Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 46 страниц)

Вдохновителями и покровителями погромщиков считались вице-губернатор В. А. Мишин, помощник полицмейстера (а потом и полицмейстер) А. П. Драгомиров и начальник охранного отделения ротмистр М. Л. Гаврилов⁶²³.

Иркутский комитет ПСР по инициативе приехавшего тогда в Иркутск С. Ф. Михалевича на основе уже имеющейся боевой группы образовал специальную боевую организацию для убийства вышеназванных чиновников. В нее вошли Фельдман, Калашников⁶²⁴ и, возможно, некоторые другие будущие члены ЛБО из Иркутска. 23 декабря 1905 г. был ранен Мишин, а 26 декабря – убит Драгомиров. В обоих случаях террористам удалось скрыться⁶²⁵.

27 января 1906 г. четыре боевика – в том числе Фельдман – были арестованы с револьверами и патронами на улице рядом с домом, где находилась квартира Гаврилова⁶²⁶. Боевая организация еще какое-то время продолжала существовать, намереваясь

устроить покушения на генералов П. К. фон Ренненкампфа и А. Н. Меллера-Закомельского, руководивших в начале 1906 г. карательными экспедициями в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. Затем во избежание новых провалов Иркутский комитет ПСР распустил организацию⁶²⁷.

Фельдман сидел в Иркутской тюрьме более пяти месяцев. В силу каких-то причин у полиции не хватило материалов для суда над ним. В результате 12 июля 1906 г. его выслали на три года в село Вельское Енисейского уезда Енисейской губернии⁶²⁸, известное тем, что там 7 декабря 1866 г. умер знаменитый революционер 1840-х гг. М. В. Петрашевский-Буташевич.

Уже 24 июля 1906 г. Фельдман скрылся из Бельского⁶²⁹. Приехав в Москву, он прожил здесь – согласно автобиографии – до ноября, после чего уехал в Выборг, где был принят в ЛБО. В период после побега Фельдман работает в «пятерке» при Московском комитете ПСР, которая обучает стрельбе безработных рабочих и организовывает их⁶³⁰.

Карташёва и во время, и сразу после бурных событий октября-ноября 1905 г. тоже проявляла себя как ярая революционерка. Согласно данным Иркутского охранного отделения, она принимала активное участие в «уличных беспорядках», заявляла на митингах о своей принадлежности к ПСР и агитировала за широкое применение террора против власти. На один день, с 21 по 22 октября 1905 г., она снова задерживалась полицией⁶³¹.

Оказавшееся в распоряжении следствия послание Карташёвой к народному учителю деревни Хайрюзовка Балаганского уезда Иркутской губернии П. Безруких⁶³² от 13 ноября 1905 г. чрезвычайно показательно для ее тогдашнего настроения:

Ф. 102. ОО. 1907. Д. 9. Ч. 66. л. Б. Л. 75 (донесение Иркутского охранного отделения в Департамент полиции, середина января 1908 г.).

«Жизнь – борьба, а не смерть; если есть капля крови – борись; хорошая штука – жизнь, только жизнь, понятно, революционера. <...> Ничего человеку без борьбы не достается; самое маленькое право, самое маленькое завоевание достается народу сотнями и тысячами погибших граждан. Посмотрите, эти бумажные свободы кровью скольких тысяч человеческих жертв омыты...»⁶³³

Часть письма не сохранилась, но в следственном протоколе сообщается, что Карташёву потрясли кошмары черносотенных погромов. Потом приводится еще один фрагмент из ее послания к сельскому учителю: «...Все эти ужасы наталкивают <...> еще на более усиленную борьбу, вливают в организм энергию, страсть борьбы, мести за погибших товарищей, в частности за Павла Лагутина, избитого 17 октября <...> и умершего вчера. Во мне всё более и более крепнет мысль отдать всю, абсолютно всю жизнь на борьбу. <...> Я хочу этим сказать, что намерение мое бороться становится всё более и более непоколебимым и действия будут смелее и решительнее»⁶³⁴.

Из этого романтически-наивного и пафосного текста становится ясной причина ухода Карташёвой в террор – месть власть имущим за пролитую кровь, соединенная с молодым задором, жаждой подвига и готовностью к жертве. Характерно, что слова «борьба», «бороться» в этом коротком письме повторяются семь раз, иногда даже дважды в одном предложении.

Естественно, что Карташёвой всерьез заинтересовались местные жандармы. 17 января 1906 г. ее арестовали на улице и заключили под стражу в Иркутский тюремный замок. Из-за недостаточности улик для суда она была выслана в село Казачинское Енисейского уезда Енисейской губернии, откуда бежала в середине сентября 1906 г.⁶³⁵

Воссоединившись в Москве с Фельдманом⁶³⁶, Карташёва вместе с ним приехала в Выборг и в начале ноября 1906 г. вступила в ЛБО. О настроениях, которые владели этой парой в отряде, выразительно написал Калашников: «...Имея своей целью смерть, они сполна наслаждались жизнью. Чувствовалось, что смерть,

когда придет к ним, скорее увенчает, чем разрушит их гармонию. Они были фанатики, веселые взрослые дети, опьяненные любовью и надеждой на славный подвиг. Невозможно было воспринимать их как террористов»⁶³⁷.

О веселости и жизнерадостности Карташёвой говорят и другие мемуаристы. По свидетельству познакомившейся с ней уже на каторге в 1908 г. эсерки Е. Д. Никитиной, она была «жизнерадостным и положительным существом» с трезвым умом и мужественным сердцем⁶³⁸. Максималистка И. К. Каховская, впервые увидевшая Карташёву в тюрьме весной 1908 г., отмечала ее необыкновенный, заразительный, неудержимый радостный смех, румянец, улыбку, цветущее здоровье⁶³⁹.

По словам Фельдмана, его гражданская жена отличалась большой преданностью делу и надежностью, а Трауберг давал ей наиболее важные и ответственные поручения⁶⁴⁰. Впрочем, забегая вперед, отметим: с самым важным из них – организацией покушения на военного министра А. Ф. Редигера – Карташёва справиться не смогла.

Возвращаясь же к Фельдману, выскажем предположение, почему он играл в отряде столь важную роль. Дело в том, что среди вошедшей в ЛБО молодежи, полной энтузиазма и самоотверженности, но при этом почти необстрелянной и имевшей мало боевого опыта, только Фельдман и Калашников были людьми с серьезным боевым прошлым. Но Фельдман, вероятно, казался Траубергу более солидным и уравновешенным, чем Калашников – человек чрезмерно порывистый и увлекающийся. Именно поэтому Карл со временем и сделал Фельдмана своим ближайшим помощником.

Николай Калашников

Николай Сергеевич Калашников родился 4 мая 1884 г. в селе Лугавском Шушенской волости Минусинского округа Енисейской губернии⁶⁴¹. По социальному происхождению – мещанин

города Мариинска Томской губернии. Отец Калашникова умер, когда он был малолетним, и мать – Параскева (Прасковья) Николаевна – вторично вышла замуж за некоего крестьянина Стрелина. Вместе с сыном она переехала к мужу в село Никольское (ныне – Никольск) Ачинского округа Енисейской губернии⁶⁴². Было это между 1890 и 1894 гг.⁶⁴³

Калашников окончил одноклассное приходское училище, располагавшееся в селе Курагино Минусинского уезда Енисейской губернии⁶⁴⁴. Серьезное влияние оказала на него мать – женщина глубоко верующая. Она дала ему религиозное воспитание⁶⁴⁵. Калашников вспоминал: «Религиозность во мне, как глубоко нравственная сила, привита с детства матерью, а позднее чтением Евангелия»⁶⁴⁶. И впоследствии, сделавшись революционером, он, в отличие от большинства своих товарищей, не стал атеистом и тайком носил на груди подаренный матерью крестик⁶⁴⁷.

Еще одна черта была характерна для Калашникова: он был большим патриотом своей малой родины – Сибири, – не противопоставляя ее, разумеется, остальной России. Знавший его долгое время инженер и исследователь сибирских земель С. А. Васильев писал: «Для Калашникова Сибирь была его домом, его семейной организацией, его домашним очагом, в котором не смолкая звучит песнь домашнего уюта, песнь сверчка, воспетого Диккенсом».

По своему характеру Калашников – типичный сибиряк, в том смысле, как понималось это в начале XX века. Тот же Васильев свидетельствует: «Тогда сибиряк был духовно независим, был проникнут пионерской смелостью и разведческим инстинктом <...> Духовный и активно прагматический дух сибиряка отражал в себе размах огромной страны...»⁶⁴⁸

В Калашникове сочетались такие свойства, как прагматизм, строгость, непреклонность, принципиальность – с одной стороны, и мягкость, теплота, гостеприимство, желание помочь своим ближним – с другой⁶⁴⁹.

Согласно полицейским документам 1910-1911 гг. (в том числе и показаниям самого Калашникова), он в возрасте неполных 18 лет в 1902 г. женился на крестьянке села Никольского Е. Е. Миловановой, от которой у него в том же году родился сын Александр. Прожив вместе около двух лет, супруги расстались, и ребенок остался с матерью. Позже Милованова с сыном переехала в Томск. В Никольском Калашников занимался торговлей мануфактурными товарами, а по отъезде из села в конце 1903 или начале 1904 г. начал вести кочевую жизнь. Жил в Томске, Иркутске, работал на приисках в разных местах Сибири. В 1904-1905 гг. служил в знаменитом Ленском золотопромышленном товариществе. Потом вновь перебрался в Иркутск⁶⁵⁰.

Большевистский историк В. Д. Вегман в двух справках о Калашникове уточняет, что тот одно время был слесарем железнодорожных мастерских в Красноярске, а затем в Иркутске – рабочим в депо. По словам Вегмана, именно там в 1905 г. Калашников примкнул к ПСР⁶⁵¹.

Если с доверием отнестись к беллетризованным мемуарам Калашникова, то выстраивается немного другая картина: покинув Никольское в конце 1903 г., он сразу же приехал в Иркутск, где сначала работал на одной из фабрик, потом – в электромеханическом и слесарном магазинах, а затем уже действительно на железной дороге, проходящей рядом с городом (т. е. на той части Транссибирской магистрали, которая называлась Кругобайкальской железной дорогой). Еще в поезде по дороге в Иркутск он знакомится с оппозиционно настроенной молодежью и по приезде

вращается в радикальных кругах, одновременно занимаясь своим образованием. Наибольшее влияние на него в первое время оказывают Вера Белова и Павел Снегов (очевидно, псевдонимы)⁶⁵².

Встреча Нового, 1904 года становится рубежом, с которого начинается революционный этап жизни Калашникова: «Эта новогодняя вечеринка удержалась в памяти как начало моей связи с революционными идеями и их типичными носителями. Связь возникла внезапно и без всякой суеты. Всё, что произошло в ту памятную ночь, вплоть до малейших деталей, произвело на меня сильнейшее впечатление. Радостно и без остатка я отдался этим своим новым знакомым – их мыслям, музыке, необычайному веселью. На тот момент было достаточно того, что я был выбит из рутины бездумного существования, соприкоснувшись с людьми, чья жизнь была наполнена вожделенными для меня интересами»⁶⁵³.

С этого времени Калашников стремительно включается в подпольно-революционную жизнь Иркутска. Он присутствует на дебатах эсеров и социал-демократов, встречается со многими членами ПСР, причем разных поколений и взглядов: бывшими народовольцами Г. М. Фриденсоном и М. А. Кролем, политическим ссыльным Н. Ю. Татаровым, будущим главой Временного Сибирского правительства в 1918 г. П. Я. Дербером, будущими членами ЛБО Фельдманом, Карташёвой, Файнбергом, Измайловым, Левенсоном, а также Лагутиным⁶⁵⁴.

«Я, как только что оперившийся галчонок, – вспоминает Калашников, – вылетел из родительского гнезда и упивался своей независимостью и разнообразием окружавшей меня жизни. Всё мне казалось легким, простым и доступным в этом мире. Наивности этой помогало еще и то, что на первых же порах я встретился в Иркутске с рядом значительных партийных деятелей. И разве не было удивительным, что я, деревенский паренек, сидел как равный среди известных революционеров и слушал не кого иного, как М. А. Кроля, бывшего члена „Народной воли", ученого и писателя!»⁶⁵⁵

Желая самостоятельно сделать выбор между эсерами и социал-демократами, Калашников изучает «Капитал» К. Маркса, и марксизм отталкивает его своим «вульгарным» экономическим детерминизмом⁶⁵⁶. Калашников сближается с эсерами, но среди них бушуют яростные споры. Фриденсон, глава иркутских эсеров, занимает сдержанную позицию: надо стремиться к парламентаризму. Умеренные взгляды исповедуют и Белова, и Снегов – учителя Калашникова, введшие его в среду революционеров⁶⁵⁷.

Гораздо более радикальные воззрения у Татарова: он противник какого-либо союза с либералами и сторонник беспощадного террора по отношению к власть имущим, войны на полное уничтожение⁶⁵⁸.

Татарову на одной из сходок очень ярко возражал Снегов: «Вы, товарищ Татаров, ни во что не ставите культурное и этическое учение наших вождей. <...> Как сила нашего общественного развития либерализм дал нам всё, что мы зовем прогрессом... Мы, революционеры, едва заметный ручеек в более широком течении либерализма. Вы должны уважать его, если сами хотите заслуживать уважения. Вы забываете, что мы революционеры только потому, что те, кто у власти, отняли у нас всякую надежду на спасение путем реформ».

Снегов продолжал: «„Атакуйте лакеев царя, больших и малых", – сказал товарищ Татаров. Будете ли вы убивать полицейских на посту, защищающих вашу безопасность и имущество, только потому, что некоторым из них по долгу службы полагается разыскивать вас и принимать участие в вашем аресте? Будете ли убивать армейских офицеров и подчиненных им солдат, которым положено подавлять все выступления против власти? По мнению товарища Татарова, все они лакеи царя, но сами по себе они несведущи и безвредны. Поверьте мне, наша партия никогда не победит посредством запланированных террористических актов; наша

надежда – только в силе наших идей, в нашем единстве с народом, в шансах привлечь на свою сторону армию. <...> Но важно, чтобы нас не смыло демагогическими призывами, восхваляющими чудотворную силу террора»⁶⁵⁹.

Калашников склонялся к принятию террористической тактики⁶⁶⁰. Однако желание стать террористом было еще незрелым, не до конца продуманным. Со свойственной ему самоиронией Калашников пишет: «Я не принимал во внимание, что избранный мною путь неизбежно предполагает пролитие человеческой крови. Пылая романтически-героическими идеями, я позабыл, что в моей родной деревне служил объектом насмешек для рабочих и крестьянской молодежи, поскольку был не в состоянии убить цыпленка. Мне становилось плохо, даже когда я наблюдал, как это делают другие»⁶⁶¹.

В другом месте он добавляет, что оправдывал свой пока еще теоретический терроризм строками из Священного Писания: «Не сказано ли в Евангелии, что высшее, что может сделать человек, – это положить жизнь свою за други своя?»⁶⁶²

Впрочем, аргументация Снегова, а также присоединившейся к нему Беловой тоже повлияла на него, запала в душу⁶⁶³. Впоследствии Калашников так и существовал в ЛБО – внутренне раздваиваясь между апологетикой и отрицанием террора.

Выводит Калашников в своей книге еще двух персонажей, оказавших на него влияние в те годы. Их не удается однозначно связать с известными деятелями эсеровского движения в Иркутске, поэтому трудно сказать, насколько исторически достоверны их характеристики; возможно, Калашников прибегает к приему беллетристической типологизации, для того чтобы обозначить те идейные полюса, между которыми он метался в юности.

Первый – Вадим Петелин, острослов и насмешник, апологет индивидуализма и гедонизма. Он ненавидит любую тиранию, всякое насилие над личностью, в том числе и революционный фанатизм и морализм. Петелин полагает, что, придя к власти, революционеры установят новый деспотизм, и заявляет, что тогда будет бороться с ними. Он внушает Калашникову, что

из «революционного подвала» невозможно увидеть настоящую жизнь, и советует ему жить собственным умом и сердцем. Во главу угла Петелин ставит «животную жажду жизни», свободную от искусственных ограничений⁶⁶⁴.

Второго Калашников называет именем, подозрительно похожим на его собственное, – Николай Колосов. Родившийся, как и сам Калашников, в деревне, Колосов вопреки воле родителей ушел из дома и приехал в Иркутск, надеясь сдать экстерном экзамены (видимо, за гимназический курс), необходимые для поступления в высшее учебное заведение. Но вместо этого он был вынужден зарабатывать себе на жизнь, служа в самых разнообразных учреждениях. Последним, к моменту знакомства с Калашниковым, местом его работы была железнодорожная мастерская, где он руководил эсеровским рабочим кружком. Отличительными чертами Колосова были трезвомыслие, организаторский талант и абсолютная честность по отношению к самому себе⁶⁶⁵.

Калашников становится членом местной организации ПСР и принимает активное участие в ее деятельности. Занимается распространением революционной литературы, участвует в митингах, учится обращению с оружием⁶⁶⁶. Примерно к лету 1905 г. он окончательно решает стать террористом: «Настало время действовать. Война (русско-японская. – Г. К.) открыла язвы, которые разъедают самодержавие. Даже слепой видит, что эта система власти обречена. Но она всё еще сильна, и необходимы жертвы. Без них не победить. Товарищи, мое желание – сражаться». К удивлению Калашникова, его поддерживают и те товарищи, которые раньше выступали против террора⁶⁶⁷. Их боевая группа постепенно разрастается, но, как уже писалось, ничем себя вплоть до октября 1905 г. не проявляет.

Во время черносотенных выступлений в Иркутске в октябре 1905 г. Калашников возглавляет один из двух «эскадронов» (так назывались крупные отряды самообороны). Калашников и его дружинники убивают нескольких черносотенцев, виновных в гибели невинных людей⁶⁶⁸. Тогда же – с 15 по 20 октября – в Иркутске проходит масштабная политическая забастовка с требованием

демократических перемен⁶⁶⁹. И в эти же дни, с 19 по 22 октября, Калашников задерживается полицией⁶⁷⁰. При этом напротив его фамилии в списке арестованных была сделана весьма показательная, говорящая о высоких конспиративных способностях Калашникова помета: «По делам Отделения (охранного. – Г. К.) неизвестен»⁶⁷¹.

После этого Калашников участвует в деятельности уже упоминавшейся боевой организации, образованной на базе прежней боевой группы. В частности, во время убийства полицмейстера А. П. Драгомирова именно Калашников был извозчиком, подвезшим террористов к его дому, а затем умчавшим их от преследования. Калашников же стоял и во главе той части боевой организации, которая безуспешно пыталась подобраться к Ренненкампфу.

Тогда же он знакомится с Михалевичем, произведшим на него огромное впечатление и усилившим его тягу к боевой деятельности⁶⁷².

Михалевичу было около 50 лет. Польский дворянин, он, живя в начале 1880-х гг. в Москве и Петербурге, был членом «Народной воли». Был арестован в декабре 1881 г. в Петербурге и в феврале 1883 г. по Высочайшему повелению выслан в Восточную Сибирь на пять лет. Жил в разных восточносибирских городах, несколько раз совершал побеги, из-за чего срок его пребывания в Сибири неоднократно увеличивался. Во второй половине 1890-х гг. отошел от политики и занялся рыбопромышленностью в Якутской области, развив собственное большое дело. Однако под влиянием бурных событий 1905 г. бросил все свои рыбные промыслы и, приехав в Иркутск, стал активно участвовать в революционных делах⁶⁷³.

Энергичный, полный азарта и отваги, похожий больше на юного энтузиаста, чем на умудренного жизнью человека, Михалевич полностью пленил сердце Калашникова. Тот вспоминал: «Я увлекся этим человеком, как только увидел его, и он отвечал мне симпатией. Всякую свободную минуту я проводил в его обществе, слушал его рассказы, вникал в его планы подстрекательства

к мятежу в армии и на флоте. Эту свою идею он очень ценил и развивал ее в бесконечных беседах. „Пропаганда не для нас... – говаривал он. – Мы рождены бойцами. К черту мир с царем и сотрудничество с либералами! Война! Поехали вместе в Москву, в Петербург. Всё решается в столицах, не здесь. Такие, как мы, нужны там“».

Калашников продолжает: «Я слушал его как завороженный, готовый следовать за ним в огонь и воду. Этот сильный, седоволосый человек был для меня вторым Гарибальди. <...> Я пошел бы за ним, куда бы он ни позвал, стал бы его оруженосцем. Его планы полностью овладели мною»⁶⁷⁴.

Михалевич был ярым сторонником террора, хотя и в смягченном, по сравнению с Татаровым, виде, без кровожадности и войны на уничтожение, с признанием того, что при парламентаризме, даже ограниченном, террору не может быть места. Но к либералам и у него отношение было презрительное и неприязненное: он не верил в их «сладкие речи» о конституции и мирной эволюции⁶⁷⁵. И весной 1906 г. Калашников вместе с Михалевичем выехал на поезде в Москву⁶⁷⁶, чтобы затем перебраться в Петербург и примкнуть к одной из групп, занимающихся центральным террором.

* * *

В Москве Калашников живет довольно долго, видимо, до конца июня или начала июля 1906 г. Его молодая душа с интересом впитывает новые знакомства, новые впечатления: он наслаждается городскими видами, посещает музеи, театры. Жизнь открывает перед ним заманчивые перспективы: хочется учиться, познавать мир, читать книги. «Почему бы мне не стать инженером, юристом, врачом?» Но он одергивает себя: он революционер и боевик, готовый к самопожертвованию «во имя освобождения своего народа от тиранического гнета». «Зачем книги террористу – человеку, которому уготована не жизнь, а блестящая смерть?»⁶⁷⁷

но больше всего времени проводит с семьей Луниных (псевдоним), знакомых Михалевича. При этом, однако, члены этой семьи вовсе не эсеры, а убежденные кадеты⁶⁷⁸. Как раз в это время – с 27 апреля но 9 июля 1906 г. – заседает I Государственная Дума, и у многих прогрессивно мыслящих людей превалирует надежда на мирный, эволюционный переход России к парламентарной монархии и политической свободе.

Калашников же продолжает думать только о революции. Спустя тридцать лет он в несколько гротескной форме так изобразил свое настроение: «Как тысячи моих соотечественников, я жил постоянной мечтой о Революции: верил в ее приход и ожидал от нее фантастического успеха. Одно это слово развеивало всякое сомнение и пробуждало призрак счастья. Во имя ее я ел, спал, развлекался, читал книги, обманывал моих друзей Луниных, выдавая себя за того, кем не был. И считал, что всякий грех, совершенный во имя революции, заведомо прощен»⁶⁷⁹.

Подобная юношеская склонность к радикальным воззрениям сочеталась, однако, в нем со склонностью к беспощадному самоанализу. Вроде бы убедив себя, что «убийство допустимо, когда оно служит благу всего народа», он то и дело переживал моменты «отвращения к убийству, какой бы цели оно ни служило; но прогонял это чувство, напоминая себе, что еще недостаточно проникся революционной идеей самопожертвования». Значит, уговаривал он себя, «надо изо всех сил постараться подавить в себе жажду жизни»⁶⁸⁰.

Характерно, что, столкнувшись с террористической практикой максималистов, не стеснявшихся частных экспроприаций и посторонних жертв во время покушений, Калашников занимает по отношению к ней резко негативную позицию. Мы уже писали об этом в связи со взрывом дачи Столыпина, но еще ранее у него состоялся идейный спор с товарищем по иркутской группе ПСР Климом Зубовым (псевдоним), решившим не вступать в ЛБО и уйти в БОМ. В ответ на превознесение Зубовым экспроприаторских методов отъема денег у буржуазии Калашников говорит о максималистах: «...Они превратятся в обычных грабителей. <...> Максималисты не партия, а революционное отребье. Стремясь к немедленному революционному успеху, мы теряем

чувство пропорции; мы теряем из виду наше революционное наследие, социальную психологию, моральные законы и легко переступаем границы дозволенного. Как можно верить в успех революционного движения, если в сердце нет ничего, кроме ненависти и отчаяния?»⁶⁸¹

Зубов бросает ему в ответ: «Хочешь сохранить идейную чистоту! Эх, ты всего лишь профессор, хорошо болтающий о революции, но боящийся пролить каплю крови! Думаешь, революция снизойдет с неба как благословение? Нет, мы должны работать на нее, по горло в крови, если требуется!»

Не ускользает от внимания Калашникова и опасность чудовищной гордыни, которая подстерегает революционера-боевика (он оговаривается при этом, что имеет в виду только себя и близких к нему людей из числа сибиряков – Фельдмана, Карташёву, Зубова): «Членами нашей маленькой группы жизнь воспринималась как явление преходящее. Мы не задумывались о том, что обречены на краткий срок земного существования. Мы просто хотели как можно скорее достичь великой славы, ожидавшей нас вслед за героической смертью, и винили в том, что она откладывается, всякого, кто верил в Думу. Мы, революционеры, и только мы одни, знали путь, по которому должна идти Россия, и этот путь не предполагал никакого союза между царем и народом. Такой строй мысли воспитал в нас чувство превосходства над всеми, кто не был революционером».

Калашников продолжает: «Мир делился на два лагеря – мы и они. „Они“ – это та мелкая, пусть и привлекательная публика, которая занята пошлыми заботами повседневной жизни и движима мотивами личного удовольствия. „Мы“ же добровольно приносим себя в жертву. Я сочувствовал несчастным прохожим, лица которых выдавали мелочность их душевных забот. Я сочувствовал <...> всякому, кто не мог понять, что судьба грядущих поколений зависит от решимости и клятвенной верности горстки людей, мыслящих подобно мне»⁶⁸².

Наконец Калашникову приходит вызов в Петербург. В столице он первое время живет совершенно свободно – на деньги, выделяемые ПСР. Периодически его опять одолевают сомнения в своем выборе. Выйдя как-то на улицу, понимает, что у него ни к кому нет ненависти, и ловит себя на желании быть не революционным

конспиратором, а простым человеком. Решает, что, пока есть возможность, он будет посещать библиотеки, лекции, музеи, картинные галереи: жизнь революционера коротка, и надо успеть прожить ее сполна, чтобы легко принять смерть⁶⁸³.

Потом было никак не формализованное вступление в формирующийся ЛБО и уже описанное участие в деле Мина. А затем (видимо, в октябре) происходит знакомство с Траубергом, пришедшим к нему на квартиру с двумя девушками – «адъютантами в юбках», по выражению Калашникова: Шенберг и Резовской⁶⁸⁴. Со второй из них у него завязываются романтические отношения⁶⁸⁵.

Эмма-Мильда Яновна Резовская, родившаяся 22 сентября 1888 г. крестьянка Серенской волости Фридрихштадтского уезда Курляндской губернии⁶⁸⁶, приехавшая вслед за Траубергом в Петербург для участия в терроре, отличалась чрезвычайной привлекательностью. Эсер П. Д. Климушкин (впоследствии видный деятель антибольшевистского Комитета членов Учредительного собрания в Самаре в 1918 г.), встречавший ее в 1908 г. уже в заключении, при перевозке из одной петербургской тюрьмы в другую, вспоминал: «Она была необычайно красива. Большие голубые глаза, мягкие, пышные волосы, нежное правильной формы лицо. <...> Глядя на это наивное, детски открытое лицо, как-то не верилось, чтобы такое невинное существо могло быть опасной революционеркой, способной совершить какое-либо преступление против существующего государственного порядка»⁶⁸⁷.

Немудрено, что Калашников увлекся Резовской. Но, в отличие от всех прочих пар, сложившихся среди членов ЛБО (Трауберг – Шенберг, Фельдман – Карташёва и др.), их роман остался идеальным, между ними не было физической близости. Были только поцелуи, «такие, какими обмениваются брат с сестрой». Причину этого ярко изобразил сам Калашников: «Наши мысли о будущем были целиком связаны с жертвой и смертью. Мы были среди избранных погибнуть за идеалы социальной справедливости

и не могли омрачить наш конечный триумф даже мыслями о грехе. Вспоминая сейчас нашу яркую любовь, я думаю, что мы были тогда на грани некоего священного безумия. Мы были захвачены странным психозом – продуктом той эпохи и честно верили, что ничто не имеет значения, кроме дела, которому мы себя посвятили. Любовь к Эмме была утешением, но было бы святотатством обладать ею. Знание, что она последует за мною к смерти, не покидало моего сознания и изгоняло обычный страх. Она, несомненно, чувствовала то же. И, конечно, мы были счастливы»⁶⁸⁸.

Говоря об их последующих встречах во время пребывания в отряде, Калашников добавляет: «Наши отношения были такими же нежными, не потревоженными ни единым намеком на страсть или разлад, только горестным осознанием, что мне в моем положении явно доведется умереть первым. Мы утешались уверенностью в том, что ни один из нас не переживет другого надолго. Жених и невеста, которых смерть повенчает на эшафоте!»⁶⁸⁹

Вообще, по словам Калашникова, для членов ЛБО «идея смерти была настолько привычной, что она возникала в самых обычных разговорах: мы просто принимали как данность, что наше дело – убивать служителей царя, а их дело – вешать нас. Мы до такой степени были спокойны, что нам в голову не приходило психологически подготовиться к тому, что придется оставить этот чарующий мир живых»⁶⁹⁰.

Постоянное соприкосновение с людьми, способными на беззаветную преданность делу, развило в Калашникове экстатическое состояние, но время от времени у него поднималось сомнение: а нужно ли, чтобы погибли его товарищи по отряду? Он готов был смириться со своей смертью, гибелью Карла, старых друзей – сибиряков Фельдмана и Измайлова. Но юные девушки (Резовская, Карташёва, Шенберг, Стуре) и такие таланты, как Л. С. Синегуб и С. И. Файнберг, – как примириться с тем, что они умрут во цвете лет?⁶⁹¹

И еще один момент, говорящий о постоянно рефлексирующей и внутренне раздвоенной личности Калашникова наиболее отчетливо. Его в отряде считали героем из-за участия в подготовке убийства Мина. Вначале Калашников протестовал против этого, но тогда его стали хвалить еще и за скромность. О дальнейшем он написал так: «...В прискорбно короткий срок я перестал протестовать; затем стал принимать лестные речи как должное, не испытывая стыда, что я греюсь в лучах тихого самопожертвования погибшей женщины (Коноплянниковой. – Г. К.). Как это могло произойти? Из-за тщеславия, и потому, что она была мертва, а я жив. Но по ночам, оставаясь наедине со своими думами, я был честен с собой и глубоко страдал от своего позерства»⁶⁹².

Лев Синегуб

Лев Сергеевич Синегуб родился в 1886 г.⁶⁹³ в Чите. По социальному происхождению – мещанин⁶⁹⁴. Его родители – революционеры-семидесятники Сергей Силыч Синегуб (1851-1907) и Лариса Васильевна Чемоданова (1855-1923), находившиеся к моменту его рождения в сибирской ссылке.

Сергей Синегуб был дворянином, а Чемоданова – дочерью священника. Синегуб-старший, будучи студентом Петербургского технологического института, в 1871 г. вступил в общество чайковцев – знаменитую революционную организацию, существовавшую в 1871-1875 гг. Это общество зародилось в Петербурге, а уже затем – в 1873 г. – появились московская, одесская и киевская группы. В результате организация стала представлять из себя федерацию четырех равноправных революционных групп, и только больший авторитет петербургской группы и ее столичное местонахождение выдвигали петербуржцев на ключевые позиции.