалось несколько спокойных дней, он засел за книги и газеты, чтобы подготовить ответ на утверждение некоего реакционного профессора и государственного мужа о положении дел в России»³²³.

В первой половине лета 1907 г. Клапина и другой член ЛБО – Е. А. Иванова жили в Куоккале (ныне – Репино) по соседству с проживавшими там же Траубергом и Шенберг. Встречались они почти ежедневно. Клапина вспоминала: «В этой простой, домашней обстановке еще больше проявлялось обаяние Карла как человека... Надо было видеть его лицо с большими, то смеющимися, то строгими, почти суровыми глазами. Надо было видеть, с какой трогательной нежностью отстраняла его рука нарядную бабочку, прилетевшую откуда-то из темноты на наш огонь и трепетно рвущуюся к самому пламени света. Люди, не подходившие близко к смерти, м[ожет] быть, не оценят этой мелочи. Она им покажется просто сентиментальностью, а между тем в этом движении сказывается весь человек».

Мемуаристка добавляет: «...Что такое – мы? Горсть молодежи, еще не окрепшей и не установившейся... Ответственность лежит на нем, Альберте Трауберге. Как он чувствует эту тяжесть! Как печально и сурово бывает иногда выражение его лица. <...>

В атмосфере такой работы трудно не ожесточиться, под бременем такой ноши трудно сохранить „святая святых" своей души. А Карл отгоняет бабочку от свечи... Карл в короткие минуты отдыха любовно следит за усилиями какого-нибудь муравья, бегающего по траве со своей ношей»³²⁴.

Потерявший много друзей и переживший немало горя, Карл пытался скрасить, облегчить душевные муки членов отряда после гибели товарищей. В день казни одного из боевиков Трауберг почти заставил Шенберг сходить в театр. Он хотел, чтобы звуки музыки, игра актеров, сюжет спектакля отвлекли ее от ужаса смерти, болезненности утраты³²⁵.

Зубелевич так подытоживает свои наблюдения: «Душа человеческая ценилась [Траубергом] как величайшая ценность, и бережно-трогательное было к ней отношение. <...> Эту чуткость душевную вырабатывали в нем вынесенные страдания, большая любовь и еще что-то, чего назвать я не сумею, но чем богаты люди, стоящие на краю могилы, когда в человеке проявляется точно дар ясновидения, когда обостряются все способности ума, ярко всплывает любовь к жизни и к людям, всё суетное и случайное меркнет и отступает на второй план, дух человеческий, поднявшись на недосягаемую для других смертных высоту, рождает нечто вечное и могучее, человек достигает полнейшего торжества своего духа, слияния своего „я“ с чем-то беспредельным»³²⁶.

В том, что касается удобств и наслаждений, Трауберг был строгим пуританином. Соблюдал умеренность в еде, даже после бессонной ночи не позволял себе расслабиться³²⁷.

По свидетельству Акуратера, работоспособность Трауберга была исключительной: «Он был полон жизни <...> Глаза сияли; быстро, нервно и точно он оценивал каждую вещь и каждое обстоятельство, которые могли бы приблизить его к цели. Энергия била через край, и в возможности работать у него не было равных. Я не понимал, когда он спал и отдыхал, так как и днем, и ночью он встречался с разными людьми на тихих дачах Финляндии, в густых лесах и на болотах в окрестностях Келломяк (ныне Комарово. – Г. К.) и Куоккалы»³²⁸.