Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 46 страниц)

Еще раз целую моих ненаглядных детишек. Мама»²²⁶¹.

* * *

Между тем дело обрело международный размах и затронуло ключевые интересы мировой политики. Уже 21 февраля (8 февраля ст. ст.) крупнейшая итальянская газета «Коррьере делла сера» публикует сообщение своего российского корреспондента А. Альбертини о том, что в Петербурге наряду с другими организаторами предотвращенного террористического акта арестован итальянский журналист Марио Кальвино. Эта ошеломляющая новость была чревата серьезным политическим кризисом.

С 1904 г. итальянская и российская дипломатия совместно работали над подготовкой визита Николая II в Италию. Он был очень важен для обеих сторон. Осенью 1909 г. российский император наконец приедет в Италию, и в ходе его визита в замке Раккониджи под Турином министрами иностранных дел Т. Титтони и А. П. Извольским будет подписано секретное соглашение, фактически означавшее отход Италии от Тройственного союза и ее переориентацию в сторону Антанты.

Сближение с Россией происходило вопреки итальянскому общественному мнению, обличавшему реакционную политику царизма и симпатизировавшему русскому революционному движению. В этой ситуации возможная казнь итальянского

журналиста российскими властями могла разом подорвать все усилия дипломатии.

В итальянской прессе мгновенно стали раздаваться голоса с требованием к итальянскому правительству выступить в защиту соотечественника и добиться от российских властей его помилования. Газета «Аванти» 25 (12) февраля возмущается тем, что «монархическая Италия слишком услужлива по отношению к российскому самодержавию, слишком часто она отрекалась от собственного достоинства, сдавая русских беженцев, слишком часто изменяла славному итальянскому гостеприимству, отправляя на виселицу к тирану спасшихся бунтарей...»²²⁶² В Палате депутатов один из лидеров социалистов Л. Биссолати выступил с депутатским запросом, требуя установить личность Марио Кальвино²²⁶³.

Когда до Италии доходит известие о том, что военный суд приговорил Марио Кальвино к смертной казни, которая должна состояться в ближайшие три дня, итальянская общественность мобилизует на его защиту все силы. 27 (14) февраля главе итальянского правительства Джованни Джолитти направляется письмо за подписью сорока известных журналистов с просьбой предпринять самые энергичные меры, которые спасли бы жизнь их коллеге. С подобными же заявлениями выступают Миланский синдикат газетных корреспондентов, Ломбардская и Лигурийская ассоциации журналистов, городской совет Сиены и т.д. 29 (16) февраля в редакции республиканской газеты «Ла Раджоне» состоялось собрание с участием представителей радикальных партий, которые пытаются мобилизовать массы для давления на правительство²²⁶⁴.

Но как минимум три человека в Италии с самого начала были прекрасно осведомлены, кто на самом деле был арестован в Петербурге под именем Марио Кальвино: секретарь министерства сельского хозяйства Гвидо Пардо, секретарь министерства финансов Арриго Риццини и... сам настоящий профессор Марио Кальвино. Пардо мгновенно встретился с Риццини и, обменявшись с ним несколькими словами, убедился, что и тому всё известно. Они сошлись на том, что единственную надежду на спасение их общего друга дает кампания, развернутая в его поддержку²²⁶⁵.

Пардо выбирает следующую линию поведения: он заявляет, что хорошо знает Кальвино и не сомневается в том, что тот не может быть причастен к инкриминируемому ему преступлению. 23 (10) февраля в газете «Ла Вита» он публикует статью, в которой подтверждает, что хорошо известный ему Марио Кальвино – итальянец, а значит, вправе рассчитывать на помощь своего правительства; вмешательство итальянских властей должно быть немедленным и решительным, призывает Пардо²²⁶⁶. 28 (15) февраля он передает в редакцию той же газеты два письма, которые получил от Кальвино незадолго до террористического акта в Петербурге. В письме от 15 февраля тот сообщает, что собирается уехать в Берлин, и добавляет: «...Подробнее напишу из Берлина; я заработал сотню рублей переводом с итальянского языка известного романа Нотари. Бедолага я!.. Но без этих 100 рублей я не смог бы идти дальше». Письмо заканчивается следующими словами: «Не пиши мне больше в Петербург». Второе письмо, от 18 февраля, следующего содержания: «Дорогой Гвидо. Мой отъезд постоянно откладывается, я думал, что сегодня утром смогу разрешить этот вопрос, но нужно ждать до завтра. Мой нынешний отъезд не слабость, а необходимость немного перевести дух и отдохнуть. Обнимаю тебя. Твой Марио». Комментируя эти письма, Пардо восклицает: «Разве это слова террориста накануне покушения, которое будет стоить ему жизни?! Кальвино невиновен в том террористическом акте, в котором его обвиняют; я знаю его как себя самого, я убежден в его невиновности и надеюсь, что убедятся и другие»²²⁶⁷.

Лебединцев действительно поначалу не планировал принимать участия в покушении на Николая Николаевича и Щегловитова и сразу после террористического акта – удачного или неудачного – намеревался уехать на какое-то время в Париж. Денег, заработанных переводом романа У. Нотари, на дорогу не хватало, поэтому оставшуюся сумму он занял у Полякова²²⁶⁸. При этом нет сомнения, что Пардо хорошо понимал, какой вопрос Лебединцев собирался «разрешить» перед отъездом за границу.

Итальянская полиция проводит спешное расследование. В газете «Ла Вита» подтверждают, что Марио Кальвино является

их внештатным корреспондентом в Петербурге и что принят он был на работу при посредничестве Пардо. Попытки что-то выяснить через местную ассоциацию прессы ни к чему не приводят: здесь Кальвино оказался никому не известен. В профсоюзе журналистов, однако, его знает Риццини, который отзывается о нем как о «прекрасно образованном молодом человеке кроткого нрава» и к этой «спонтанной характеристике» добавляет ряд сведений, которые позволяют полиции выйти на 33-летнего агронома Марио Кальвино, проживающего в Порто Маурицио. Полиция детально изучает его биографию, допрашивает профессоров в Пизанском университете. Не остается сомнений, что тезка террориста никогда не был в России. Далее выясняется, что заграничный паспорт на имя Кальвино, отобранный у арестованного террориста в Петербурге, подлинный, что он действительно был выдан префектурой Порто Маурицио и завизирован российским консулом в Генуе. Значит, террорист выдает себя за другого. У полиции возникают естественные вопросы: знаком ли настоящий Кальвино с этим псевдо-Кальвино? знал ли он о том, что этот человек выдает себя за него? наконец, каким образом паспорт попал в чужие руки?²²⁶⁹

Допрошенный префектом Порто Маурицио, Кальвино ответил, что ничего не может сказать о личности арестованного в Петербурге террориста. На повторном допросе в Риме он, очевидно уже подготовившись, изложил долгую историю о том, как познакомился в поезде с одним русским, который хотел выращивать на юге России виноград. Суть истории сводилась к тому, что этот русский вначале уговорил Кальвино поехать в Россию, чтобы оказать ему там профессиональную агрономическую помощь, а через некоторое время, когда Кальвино завизировал паспорт для будущей поездки, выкрал этот паспорт из кармана его пиджака. Эти объяснения вызвали у полиции законные сомнения: «Представляется маловероятным, что он, случайно познакомившись в дороге с иностранцем, без всяких колебаний согласился на предложение отправиться в Россию, оставив свои занятия и работу в Лигурии и даже не позаботившись узнать имя того, кто сделал ему это предложение, а также не получив хоть какое-нибудь подтверждение серьезности сделанного предложения. Он утверждает, что дал иностранцу свою визитную карточку; почему же он не получил такую же в ответ? Почему несерьезное предложение,

сделанное во время железнодорожной поездки, заставило синьора Кальвино, который сетует на огромную занятость, тут же заняться получением паспорта для поездки в Россию, несмотря на потерю времени и денежные траты? И как можно поверить, что он не запомнил даты первой и последующих встреч с российским господином, хотя бы приблизительно?» Вызывает недоумение также нынешнее поведение Кальвино: «в то время как все газеты распространяли новость об итальянском публицисте профессоре Марио Кальвино, приговоренном к смерти, и призывали правительство вмешаться, чтобы смертная казнь соотечественника была отменена, настоящий профессор Марио Кальвино не посчитал нужным сообщить, что преступник из Петербурга присвоил его имя; и когда 24 февраля он был вызван на допрос префектом Порто Маурицио, он даже не подумал рассказать об обстоятельствах своей встречи с русским господином», тогда как соображения «о краже его паспорта должны были мгновенно прийти ему на ум, как только газетная публика и власти подняли вопрос, кто такой Марио Кальвино, арестованный в Петербурге. <...> Он сколько было возможно хранил молчание об этом обстоятельстве, до тех пор пока не был вынужден дать публичное объяснение». В силу всего этого у лиц, расследовавших дело, появились подозрения, что показания Кальвино лживы, что он добровольно передал будущему террористу свой паспорт, что тот на самом деле является русским и что прочие люди, заявлявшие о своем знакомстве с журналистом Кальвино (Пардо, Риццини), знали настоящую личность человека, арестованного в Петербурге, и пытались спасти его, напирая на его итальянское гражданство²²⁷⁰.

Эти справедливые предположения вывели полицию на нужный след. Один из полицейских комиссаров вспомнил, что в прошлом году занимался расследованием, касавшимся русского «нигилиста» Лебединцева, который был другом Риццини и после отъезда из Рима обнаружился в Лигурии, т. е. как раз там, где проживает Кальвино. Кальвино, «должным образом допрошенный», как сказано в полицейском рапорте, признался, что дружен с Риццини, а сам Риццини, когда во время допроса ему показали фотографию Лебединцева, находившуюся в распоряжении полиции с прошлого года, «пришел в смятение и не смог скрыть своего глубокого беспокойства; в этом состоянии беспокойства он вынужден был признать, что арестованный в Петербурге под именем

Кальвино не кто иной, как его близкий друг Лебединцев, которого он любил как родного брата». Вызванный затем на допрос Пардо также сознался, что является близким другом Лебединцева и что именно его он пристроил в газету «Ла Вита» под именем Марио Кальвино²²⁷¹.

На следующих допросах Кальвино пытался еще отпираться, ссылаясь на плохую память, но в конце концов 2 марта, уже после казни Лебединцева, признался, что сам передал ему свой паспорт и что был осведомлен о его политических и террористических идеях, хотя и не предвидел, что он предпримет в России. Если ложь Риццини и Пардо не могла быть поставлена им в вину, то над головой Кальвино нависли тучи. Полиция начала подозревать также масонский след во всей этой истории, поскольку российский вице-консул в Сан-Ремо Аугусто Рубино был членом той же ложи, что и Кальвино²²⁷². В этой ситуации Кальвино принимает решение уехать из Италии. В январе 1909 г. он через Гавр уплывает в Америку и достигает Мексики. Там он проведет девять лет, примет участие в мексиканской революции, затем уедет на Кубу и лишь в 1925 г. вернется в Италию.

Завершая тему полицейского расследования, связанного с «делом Кальвино», приведем один любопытный документ – донесение тайного полицейского агента из Берна от 5 марта 1908 г.:

«Ваше Превосходительство, господин комиссар!

Я нахожусь в Берне по делу специального отдела, который и направил меня сюда, и сегодня утром у меня был незапланированный разговор с группой российских граждан в ресторане, где я завтракал. Узнав, что я итальянец, они выказали свое возмущение синьором Марио Кальвино (настоящим) из-за его слов о краже паспорта. „Он сам его дал, – воскликнул один из них, – ведь мы, русские, не воруем“. Посчитав меня журналистом левых взглядов, они поведали мне, что в том же 1907 г. около сотни итальянских паспортов были добровольно (они упирают на это) переданы им от товарищей. Они добавляют, что профессор Орано, депутат Моргари, Балабанова и другие знают об этом.

Во время этого разговора один юноша примерно 20-летнего возраста добавил: „Смотрите, даже у меня есть итальянский паспорт“ – и продемонстрировал мне один из наших паспортов, но я не смог прочитать, на кого он выписан!!!

Как можно скорее спешу сообщить Вашему Превосходительству об этих важных новостях, а также сообщить Вам, что очень хорошо знал этого ложного Кальвино, который под именем Кирилл часто встречался мне в Сан-Ремо и Вентимилье вместе с группой русских, постоянно ездивших туда-обратно из Канн в Сан-Ремо, и я намерен допросить слуг тех состоятельных русских, что проживали на итальянско-французском побережье.

С огромным почтением,

покорнейше Ваш Джованни Виволе»²²⁷³.

* * *

Внешнеполитическое ведомство Италии и в особенности итальянский посол в России Дж. Мелегари, разумеется, проявили немалый интерес к фигуре Кальвино. По этому вопросу между министром иностранных дел России Извольским и Столыпиным завязалась интереснейшая переписка, очень ярко характеризующая личность премьера. Процитируем из нее самые важные фрагменты.

Уведомив Столыпина о телеграмме своего итальянского коллеги по поводу Кальвино, Извольский пишет 15 февраля:

«Из нее Вы изволите усмотреть, что дело Кальвино приобретает немаловажное политическое значение. В Италии смертная казнь отменена. Применение ее к Кальвино подаст повод к возбуждению умов, которое, по заявлению итальянского правительства, не преминуло бы отразиться на политических отношениях между Россией и Италией, становящихся именно теперь, с пользою для нас, всё более дружескими и сердечными.

Ввиду вышеизложенных соображений вменяю себя в обязанность поставить Вас, Милостивый Государь, в известность о вышеупомянутом ходатайстве итальянского посла на случай, если бы Вы изволили признать возможным повергнуть ходатайство о смягчении участи Кальвино на благовоззрение Его Императорского Величества.

К сему имею честь присовокупить, что в препроводительном к упомянутой телеграмме письме г[осподин] Мелегари спрашивает меня, нельзя ли бы, в случае конфирмации смертного приговора Кальвино, отложить приведение оного в исполнение до выяснения личности обвиняемого»²²⁷⁴.

Написанный в тот же день ответ премьера гласил:

«...Я не имею ни возможности, ни повода повергнуть на благо-воззрение Его Императорского Величества ходатайство о смягчении участи итальянского подданного Марио Кальвино ввиду того, что виновность его идентична с виновностью участвовавших в одном с ним преступлении русских подданных, вместе с ним приговоренных к смертной казни порядком, установленном нашими законами.

К сему не могу не присовокупить, что и у нас точно так же, как и в Италии, смертная казнь по закону в нормальное время не применяется, но что, твердо решивши положить конец революции, поддерживаемой, к сожалению, и иностранными подданными, правительство имеет для этого одно только законное средство – пользоваться правами, предоставляемыми ему военным положением и положением о чрезвычайной охране. Колебаний никаких в этом вопросе я не допускаю и потому и отсрочку в приведении приговора в исполнение считаю излишнею»²²⁷⁵.

Итальянскому посольству было выражено сомнение в том, что арестованный – итальянец, иначе «почему ничего не известно о его живых родственниках, к тому же он сам не заявил о своей национальности, при том что это могло бы спасти ему жизнь». Эти соображения были приняты во внимание посольством в Петербурге и «привели к твердому мнению, что псевдо-Кальвино не итальянец, а, быть может, поляк и, вероятно, еврейский поляк»²²⁷⁶.

Однако полученная 16 февраля телеграмма из Рима о том, что настоящий Марио Кальвино находится в Италии, заставила Мелегари проявить настойчивость в попытке идентификации личности террориста. Извольский известил Столыпина, что «итальянскому правительству представляется чрезвычайно желательным установить личность осужденного. Вследствие этого итальянский посол ходатайствует об отсрочке приведения приговора в исполнение до установления личности осужденного»²²⁷⁷.

Премьер остался непоколебим: «...Спешу уведомить, что требование итальянского правительства об установлении личности именующего себя итальянским подданным Марио Кальвино и приостановлении вследствие сего исполнения над ним

судебного приговора представляется мне совершенно непонятным. Это явится прецедентом к тому, чтобы все преступники и убийцы начали называть себя иностранными подданными в видах замедления действия правосудия»²²⁷⁸.

Но посольство всё же достигло договоренности с российскими властями о допросе заключенного итальянским представителем. По поручению Мелегари управляющий канцелярией посольства вице-консул А. Герци 16 февраля встретился с Лебединцевым в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Свидание проходило в присутствии коменданта Душкевича и делопроизводителя Департамента полиции К. К. Заккита²²⁷⁹.

«Коррьере делла сера» так излагает происходившее на этой встрече:

«Осужденный, ранее отклонивший посещение нашего представителя, согласился на беседу. Нашего представителя сопровождали начальник крепости и два полицейских чиновника. Кальвино начал было весьма бурную революционную речь, но начальник крепости прервал его и призвал отвечать на вопросы Герци.

– Кто вы такой? Вы итальянец? Вы иностранец? Мы здесь в ваших интересах, если не хотите отвечать, дайте хотя бы письменный отказ от показаний.

Осужденный ответил:

– Я ничего не собираюсь менять в своих показаниях, я не буду отвечать и ничего не хочу писать.

Разговор проходил на русском языке, которым осужденный владел превосходно. Когда кавалер Герци покидал помещение, заключенный произнес по-итальянски: „Спасибо за всё, и всего наилучшего“ („Grazie ugualmente e tante belle cose“). <...> Что думать на этот счет? Российские власти выражают уверенность, что так называемый итальянец является поляком и главным организатором заговора. У меня нет фактов, – добавляет корреспондент, – чтобы опровергнуть эти гипотезы, но в моих ушах еще звучит его превосходный итальянский с легким римским произношением. Я помню, что он говорил мне, что в Риме у него мать и два брата, более того, есть утверждения хорошо знавших его иностранных коллег, которые уловили в его правильном французском заметный итальянский акцент. Сейчас превосходный

полиглот отрицает свою национальность. Одно не вызывает сомнений, что Марио Кальвино – это не Марио Кальвино»²²⁸⁰.

Адвокат Земель незадолго до казни Лебединцева – вероятнее всего, 16 февраля – имел с ним свидание. Лебединцев раскрыл перед ним, кто он такой, и просил, когда его тайна обнаружится, передать родителям следующее: «Смерти не боюсь, избегнуть ее не желаю. По-прежнему вас люблю. Скорблю, что так вышло, но иначе поступить не мог»²²⁸¹.

Уже 19 февраля 1908 г. благодаря сообщению российского посольства в Италии стало понятно, что Кальвино – это Лебединцев²²⁸². Окончательно тождество Кальвино и Лебединцева было установлено дознанием чиновника особых поручений при министре внутренних дел Губонина 24 апреля 1908 г.²²⁸³ После этого Земель исполнил просьбу Лебединцева, написав письмо его отцу²²⁸⁴.

И еще одно послание оставил Лебединцев – возможно, тоже через защитника. Это коротенькая записка для близкого ему итальянского семейства: «Saluti Del altrove (Привет из потустороннего мира)²²⁸⁵.

Казнь семи членов ЛБО должна была совершиться ранним утром 17 февраля в Лисьем Носу. Накануне – 16 февраля – все они вымылись в бане²²⁸⁶ и последний раз встретились с родными или адвокатами²²⁸⁷. Ближе к ночи Стуре простучала Фельдману:

«Принесли черную материю и накрыли ею стол. Значит, пора. Наступает конец. Передай товарищам наш горячий привет»²²⁸⁸.

Обстоятельства того, как узники покидали Трубецкой бастион, описываются по-разному в различных источниках.

Фельдман так освещает этот момент:

«...Я услышал приближающиеся громкие и бодрые голоса, которые пели:

Смело, друзья, не теряйте Бодрость в неравном бою.

<...> Открылась дверь камеры Лидии, и ее жизнерадостный, полный восторга и жертвенности голос слился с голосами шести остальных»²²⁸⁹.

Леонтьева говорит, что, выйдя в коридор Трубецкого бастиона, семь смертников запели знаменитый похоронный марш «Вы жертвою пали...»²²⁹⁰. Зильберштейн тоже пишет о пении похоронного марша семью арестантами, идущими на казнь²²⁹¹.

Иванишин в своих записных книжках приводит много подробностей, но данных о каком-либо пении у него нет:

«Выдача осужденных началась в 1 час ночи и окончилась в 2 1/₄ час [а] ночи.

Мужчины были отправлены в ножных и ручных кандалах, а женщины только в ручных, причем у Стуре такие были маленькие руки, что кандалы свалились.

Со стороны осужденных Иванишин «не видел никакого озлобления к исполнителям правосудия и заметил поразительную бодрость духа»²²⁹⁴.

Всех смертников везли под конвоем жандармских унтер-офицеров: сначала каждого в отдельной карете до станции Новая

Деревня Приморской железной дороги, а затем поездом до Лисьего Носа. Распоряжался конвойными и отвечал за исполнение казни жандармский подполковник М. Н. Собещанский.

Иванишин передает любопытную информацию о Стуре: «17 февраля она ждала на свидание родителей, а потому перед каретой сказала мне: „Придут мои старички, скажите им, что бодро и радостно встречаю смерть“. А у самой в углах глаз блестели слезы. Слезы у Стуре в углах глаз блестели и при переезде с Собещанским в карете, когда она разговаривала с ним».

Смотритель также, основываясь на устном сообщении подполковника, рассказывает: «В поезде все они (члены ЛБО. – Г. К.) болтали, смеялись и перекликались, как будто ехали на пикник»²²⁹⁵.

Казнь состоялась в 6 часов 20 минут утра в Лисьем Носу²²⁹⁶. Вместе с семью боевиками повесили некоего эстонского крестьянина А. Вебера, признанного виновным «в разбойном нападении по предварительному соглашению с другими лицами и изнасиловании замужней женщины»²²⁹⁷. Тела повешенных были преданы земле на месте казни²²⁹⁸.

Иванишин – опять-таки по рассказам Собещанского – сообщает: «Казнили попарно. Пары быстро прощались друг с дружкой и целовались: „Прощай, Михаил, прощай, Анна“»²²⁹⁹.

Наконец, Герасимов в своих мемуарах цитирует прокурора, присутствовавшего на казни членов ЛБО 17 февраля: «Как эти люди умирали... Ни вздоха, ни сожаления, никаких просьб, никаких признаков слабости... С улыбкой на устах они шли на казнь. Это были настоящие герои»²³⁰⁰.

Нам нечего добавить к этой характеристике.

4.5. Последние дни Альберта Трауберга

После разгрома ЛБО и казни Лебединцева и его товарищей ожидали суда боевики, которых арестовали ранее – в июле-ноябре 1907 г.: Трауберг, А. Я. Шенберг, Елена и Николай Ивановы, Э.-М. Я. Резовская, Ф. С. Масокин. Вместе с ними должны были судиться лица, тесно связанные с отрядом, – А. П. Белоцерковец, Д. Г. Ветлугин, М. П. Иванова (мать брата и сестры Ивановых), а также В. Л. Бурыгин и М. В. Корнильева.

О личностях вышеуказанных арестантов (кроме Бурыгина и Корнильевой), как и о делах, в которых они участвовали, в той или иной степени рассказывалось выше. Что же касается Бурыгина и Корнильевой, то они оказывали содействие членам ЛБО в организации их встреч²³⁰¹. Этих двух эсеров задержали соответственно 28 ноября 1907 г.²³⁰² и 24 февраля 1908 г.²³⁰³ в Петербурге.

Первый глава отряда, как и большинство задержанных, содержался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. По свидетельству Иванишина, всё время заключения Трауберг «вел себя безукоризненно и исполнял в точности все установленные <...> правила»²³⁰⁴.

4-6 марта 1908 г. Карл сделал большое заявление, где изложил свою биографию, взгляды на террор и моральные качества террористов, а также ответил на некоторые ложные утверждения, содержавшиеся в показаниях Масокина²³⁰⁵. 7-10 марта Трауберг дал дополнительные разъяснения по целому ряду вопросов²³⁰⁶. Отдельные факты, касающиеся прошлых дел и погибших товарищей, он сообщил

Здесь добавим, что смотритель Трубецкого бастиона приводит любопытную фразу главы ЛБО о премьере, на которого под его – Карла – руководством готовилось три покушения: «...Столыпин – поразительно стойкий и необыкновенно спокойный и храбрый человек»²³⁰⁸.

Несмотря на всю ненависть к премьеру, виновному – прямо или косвенно – в гибели почти всех его друзей и соратников, Трауберг как настоящий воин воздал должное храбрости и стойкости своего врага.

24 апреля 1908 г. было закончено составление обвинительного акта об 11 подсудимых. Всем им, кроме Бурыгина, Ветлугина и Корнильевой, предъявили обвинение в том, что они состояли членами ЛБО, устраивали явочные квартиры, имели в своем распоряжении оружие и разрывные снаряды, обсуждали планы подготовки покушений. Бурыгин, Ветлугин и Корнильева обвинялись в помощи отряду.

Помимо этого, Масокину, Елене и Николаю Ивановым ставилось в вину участие в попытке осуществления конкретных террористических актов, намеченных на 15 октября 1907 г. Масокину также инкриминировалось покушение на убийство Щегловитова 18 октября 1907 г., Траубергу – организация трех террористических актов и намерение устроить убийство министра юстиции, Белоцерковцу – умысел лишить жизни Николая II и великого князя Николая Николаевича²³⁰⁹.

О том, на чем базировались эти обвинения и насколько они были справедливы и доказаны, говорилось ранее, и мы не будем к этому возвращаться.

Трауберг 1 мая в письме брату Эдуарду так оценил ситуацию:

«Эвци (уменьшительная форма имени Эдуард. – Г. К.)! Через неделю нас будут „судить“. Каков будет результат – знаю. Из твоих знакомых смерть ждет Иванову (девушка, с которой я жил в одном доме) и, возможно, также Алци (уменьшительная форма имени Альвина. – Г. К.). Из мужчин, кроме меня, еще одного (скорее всего,

имеется в виду Белоцерковец. – Г. К).Так что в худшем случае будем впятером, в лучшем – я один. Желал бы последнего. – Как видишь, я в конце пути. Следствие длилось пять месяцев, так что оглянуться назад было времени достаточно... Много грехов, много ошибок»²³¹⁰.

Мать Анатолия Белоцерковца – Вера Васильевна – прилагала массу усилий, чтобы избавить своего сына от сурового наказания. Ее основной довод – Белоцерковец психически болен и не может подлежать суду. В своем прошении в Петербургский военно-окружной суд от 28 апреля она писала о сыне:

«Он уже давно удивлял меня своими странностями, рассеянностью и беспамятностью, но резко бросилось это мне в глаза на свиданиях. Он совершенно безразлично относится ко всему окружающему, к делу своему совершенно безучастен, живет каким-то внутренним миром. Плохо усваивает разговор, отвечает невпопад, путается, ничего не помнит, мешает действительность со своими личными мыслями»²³¹¹.

В. В. Белоцерковец сообщает, что старший врач Петропавловской крепости В. Ф. Зибольт и профессор-терапевт Д. Л. Романовский вынесли заключение, «что сын мой действительно ненормальный», и нашли у него «нервно-истерию с резко выраженными признаками вырождения»²³¹². Вера Васильевна также упоминает о дурной наследственности Белоцерковца, перечисляя случаи помешательства, неврастении и истерии многих его родственников со стороны отца. В связи со всем этим она просит «дать делу о моем сыне направление, указанное в ст[атьях] 353 и 356 Уст[ава] уг[оловного] суд[опроизводства]»²³¹³.

Согласно статье 353, следователь, убедившись «через освидетельствование» судебным врачом в умственном расстройстве лица, обвиненного в преступлении, передавал дело в распоряжение прокурора. А затем, как следовало из статьи 356, судебное преследование обвиняемого, признанного сумасшедшим или безумным,

могло быть вообще прекращено, но «не иначе как с разрешения окружного суда или судебной палаты по принадлежности»²³¹⁴.

В суд через несколько дней поступило подписанное 24 апреля Зибольтом и Романовским заключение о состоянии здоровья Белоцерковца. В нем, однако, не было слов о его ненормальности, но действительно присутствовал вывод об «истеро-неврастении» «с признаками вырождения»²³¹⁵.

Зибольт в свое время служил вместе с отцом Белоцерковца и знал его задолго до его ареста. 29 апреля врач уже от себя лично обратился с письмом к генерал-майору П. Д. Никифорову, который, как и в предыдущем деле ЛБО, должен был председательствовать на суде. В своем послании Зибольт утверждал, что твердо уверен в ненормальности Белоцерковца, и просил «об освидетельствовании его умственных способностей» специалистами²³¹⁶.

Ни прошение В. В. Белоцерковец, ни заключение врачей, ни обращение Зибольта никаких последствий не имели.

Вся это хорошо показывает ту жесткую, напряженную и безжалостную атмосферу, которая царила в судебных коридорах накануне процесса над Траубергом и его соратниками.

***

Заседания Петербургского военно-окружного суда по делу Трауберга и членов ЛБО проходили пять дней – с 7 по 11 мая 1908 г. Председателем был Никифоров, обвинение поддерживали военный прокурор В.-Ч. С. Корейво и его помощник Р. Р. фон Раупах. Среди адвокатов были известные фигуры политической истории первой четверти XX века – Переверзев (защищал Елену Иванову и Шенберг), Н. Д. Соколов (защищал Резовскую и всех Ивановых) и, наконец, А. Ф. Керенский, помогавший Переверзеву в его защите²³¹⁷.

Сразу оговоримся, что мы не будем писать о тех заявлениях и показаниях обвиняемых на суде, которые касались конкретных

дел и эпизодов, – об этом уже рассказывалось выше. Наша цель – воссоздание общей атмосферы процесса и того, как в целом вели себя подсудимые.

Отзывы о Никифорове не совсем согласуются между собой. Фигнер – вероятно, со слов кого-то из адвокатов (скорее всего, Соколова) – называет Никифорова одним «из самых свирепых военных судей», «настоящим садистом», который любил говаривать: «Мне бы только не были моложе 17 лет – всем будет 279 ст[атья] (XXII книги Свода военных постановлений, предусматривавшая смертную казнь. – Г. К.)»¹.

Керенский, напротив, изображает Никифорова чуть ли не гуманистом: «Будучи очень набожным, он ходил молиться в церковь всякий раз перед вынесением смертного приговора»²³¹⁸.

Возможно, наиболее объективную характеристику Никифорову дает Раупах: «...Человек неплохой, но только очень уж бесхитростный, понимавший все жизненные явления только с точки зрения „доброго старого времени“. Он ненавидел всякое новаторство, а революционное в особенности».

Видимо, именно идеологической установкой, а вовсе не свирепостью и садизмом объяснялась жесткая и резкая манера поведения этого судьи.