Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 46 страниц)

Митрофанов утверждает, что под угрозой массовой казни все минеры, ходившие к Александрову и Врочинскому, сознались сами, чтобы не подвергать опасности жизнь остальных⁵³⁸. Так или иначе, было выделено восемь человек. На одного из них имелось лишь одно указание, поэтому его не стали тут же убивать. Семеро остальных, в том числе Алексеев и Якушев, были немедленно приговорены к расстрелу.

В начале шестого часа дня все эти минеры закончили свое земное существование. Могилы для них рыли сами задержанные под присмотром караула. После казни, как сообщает Ракинт, «войска и арестованные были пропущены церемониальным маршем через места могил»⁵³⁹.

Второй этап репрессий опять-таки касался выступления минеров и саперов. 5 августа 1906 г. в Кронштадте Временный военный суд под председательством генерал-майора В. А. Томашевича вынес смертный приговор десяти лицам. Среди них – Т. Герасимов, Константин Иванов, Конаков и Тер-Мкртчянц⁵⁴⁰. Ранним утром 7 августа они были расстреляны⁵⁴¹.

В обвинительном акте подсудимым инкриминировались не только арест офицеров, захват батареи «Литке» и форта «Константин», перестрелка с войсками и т. п. Им всем вменялось в вину

и соучастие в убийстве Александрова и Врочинского⁵⁴². Эта же мотивировка фигурировала в приговоре суда⁵⁴³.

И тут уже сложно говорить об адекватности обвинителей и судей. Все семь человек, имеющих какое-либо отношение к гибели офицеров, были казнены еще 20 июля. Приговоренные к смерти руководители бунта, наоборот, сделали всё, чтобы избежать жертв. Конаков перед самым расстрелом сказал: «Снимите с нас позорное клеймо убийц офицеров, в остальном же мы виноваты»⁵⁴⁴.

Несправедливость приговора понимали и сами подсудимые. Константин Иванов писал матери: «Если бы город не был на военном положении, то, конечно, ни о какой смерти или каторге не могло и быть речи...»⁵⁴⁵ Большинство обвиняемых минеров просили у судей снисхождения⁵⁴⁶. Но оно проявлено не было. По свидетельству Митрофанова, Адлерберг лично присутствовал на суде и способствовал вынесению максимально сурового решения⁵⁴⁷.

Расстрел Константина Иванова вызвал наибольший резонанс в эсеровской среде. После его казни к его матери пришел Егоров и пообещал ей убить главного военного прокурора Павлова как одного из виновников гибели ее сына'.

Константин Иванов был незаурядным и обаятельным человеком. Сын ремесленника, родившийся в 1881 г. в Петербурге, он с 16 лет работал на различных заводах. При этом заботился о своем образовании, окончил какие-то вечерние курсы. Несколько раз ездил за границу – в Германию и Францию⁵⁴⁸. В Париже Иванов слушал лекции в Русской Высшей школе общественных наук, возглавляемой знаменитым либералом М. М. Ковалевским⁵⁴⁹.

ареста и накануне расстрела говорят о нем как о любящем и внимательном сыне. В одном из

посланий он признается: «Ах, мама, как мне хочется тебя еще хоть раз увидеть, поцеловать тебя и целовать без конца твои руки, ноги, твои добрые хорошие глаза. <...> Я любил и люблю тебя, как никто на свете, как может только любить душа человеческая»⁵⁵¹.

А в письме, написанном уже перед самой казнью, Иванов прощается с матерью такими словами:

«Милая моя, дорогая, бесценная голубка-мама! Прости своего сынишку Костю, – ему не суждено быть тебе опорой на старости твоих дней. Ах, моя дорогая, как я жалею, что мне не дали с тобой свидания. <...> Просьба моя первая, конечно, чтобы ты не горевала обо мне и позабыла бы меня как можно скорее. У тебя еще есть дети, и ты обрати всю свою любовь на них. Пусть и они всецело посвятят себя тебе, окружат тебя самой сильной любовью. Прощай, мама!»⁵⁵²

Однако суду и власть имущим (как, впрочем, и матросам и минерам, убивавшим офицеров) не были интересны действительная вина и человеческие качества жертв.

Последний, завершающий этап жестоких приговоров и расстрелов наступил в начале осени 1906 г. 17 сентября Временный военный суд в Кронштадте под председательством того же Томашевича приговорил к смертной казни 19 матросов – участников событий 19-20 июля. Согласно обвинительному акту, все они были виновны не только в самом восстании, но и в убийствах и нанесении ран офицерам⁵⁵³.

Между тем из числа убийц Родионова перед судом предстали только Глебко и Лящук, поскольку Егоров и Сорокин скрылись. Последние двое, как известно, убивали и Стояновского. Лица, непосредственно убившие Добровольского и Шумова, судя по опубликованным документам, установлены не были. Два моряка обвинялись в убийстве неизвестного матроса⁵⁵⁴. Еще двое приговоренных к казни, если верить обвинительному акту, били Добровольского прикладом винтовки⁵⁵⁵, но данных, что они же и застрелили его, нет.

Основательность приговора к смертной казни остальных 13 человек вызывает сомнения. М. И. Севастьянов обвинялся в том, что, угрожая оружием, заставил одного моряка смениться, а другого стать дневальным, «выгонял нижних чинов во двор, махая обнаженным палашом и угрожая револьвером не желавшим выходить, выгонял их со двора на улицу, размахивая саблей».

И. И. Москаев, «вооруженный винтовкой, заставлял матросов смениться и заступить на дневальство, выгонял нижних чинов из помещения, угрожая убить скрывающихся», «выстрелил в виде угрозы, оборвал телефонный провод и разыскивал винтовки в канцелярии»⁵⁵⁶.

Ф. К. Голованов и Е. С. Лисицкий арестовывали троих офицеров, «причем Лисицкий приставлял ко лбу одного из них револьвер, предупреждая не шевелиться», а Голованов, приставив оружие к голове одного из моряков, «требовал патронов, вырвал винтовку у часового, стоявшего у цейхгауза»⁵⁵⁷.

С. Т. Зендриков «вел пропаганду среди матросов, намереваясь убить фельдфебеля», выгонял моряков из помещения, «угрожая смертью неповинующимся, приходил вооруженный с толпой матросов к цейхгаузу», «с оружием в руках находился в комнате во время убийства» Стояновского⁵⁵⁸.

Отметим два важных момента.

Первый – обвинение в том, что повстанцы с помощью насилия принуждали других участвовать в бунте, могло быть сильно преувеличено. «Нас заставили», «нам угрожали» – слишком очевидная форма самозащиты для матросов, желавших избежать сурового наказания.

И второй – от угрозы убить (даже с приставлением револьвера ко лбу) до реального убийства очень большая дистанция, и судьи должны были это понимать, вынося приговор. Однако этого не случилось.

Казнь происходила ранним утром 21 сентября на одном из крепостных фортов. Полковник И. И. Вальберг, руководивший расстрелом, так описал его в своем рапорте генералу от инфантерии А. К. Водару: «После первого залпа <...> все осужденные упали, но шевелились, и раздавались крики и стоны, вследствие чего я приказал повторить залп. Затем из фронта матросов вызваны

были унтер-офицеры, которые вместе с лейтенантом и доктором обошли казненных и пристрелили подававших еще признаки жизни»⁵⁵⁹.

★★★

Поражение восстания и последующие массовые расстрелы его участников оказали на Егорова огромное влияние. Свои чувства он выразил словами, полными злости, боли и своеобразной романтики: «Было горько и обидно. Отчаяние и неистовая злоба доводила нас до бешенства. Смерть легче перенести, чем пережить такую минуту. <...> Все мы затаили в себе столько злобы, столько гнева, что придет время, хлынет он неудержимой волной и снесет всю накопившуюся за столетия гниль, очистит место для новой светлой жизни, полной радости и правды»⁵⁶⁰.

Зубелевич, встретившуюся с Егоровым через несколько дней после кронштадтской катастрофы, поразило его лицо: «...Вся сила и полнота чувства отражалась в глазах: и гнев, и ненависть, и жажда мести за поражение, за товарищей, которых приходилось покидать, и вера в будущее, твердая спокойная вера в себя, в свои силы, в свое назначение». По ее мнению, он ощущал себя мстителем за пролитую кровь своих собратьев по вооруженному выступлению⁵⁶¹.

С такими настроениями Егоров и решил вступить в ЛБО. Фельдману он объяснил, что после всего происшедшего не в состоянии заниматься спокойной пропагандистской работой и только террор может удовлетворить его⁵⁶².

Почему Егорова приняли в отряд? Ведь он участвовал в убийстве двух офицеров, виновных, по сути, лишь в том, что они оказались рядом с повстанцами. (Как мы помним, другому моряку, Андрею, убившему полицейского, в приеме в ЛБО отказали по моральным соображениям.) Конечно, были приняты во внимание деловые качества Егорова, о которых говорил Карл, предлагая его кандидатуру для осуществления акта над Павловым. Но была и другая причина – большое личное обаяние Егорова.

По свидетельству Зубелевич, Егорова любили и ценили все в отряде, включая, разумеется, и его главу: «...Знать его и не

любить было невозможно: простая крестьянская душа его, выросшая и окрепшая среди труда и природы, целиком гармонировала с ней; как природа, она была ясная, прямая, широкая, правдивая. <...> Этот уклад души, такой здоровый, красивый сам по себе, дополненный, одухотворенный и обогащенный могучей красивой идеей, производил впечатление чего-то цельного, органически сросшегося, а потому прочного и такого ясного...»⁵⁶³

Калашников пишет, что Егоров очень близко к сердцу принимал интересы, беды и нужды своего сословия. Необходимость передачи земли в руки мужиков была любимой темой его разговоров, причем на этот счет он рассуждал страстно, скрепляя свои доводы народными верованиями и поговорками. Не будучи серьезно образованным человеком, Егоров тем не менее обладал даром говорить просто и убедительно, тщательно продумывая каждую свою мысль. Калашников добавляет: «Николай поражал меня не только глубиной и ясностью своего ума, но и чудным характером; за всё время совместной с ним жизни я не заметил, чтобы он сердился; добродушная, светлая улыбка не покидала его лица»⁵⁶⁴.

Имелась у этого крестьянина и романтическая жилка, о чем уже говорилось ранее. Член ЛБО более позднего периода Е. А. Иванова приводит (со слов знавших Егорова) такое его выражение: «Жизнь так прекрасна, я так безумно люблю ее, и мне так больно глядеть, как ее коверкают, что я не могу жить»⁵⁶⁵.

Из близких родственников у Егорова была только любимая бабушка, которой он перед актом несколько раз принимался писать прощальное послание. Но оно как-то не писалось, и Егоров каждый раз бросал его раздосадованный. Так он это письмо и не написал⁵⁶⁶.

Гибель В. П. Павлова и Н. Егорова

Согласно воспоминаниям Фельдмана, к реализации намеченного плана убийства Павлова ЛБО приступил 17 или 18 декабря⁵⁶⁷. К тому времени Гуменский через члена военно-писарского

По нашему мнению, причиной отказа ЦК могло быть только недоверие к ЛБО как таковому. Ведь акт по Шереметову удался лишь наполовину, а дело Дубасова было с позором провалено. Вероятно, в ЦК не верили в возможность успеха нового предприятия. Но, конечно, во всём этом проявилось и чиновничье бездушие руководства ПСР: при нормальных товарищеских отношениях между людьми из ЛБО и ЦК такая ситуация не могла бы иметь место.

Итак, всё шло точно по заведенному механизму. Егоров каждый рабочий день в форме военного писаря с разносной книгой в руках и с двумя револьверами в карманах стоял у здания Главного интендантского управлении. Он ждал сигнала Гуменского, что Павлов вышел на прогулку. Однако семь дней⁵⁶⁹ прошли безрезультатно: трижды главный военный прокурор не выходил гулять, а еще четыре раза генерал-лейтенант – если Фельдман ничего не перепутал в своих воспоминаниях – заканчивал свой моцион в тот момент, когда боевик подходил ко входу во двор ГВСУ⁵⁷⁰.

Несмотря на все неудачи, Егоров не терял хладнокровия. Калашников, несколько раз провожавший террориста на акт, так описывал его душевное состояние:

«Он простился с самым дорогим для него в мире – с жизнью, подвел все итоги с ней. У него остался последний долг – честно выполнить „свое" дело.

Для остальной жизни он уже умер, он живет только для своего дела.

в его деталях. Он, как мать, родил его и любил материнской любовью. Он не мог уже представить себя вне этого дела»⁵⁷¹.

Но каждый раз дело откладывалось. И, возвращаясь, Егоров, несмотря на неудачу, всегда был в веселом, приподнятом настроении, шутил, пел песни и говорил: «Я верю – он не уйдет!»⁵⁷²

Недалеко от зданий военных управлений на Мойке жили члены ЛБО Фельдман и его гражданская жена А. И. Карташёва. 25 декабря вечером к ним пришел Егоров. Обрадованные его приходом супруги напоили боевика чаем и оставили ночевать. На рассвете 26 декабря Фельдман и Карташёва расцеловались с Егоровым и пожелали ему успеха. Он взял разносную книгу, револьверы и военной походкой отправился на свой пост⁵⁷³.

В 9 часов утра Павлов вышел на прогулку в сад⁵⁷⁴. На нем была большая тяжелая шинель. Через несколько минут к полуоткрытым воротам, ведущим во двор, подошел военный писарь с разносной книгой, в которой было три пакета большого формата. К нему приблизился сторож и спросил, куда он идет. Писарь ответил, что у него важные бумаги, которые он непременно должен передать генерал-лейтенанту лично. Характерное солдатское лицо, безупречная форма и абсолютно естественная манера держаться вызывали полное доверие, и сторож открыл калитку и впустил писаря. Находившийся поблизости дворник также не обратил на пришедшего никакого внимания, настолько его облик был типичен для лиц, заходящих в управление.

Писарь прошел в сад и приблизился к главному военному прокурору на расстояние трех-четырех шагов. Павлов, увидев его,

крикнул: «Ты что-то честь не отдаешь!» Писарь быстро поднес руку к козырьку. Генерал-лейтенант резко спросил: «Что надо?» Писарь ответил: «Вашему Превосходительству пакеты». Тот поинтересовался: «Откуда?» Писарь сказал: «Не могу знать».

Воспользовавшись замешательством, террорист метнулся к воротам, где дворник и сторож пытались загородить ему дорогу. В дворника он выстрелил, но промахнулся. Боевику удалось выбежать на набережную Мойки, откуда он тут же повернул на улицу Глинки. За ним бросились дворники, сторожа и присоединивший к погоне городовой Т. Егоров, чей пост был неподалеку. Послед ний уже почти схватил своего однофамильца, однако тот, обернувшись, выпустил в него из револьвера две пули и тяжело ранил в левый бок и живот.

Н. Егоров бежал в сторону Театральной площади, но, привлеченные выстрелами, навстречу ему спешили с винтовками городовые из близлежащих Крюковских казарм. Террорист, почти окруженный городовыми, открыл по ним огонь. Они тоже стреляли. Шальной пулей из револьвера боевика был легко ранен шедший по улице 14-летний мальчик Пётр Ковалёв. Также получил легкую контузию (или легкое ранение) один из преследователей – околоточный надзиратель. Никто больше от выстрелов не пострадал.

Егоров повернул на Офицерскую улицу (ныне – Декабристов), затем, всё время отстреливаясь от погони, по Львиному переулку выбежал на Екатерининский канал (ныне – Грибоедова). Внезапно он остановился: кончились патроны, он стал спешно вынимать обойму из кармана, чтобы перезарядить револьвер. В этот момент один из городовых задержал его. Он был препровожден в 3-й полицейский участок Казанской части.

Террорист вначале выглядел взволнованным и бледным. Однако вскоре пришел в себя и держался бодро. На допросе отказался назвать свое имя. Узнав, что им ранен городовой, выразил

сожаление и сказал: «Я ничего не имею против полицейских! Я им не враг. Наоборот, они мне очень симпатичны! Но я выполнял лишь свой долг, и теперь моя совесть спокойна! Я с улыбкой пойду на виселицу...»⁵⁷⁵ Вообще же он был в приподнятом настроении, смеялся и повторял: «Я сделал то, что хотел; на виселицу пойду с радостью»⁵⁷⁶.

После этого его отвезли в тюрьму Петербургского охранного отделения, а оттуда на следующий день – 27 декабря – перевезли в Трубецкой бастион Петропавловской крепости⁵⁷⁷.

Остается неизвестной судьба городового Т. Егорова. Некоторые газеты сообщили, что он был ранен смертельно и скончался в больнице⁵⁷⁸, а «Новое время» написало о сделанной операции и надежде на выздоровление⁵⁷⁹.

На рапорте об убийстве Павлова Николай II собственноручно начертал: «Трудно заменимая потеря честного и стойкого человека»⁵⁸⁰.

* * *

Трауберг и Калашников утром 26 декабря находились рядом со зданием ГВСУ. Они видели, как Егоров вошел во двор, слышали звуки выстрелов, наблюдали за его побегом, но ничем не могли помочь. Калашников так вспоминал о тех минутах: «...Если бы мы раздобыли несколько сот рублей для покупки быстрой лошади, я бы смог умчать его туда, где он оказался бы недосягаем для преследователей. А на деле он смог пробежать только два квартала, после чего был схвачен. <...> Ощущение беспомощности преследовало нас, как чувство вины»⁵⁸¹.

К вечеру 26 декабря весь отряд собрался в общежитии Политехнического института. Разговоров почти не велось – все

присутствовавшие глухо и тяжело молчали. Радость от блестяще осуществленного акта была отравлена сознанием, что Егорова ожидает виселица. Негодование в адрес ЦК ПСР – глубокое, но внешне сдержанное, без криков и громких слов – носилось в воздухе⁵⁸². Даже через полгода после случившегося глава ЛБО – уравновешенный, выдержанный, хладнокровный, привыкший к мысли о смерти своей и чужой – не мог спокойно говорить о гибели Егорова⁵⁸³.

А у жертвенно настроенного Калашникова, который уже второй раз, после дела Мина, стал свидетелем террористического акта, обрекавшего на смерть не одного лишь ненавистного чиновника, но и собрата по ЛБО, возникало отчаяние: «Я считал себя неудачником: моя жертвенность настолько не нравилась Богу Революции, что он не удостаивал меня смерти революционера. <...> Я превратился в того, кого больше всего ненавидел: профессионального боевика, подготавливающего смерть не только для врага, но и для близких товарищей. Становилось всё тяжелее выносить потери»⁵⁸⁴.

28 декабря в Трубецком бастионе в 12 часов дня начался военно-полевой суд над Егоровым. Выступили свидетели, подтвердившие, что подсудимый совершил убийство Павлова. Сам Егоров не отрицал этого и сообщил, что исполнил обязанность, возложенную на него революционной организацией. Назвать себя и отвечать на какие-либо вопросы боевик отказался⁵⁸⁵.

В 3 часа суд вынес решение: террорист был приговорен к смертной казни через повешение. Егоров выслушал приговор с равнодушным видом⁵⁸⁶.

Казнь состоялась в Лисьем Носу 29 декабря 1906 г. в 8 часов 30 минут утра⁵⁸⁷. Накануне смерти боевик держался спокойно, хотя изредка у него вырывались подавленные вздохи. Он

просил палача не надевать на него саван. Неизвестно, была ли уважена эта просьба. Перед тем как набросить петлю, ему предложили назвать свое имя, но он отказался. Напутствия священника Егоров также не принял. После казни его тело было опущено в заранее приготовленную могилу, которую сравняли с землей⁵⁸⁸.

Часть 2

С переменным успехом (январь-июль 1907 г.)

2.1. Изменения в составе отряда и его «сибирское ядро»

Следует сразу оговориться, что факт пребывания в ЛБО Никитенко – отставного лейтенанта Черноморского флота, лично вывезшего на парусном боте в Румынию Б. В. Савинкова, бежавшего в ночь с 15 на 16 июля 1906 г. из севастопольской крепости, – опровергается другими источниками. Сам Фельдман пишет, что довольно скоро – по-видимому, в конце января или в начале февраля 1907 г. – Никитенко по требованию ЦК ПСР был переведен в другую боевую структуру – ЦБО⁵⁹². Однако член этой организации В. П. Попова в 1927 г. свидетельствовала, что Никитенко присоединился к ЦБО еще в конце ноября 1906 г.⁵⁹³Биограф Никитенко эсер С. А. Никонов приводит относящийся к этому же времени рассказ М. М. Шишмарёва – двоюродного брата Никитенко, тоже члена ПСР, впоследствии известного авиаконструктора. Из рассказа следует, что Никитенко, приехав в конце ноября 1906 г. в Петербург, вскоре получил предложение

главы ЦБО Л. И. Зильберберга вступить в его группу, на что тут же согласился⁵⁹⁴.

Не исключено, что спустя два десятилетия Попова и Шишмарёв могли спутать дату приезда Никитенко в Петербург и момент его вступления в ЦБО. Но никто из них не сообщает о том, что Никитенко перед этим состоял в ЛБО. Сведения Шишмарёва особенно важны, ибо, по его словам, он в этот период тесно сотрудничал с ЛБО, исполняя различные технические поручения. В частности, Шишмарёв заявляет, что именно он приготовлял разрывные пули, которыми был убит Павлов⁵⁹⁵. И, конечно же, при этих обстоятельствах Шишмарёв был бы осведомлен о членстве Никитенко в отряде, если бы оно имело место. Фельдмана явно подвела память в этом вопросе.

Что же касается Измайлова, то Калашников дает ему такую характеристику: «Он был огромный, неуклюжий добряк, который при других обстоятельствах никогда не стал бы террористом; но по подозрению в принадлежности к революционной организации он был арестован и посажен в тюрьму, а при побеге убил охранника. За это его скорее могли приговорить к казни, чем за политические преступления. И он примкнул к террористам, чтобы подороже продать свою жизнь»⁵⁹⁶.

Здесь требуются уточнения. Измайлов был задержан 13 сентября 1906 г. в Иркутске как член образованной за месяц до этого боевой организации при Иркутском комитете ПСР, а бежал из местной тюрьмы в ночь с 9 на 10 октября 1906 г. вместе с Левенсоном. Рядовые охранники при этом побеге не погибали, так что либо Измайлов участвовал в убийстве смотрителя или его помощника, либо всего лишь ранил кого-то из надзирателей⁵⁹⁷.

состязавшимся в рукопашном бою с профессиональными спортсменами⁵⁹⁸.

Не совсем понятно, кто еще был членом ЛБО в январе-феврале 1907 г., – многих, вероятно, Фельдман и Калашников просто не вспомнили за давностью лет. Так, Шишмарёв в своих воспоминаниях говорит, что по его рекомендации в отряд приняли некоего Велтистова, ведавшего всей технической работой при подготовке покушений. Сам Шишмарёв еще до ареста Зильберберга стал сотрудничать с ЦБО и в связи с этим передал свои обязанности Велтистову. По словам Шишмарёва, Велтистов был очень надежным человеком, хорошим товарищем и в ЛБО носил кличку Синьор⁵⁹⁹.

Несколько слов про «химика» ЛБО (скорее всего, речь идет именно о Велтистове) находим у Акуратера: «...Был одним из самых опытных и действовал только по ему одному известному рецепту. Каким богатым и успешным мог бы он быть, если бы свои изобретения применял на производстве или продал военному министерству! Но он довольствовался тем, что беспокоил ночной и дневной покой стражей царского самодержавия»⁶⁰⁰.

Никаких других свидетельств о пребывании Велтистова в отряде не имеется. Тут возможны два варианта: либо Велтистов находился в ЛБО непродолжительное время и потому не запомнился никому из мемуаристов, либо (что вероятнее) он, как и Шишмарёв, был лишь техником, выполнявшим поручения лично Трауберга, формально в ЛБО не состоял и кличку Синьор носил не в отряде.

Об еще двух членах отряда января-февраля 1907 г. сообщает анонимный автор небольшого мемуарного очерка, который находится в бумагах известного собирателя документов по истории революционного движения в России Б. И. Николаевского⁶⁰¹: это сам мемуарист и некий боевик, носивший кличку Пётр. О них будет говориться ниже. Установить подлинные имена этих людей нам не удалось.

Среди членов ЛБО уже к концу января 1907 г. выделяется сплоченная группа выходцев из Сибири – наряду с уже охарактеризованными Левенсоном и Измайловым, это Фельдман, Карташёва, Калашников и Синегуб. Расскажем о каждом из них подробнее.

Моисей Фельдман и Александра Карташёва

В восьмилетием возрасте Фельдман попал в хор местной синагоги, так как у него оказался хороший голос. По истечении двух лет пения ему стали платить за это деньги, на которые он и существовал. Пел он также и в театральном хоре. Но с наступлением переходного возраста голос у подростка пропал. Пришлось устроиться в качестве мальчика (т. е. малоквалифицированного работника, выполняющего мелкие поручения) сперва в парикмахерскую, а потом – в шляпную и ювелирную мастерские.

В 15 лет Фельдман поступил на работу в один из магазинов, где трудился примерно четыре года – сначала мальчиком, а впоследствии приказчиком. Заработка хватало и на себя, и на содержание сестры. Фельдману даже удалось скопить определенную сумму, и он оставил службу, чтобы получить образование⁶⁰². Зимой Фельдман занимался с учителем, а в летние месяцы служил в должности приказчика «на погрузках» по реке Лене. Одно лето сам работал репетитором.

Фельдман не оставил свидетельств, при каких обстоятельствах он увлекся революционными и эсеровскими идеями, но уже в 1904 г. он вступил в ПСР. Первое время выполнял различные технические поручения, а затем был пропагандистом на станции Иннокентьевская близ Иркутска⁶⁰³. Отметим здесь, что негласным лидером иркутских эсеров в 1904-1905 гг. был бывший политкаторжанин-народоволец Г. М. Фриденсон⁶⁰⁴.

Летом 1905 г. Фельдман обратил на себя внимание полиции: он участвовал в революционных сходках и посещал квартиры лиц, считавшихся членами ПСР. 17 сентября 1905 г. у него произвели

обыск и нашли два эсеровских издания. Улик для ареста по меркам того времени оказалось мало, и Фельдмана оставили на свободе⁶⁰⁵.

По словам самого Фельдмана, в начале октября 1905 г. его всё же задержали. Две недели он просидел в иркутской тюрьме, но вскоре после Манифеста 17 октября 1905 г. был освобожден по амнистии⁶⁰⁶. Однако Фельдмана, по-видимому, подвела память, ибо, согласно полицейским документам, его арестовали 19 октября 1905 г. как участника «уличных беспорядков» и отпустили через три дня⁶⁰⁷.

Позднее, в середине января 1908 г., некий иркутский полицейский чиновник в своем донесении в Департамент полиции довольно метко выразился, что Фельдман «по виду полуинтеллигент»⁶⁰⁸. Таким же он предстает и по документам, оставшимся от него. Между тем, как мы увидим, он играл в ЛБО куда более значительную роль, чем, казалось бы, должен был играть.

* * *

На исходе лета или в начале осени 1905 г. Фельдман близко познакомился с Карташёвой⁶⁰⁹. К концу этого года у них, вероятнее всего, уже сложился неофициальный брачный союз. Они были из совершенно разных социальных слоев: он из низов, она – из обеспеченной семьи, но это не помешало их сближению.

Александра Иннокентьевна Карташёва родилась в Иркутске. 18 октября 1886 г. в семье коллежского асессора. Она была вторым ребенком: брат Николай был старше ее на восемь лет. С 1893 г., когда умер отец семейства, Карташёвы жили на средства, получаемые от сдачи в наем квартир в большом доме, приобретенном матерью – Екатериной Петровной – еще при жизни мужа⁶¹⁰.

В 1895-1904 гг. Карташёва училась в Иркутской гимназии⁶¹¹. Уже с 1903 г. она была известна местной полиции как

руководительница молодежного кружка, примыкавшего к социал-демократам⁶¹². Окончив гимназию, Карташёва уехала в Петербург, где поступила на Бестужевские курсы. Проживала она на деньги, посылаемые матерью⁶¹³.

В столице Карташёва примкнула к эсерам. В конце января 1905 г. Петербургский комитет ПСР по инициативе Н. В. Коршуна (впоследствии, 31 октября 1906 г., казненного за покушение на генерала П. К. фон Ренненкампфа) создал специальный рабочий союз. Он должен был служить связующим звеном между комитетом и рабочими в тех районах, где велась революционная пропаганда. В эту организацию вошла и Карташёва, сделавшись пропагандисткой среди рабочих⁶¹⁴.

25 февраля 1905 г. Карташёву – как и большинство членов союза – арестовала полиция. При обыске у нее нашли пятнадцать нелегальных эсеровских прокламаций. Ее посадили в ДПЗ⁶¹⁵. Е. В. Постникова, сидевшая в соседней камере с Карташёвой, вспоминала о ней: «Очень молодая, решительная и здоровая девушка. Крупная, беленькая сибирячка. <...> Выросшая в лучшем обществе политических ссыльных, воспитанная в традициях „Народной воли", она имела много знакомых и друзей среди ссыльных»⁶¹⁶.

Держалась Карташёва твердо и от каких-либо объяснений по существу дела отказалась. 10 июля 1905 г. ее освободили и выслали под надзор полиции на родину – в Иркутск. Дознание о Рабочем союзе Петербургского комитета ПСР было прекращено вследствие царского указа об амнистии 21 октября 1905 г.⁶¹⁷

В Иркутске Карташёва жила за счет уроков. Она также активно участвовала в деятельности местного комитета ПСР, распространяя эсеровские издания. 17 сентября 1905 г. ее задержали, но уже 22 сентября освободили, отдав под особый надзор полиции⁶¹⁸.

Согласно мемуарам Калашникова, в Иркутске еще летом 1905 г. сложилась боевая группа из числа членов ПСР, куда вошли и Фельдман, и Карташёва. Помимо них, там было еще три будущих члена ЛБО — Калашников, Измайлов и Левенсон. Роль женской части этого коллектива ярко изобразил Калашников: «...Две привлекательные и веселые студентки университета (насчет университета мемуарист явно напутал. – Г. К.) — высокая блондинка Даша Соловьёва и живая, смешливая Шура Карташёва <...> привнесли в нашу повседневную жизнь привычку к хорошим манерам, что имело прямым следствием рыцарское отношение, которое мы, мужчины, проявляли по отношению к ним. Установилась атмосфера товарищества, тронутая влюбленностью».

Впрочем, это товарищество иногда давало и трещину из-за юношеской нетерпимости. Так, П. Н. Лагутин, первоначально входивший в группу, заявил, что разочаровался в революции и хочет заняться наукой. Его выгнали с позором и даже с оскорблениями⁶¹⁹.

Однако вплоть до октября 1905 г. эта группа ничем себя не проявляла. Как объяснял Калашников, «никто из высших административных чиновников региона не отличился особой жестокостью и кровожадностью; а вынести смертный приговор человеку просто за то, что он занимает высокий пост на царской службе, представлялось невозможным варварством даже нам, как ни были мы захвачены воинственным духом». Ситуация была абсурдной: боевая группа существовала, а дел для нее не находилось. Тогда, по словам Калашникова, «было решено считать отряд боевой единицей общей революционной армии; мы будем держать себя в готовности и приступим к действию, как только появятся признаки народного восстания»⁶²⁰.

Наконец в октябре 1905 г. дела для боевой группы нашлись. Накануне объявления Манифеста в Иркутске начались выступления черносотенцев, поддерживаемые отдельными лицами из администрации губернии и города. Подобные случаи имели место и после обнародования Манифеста. Были убитые и раненые. Наибольшее впечатление на общественность произвела гибель Лагутина (вернувшегося под влиянием происходящих событий к революции и ставшего членом одной из созданных эсерами в целях самозащиты дружин), педагога и музейного работника А. М. Станиловского, рабочего В. К. Сизова и двух братьев из еврейской

семьи – гимназиста Я. Г. Виннера и студента И. Г. Виннера⁶²¹. Члены боевой группы, организованные куда лучше большинства отрядов самообороны, активно участвуют в вооруженном сопротивлении черносотенцам, убивают некоторых из них⁶²².