Текст книги "Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)"

Автор книги: Григорий Кан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 46 страниц)

Всего в состав общества за четыре года его существования входило 112 человек. Все члены организации были полностью равноправны, наиболее важные дела обсуждались на общих собраниях групп, и решения на них могли приниматься лишь единогласно.

Среди членов общества чайковцев находились виднейшие впоследствии народовольцы, в том числе А. И. Желябов, С. Л. Перовская, Л. А. Тихомиров, Н. А. Морозов, а также другие крупные общественные деятели – П. А. Кропоткин, С. М. Кравчинский, М. А. Натансон, Н. В. Чайковский (в честь последнего общество и получило свое название).

Вплоть до весны 1874 г. главным содержанием деятельности чайковцев было издание и распространение среди интеллигенции литературы революционного направления (т.н. книжное дело) и пропаганда социалистических идей среди фабричных и заводских рабочих (т. н. рабочее дело).

Весной-летом 1874 г. большинство находившихся на свободе чайковцев приняли участие в знаменитом «хождении в народ» с целью поднять крестьянские массы на социальную революцию. Оно было безрезультатным и привело к арестам большей части «хожденцев», в том числе и почти всех чайковцев. Немногие уцелевшие члены общества либо эмигрировали, либо отошли от активной революционной деятельности, либо ушли в другие революционные группы⁶⁹⁵.

История брака и любви Синегуба-старшего и его жены послужила основой для сценария известного фильма «Нас венчали не в церкви» (1982, сценаристы Александр Свободин и Натан Эйдельман, режиссер Борис Токарев). Лариса Чемоданова жила в Вятке в обстановке жестокого деспотизма со стороны отца и мечтала вырваться из-под его гнета. Она обратилась за помощью к А. Д. Кувшинской, бывшей преподавательнице вятского епархиального училища, связанной с чайковцами. Решено было устроить фиктивный брак, в роли жениха выступил Сергей. Всё прошло удачно, и 12 ноября 1872 г. Синегуб-старший и Лариса стали супругами. А затем они всерьез полюбили друг друга, и их фиктивный брак стал настоящим. Переехав в Петербург, Чемоданова также вошла в общество чайковцев.

12 ноября 1873 г. Сергей Синегуб был арестован в Петербурге и почти пять лет провел в столичных тюрьмах. На знаменитом процессе 193-х (где судились участники «хождения в народ», включая чайковцев) 23 января 1878 г. приговорен к девяти годам каторжных работ с учетом предварительного заключения.

Оставшийся срок каторги отбывал в сентябре 1878 – мае 1881 г. в Нижне-Карийской тюрьме Карийского каторжного района Нерчинской каторги, располагавшейся в Забайкальской области вдоль речки Кара, притоке более известной реки Шилка. Подобно женам декабристов, Чемоданова последовала в Сибирь вслед за мужем. По окончании каторжного срока он был отправлен на поселение в Читу, куда вместе с ним переехала и Чемоданова⁶⁹⁶.

Интересны характеристики, которые дают Синегубу-старшему и его супруге знавшие их современники.

Н. А. Чарушин – товарищ Сергея по обществу чайковцев, позднее отбывавший с ним каторгу и общавшийся с ним на поселении, писал о Синегубе-старшем начала 1870-х гг.: «...Привлекал он к себе совсем необычной задушевностью, граничащей порой с наивностью. Несмотря на свое дворянское происхождение, он был демократ в душе, в своих привычках и костюме, и в то же время не лишен был поэтического дарования...»⁶⁹⁷ О Чемодановой в это же время: «Красавица, но вместе с тем скромная и серьезная, с пытливым умом, усиленно работавшая над собой, уже твердо для себя решившая во что бы то ни стало выбиться на широкий жизненный простор, она обладала глубокой и сильной натурой, которая не сгибается, а лишь ломается»⁶⁹⁸.

Встретившись с супругами Синегубами в Чите в 1885 г., когда у них было уже пятеро детей, Чарушин так описывает свои впечатления: «Жили они безбедно, но очень скромно. Он с утра до ночи был занят уроками, а на Ларисе Васильевне лежало всё хозяйство по дому и возня с ребятами. <...> Сергей Силыч был всё тот же милый, задушевный человек, любящий муж и отец, превосходный товарищ, сохранивший свою чистую душу и несокрушимую веру в идеалы прежних лет».

Чарушин добавляет: «Из Ларисы Васильевны <...> выработался тип женщины с большим характером, умной, энергичной, с твердыми принципами, от которых она никогда не отступала, и большой ригористки. <...> Она обладала любящим сердцем и была отличным и надежным товарищем. Эта на редкость дружная и любящая пара со столь различными характерами всегда и везде пользовалась общими симпатиями и уважением»⁶⁹⁹.

Приведем также мнение о Сергее Синегубе народовольца А. В. Прибылёва, сблизившегося с ним уже в 1890-е гг.: «Это была светлая личность по своему незлобивому характеру, идеальной честности и крайней чистоте и стойкости своих убеждений. Недюжинный литератор, не лишенный поэтического дарования, певец революционных настроений⁷⁰⁰, он в то же время был великолепным, увлекательным рассказчиком и хорошим, вдумчивым педагогом»⁷⁰¹.

У Синегубов было десять детей. Старший сын, названный по имени отца Сергеем, родился еще в Петербурге. В Сибири у них появилось еще четыре сына и пять дочерей. Лев был пятым ребенком в семье: у него, помимо Сергея, имелись еще два старших брата и сестра Наталья. Синегуб-старший по отбытии каторги перешел в мещане, поэтому Лев тоже стал мещанином.

Денег на содержание такой большой семьи не хватало, и в 1890-1892 гг. Сергей Силыч жил и работал на золотых приисках Ниманской компании в Амурском крае. Туда же приехала и жена с детьми, и лишь самый старший – Сергей – оставался в Чите, где обучался в гимназии. В 1892 г. вся семья вернулась в Читу. В 1894-1897 гг. Синегуб-старший с супругой и детьми (кроме троих старших сыновей) снова живет и работает на приисках, а в 1897 г. переезжает в г. Благовещенск – административный центр Амурской области. Осенью 1900 г. семья Синегубов (кроме Льва, вплоть до лета 1901 г. остававшегося в Благовещенске, где он учился в гимназии) перебралась в Томск. И в Благовещенске, и в Томске Сергей Силыч зарабатывал на жизнь репетиторством и много печатался в местных газетах⁷⁰².

Казалось бы, несмотря на трудности, семья Синегубов была светлой и гармоничной. Но неожиданно, по не очень понятным причинам, в их жизни началась черная полоса. В 1896 г. в Чите застрелился Сергей-младший, а в 1897 г., уже в Благовещенске, застрелилась 16-летняя красавица Наталья – любимая дочь Синегубов. Во избежание новых трагедий супруги Синегуб заявили своим детям, что в случае очередного самоубийства им придется хоронить собственных родителей, ибо они сами после этого покончат с собой. Самоубийства прекратились.

Однако драмы в семье Синегубов на этом не закончились. В 1903 г. умерла их четырехлетняя дочь, а в 1904 г. один из сыновей, будучи призван в армию, погиб на русско-японской войне. 20 октября 1907 г. умер в Томске от инфаркта и сам Сергей Силыч⁷⁰³.

Переехав в 1901 г. к семье в Томск, Лев Синегуб три года обучался в городской гимназии, откуда его попросили «за строптивый нрав и по подозрению в участии в демонстрациях» «убраться подобру-поздорову». Тогда он вернулся в Благовещенск, где в 1905 г. успешно сдал экстерном выпускные экзамены в местной гимназии⁷⁰⁴.

Соратник Г. В. Плеханова меньшевик Л. Г. Дейч так писал о центре Амурской области: «...Благовещенск, в котором тогда имелись 3 средних учебных заведения, общественная библиотека при городской думе и народная читальня, театр, телефоны и прочее, – как город, по своей культурности ничем не уступал, если не превосходил, подобные же губернские города европейской России»⁷⁰⁵.

Так что определенная культурная атмосфера в Благовещенске существовала, и, естественно, у Льва Синегуба был и родственный ему круг общения. Особенно тесно он сошелся с Надеждой Владимировной Ершовой, внучкой писателя П. П. Ершова, автора знаменитой сказки «Конек-Горбунок». Она была старше Льва

Синегуба на шесть лет и была близкой подругой застрелившейся Натальи Синегуб, с которой сидела за одной партой в гимназии. Эта трагедия и сблизила молодых людей. Впоследствии они обручились, став женихом и невестой⁷⁰⁶.

Однако супругами они так и не стали, ибо, получив аттестат, Лев Синегуб уехал в Петербург. Биографы Чемодановой Н. П. Шулепов и В. Ф. Пономарёв пишут, что он в том же году поступил в Петербургский университет⁷⁰⁷. Факт его пребывания в университете подтверждает и Калашников⁷⁰⁸, но остается неясным, на каком факультете учился Лев Синегуб и когда ушел оттуда.

Вообще о биографии Льва Синегуба с лета 1905 г. до конца 1906 г. источников не сохранилось. Неизвестно, в какое время он вступил в ПСР, какую работу вел в партии, где жил и с кем был связан. Неясными остаются и вопросы, касающиеся более ранних лет его жизни, – каким было его воспитание, был ли он когда-либо верующим, какие книги оказали на него влияние, почему он пришел к революционным идеям. Можно лишь предположить, что общий оппозиционный и революционный настрой появился у него с детства под влиянием родителей.

Из заявления Трауберга от 4-6 марта 1908 г. становится ясно, что Синегуб немало времени ждал приема в ЛБО и много раз обращался «к партийным учреждениям, дабы попасть в среду действующих террористов»⁷⁰⁹.

С датой вступления Синегуба в отряд источники расходятся между собой. Фельдман утверждает, что Синегуб стал членом ЛБО только к июню 1907 г.⁷¹⁰, Калашников пишет примерно о конце лета 1906 г.⁷¹¹, а Шенберг сообщает в показаниях от 7 марта 1908 г., что Синегуб уже 18-19 февраля 1907 г. участвовал в попытке покушения на адмирала Ф. В. Дубасова⁷¹². Очевидно, что Фельдмана подводит память, но и дата, сообщаемая Калашниковым, тоже – ввиду характерной для него общей хронологической неточности и отсутствия каких-либо других подтверждающих

источников – кажется нам сомнительной. Наиболее вероятно, что истина находится где-то посередине и Синегуб вошел в отряд в декабре 1906 или январе 1907 г.

Трауберг и член ЛБО с июня 1907 г. Е. А. Иванова одинаково свидетельствуют, что Лев Синегуб четырнадцать раз выходил на дело в качестве террориста-исполнителя⁷¹³. Помимо предприятия с Дубасовым, до декабря 1907 г. это были попытки убить министра финансов В. Н. Коковцова и министра юстиции И. Г. Щегловитова. Возможно, имели место и еще какие-то дела с участием Синегуба, сведения о которых не отразились в документах.

Тут вполне можно согласиться с Ивановой: «Какие нервы нужны, чтобы вынести это <...> Да каждый пустяк требует стальных нервов. Разве мало надо хоть бы на то, чтобы перенести снаряд, рискуя каждую минуту взлететь на воздух со всем окружающим?»⁷¹⁴

Фельдман вспоминает, что Синегуб «отличался большой нежностью»⁷¹⁵. С этим никто не спорит, но относительно других черт его характера в источниках есть разногласия. Иванова говорит, что он был веселым человеком, не склонным к мрачности и меланхолии: «...В промежутках между двумя выступлениями с увлечением отплясывал на студенческом вечере...»⁷¹⁶

А вот у Зубелевич, познакомившейся с Синегубом осенью 1907 г., составилось о нем противоположное мнение: «На стуле сидел юноша лет 22-х, тихий, задумчивый, с замедленными движениями; что бы он ни делал, казалось, он не переставал думать какую-то думу. Присматриваясь к нему впоследствии, я никогда не видала его развеселившимся, оживленным, живущим полной жизнью». Она добавляет, впрочем: «Но, несмотря на отсутствие в нем жизни, он производил приятное впечатление: что-то мило[е] и красивое было в лице»⁷¹⁷. Такая разница впечатлений, вероятно, объясняется тем, что они зафиксированы в разные периоды. К концу существования отряда у Льва Синегуба явно преобладало мрачное, меланхолическое настроение.

Наиболее подробно о Синегубе пишет Калашников, подружившийся с ним. Синегуб поражал остальных боевиков своей

эрудицией и широтой культурных интересов. Калашников при этом оговаривается, что среди знакомых ему революционеров, включая и многих членов ЛБО, «было модно холодно взирать на изящные искусства и клеймить их как легкомысленное развлечение для праздных натур». Однако Синегуб был очень далек от людей такого типа⁷¹⁸, как, впрочем – добавим уже от себя – и сам Трауберг, и Коноплянникова, и некоторые другие члены отряда разных периодов: Синявский, Файнберг, Иванова, З. В. Клапина, Е. П. Рогозинникова, В. В. Лебединцев, А. М. Распутина.

Калашников так конкретизирует культурные интересы Синегуба: «Особенно хорошо он знал русскую музыку и мог часами говорить о творениях Чайковского, Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина. Он был сведущ в русской литературе, и, когда позднее нам с ним пришлось вместе на протяжении нескольких недель прятаться в Финляндии, он оживлял бесконечные нудные часы толкованием Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Толстого и других. Его слабостью был театр. „Если бы я не был революционером, я стал бы актером", – говаривал он»⁷¹⁹.

Калашников добавляет, что «было особенно жалко, что человек, настолько способный вызывать в других восхищение красотой жизни, будет приговорен к смерти в самом начале жизненного пути». Карл и связанный с ЛБО Михалевич разделяли это мнение и несколько раз предлагали Синегубу уйти из этой организации «смертников», жить обычной жизнью. Но эти предложения, по свидетельству Калашникова, только оскорбляли Синегуба: «..Я революционер по рождению, по крови и по любви к родине", – говорил он тогда с гордостью. Пусть эти слова были немного театральны, однако они выражали непреклонную решимость. Мы могли только восхищаться им»⁷²⁰.

2.2. Убийство начальника Петербургской временной тюрьмы Н. И. Гудимы

Первым делом ЛБО в новом году стала организация покушения на начальника Петербургской временной тюрьмы Н. И. Гудиму. Поскольку эта тюрьма располагалась в помещении т. н. Дерябинских казарм (Большой пр. В. О., 108), где ранее проживали низшие чины флота, ее называли Дерябинской.

Не совсем понятно, кто был инициатором этого предприятия – ЦК ПСР или сам Трауберг. Однако личность и деятельность Гудимы, судя по ряду источников, действительно давали повод для ненависти к нему со стороны эсеров.

Гудима начинает службу в тюремном ведомстве с 23-летнего возраста – в 1892 г. Три года он занимает различные должности в железнодорожных каторжных командах в Сибири. Затем на восемь лет покидает тюремные структуры, работая чиновником в нескольких учреждениях Сибири и Сахалина. В 1903 г. переезжает в Петербург и возвращается в Главное тюремное управление. С октября 1904 по начало 1906 г. Гудима служит помощником начальника Петербургской одиночной тюрьмы («Крестов»), а в первые месяцы 1906 г. становится начальником вновь образованной Дерябинской тюрьмы⁷²¹.

В извещении Петербургского комитета ПСР об убийстве Гудимы говорится, что еще в «Крестах» он «отличался своими грубыми и дикими выходками» по отношению к политическим заключенным⁷²². Конкретные факты на этот счет нам неизвестны, но вообще, как утверждали «Биржевые ведомости» 18 января 1907 г., Гудима «слыл за человека сурового и большой руки службиста»⁷²³.

Однако главной причиной покушения на Гудиму были его действия в качестве начальника Дерябинской тюрьмы. В некрологе Гудимы некий Н. Ляшенко изображает его управление тюрьмой

в крайне положительной тональности: «Покойный, строго относясь к заключенным, нарушавшим тюремную дисциплину и порядок, в то же время проявлял постоянную заботливость в области материального и духовного состояния арестантов. При тюрьме были организованы библиотека и школа для желающих учиться грамоте, мастерские и внетюремные работы <„.> и, наконец, гигиенические условия арестантских помещений и хорошее питание заключенных составляли предмет особой заботы покойного...»⁷²⁴

Эта идиллическая картина существенно корректируется другими свидетельствами. В уже упомянутом эсеровском извещении сказано, что отношение Гудимы как к уголовным, так и к политическим узникам переходило всякую меру: «...Грубая брань, всевозможные оскорбления, нелепые стеснения так и сыпались на них». Там же заявлялось: «...Гудима дошел до того, что объявил <...> надзирателям, что за каждого убитого политического будет выдавать по три рубля награды. И действительно недавно один товарищ был убит»⁷²⁵.

Столичная пресса во многом подтверждает эсеровскую оценку деятельности Гудимы. «Петербургский листок» писал 18 января 1907 г.: «Недовольные режимом тюрьмы арестованные поднимали конфликты. Были случаи демонстраций. Солдаты, охранявшие тюрьму, даже стреляли по заключенным. Газеты отмечали случаи убийств арестантов»⁷²⁶.

Другая газета – «Товарищ» – 29 декабря 1906 г. сообщала: «27 декабря вечером стоявший во дворе временной Дерябинской тюрьмы <...> часовой выстрелом из ружья убил одного из заключенных, Густава Тальвика, 23 лет. Тальвик выглянул в окно, часовой усмотрел в этом попытку к побегу и выстрелил в него; пуля попала в голову. По пути в больницу Тальвик скончался. По официальным сведениям, Тальвик несколько раз выглядывал из окна и бранил часового, который после троекратного требования отойти от окна выстрелил в заключенного»⁷²⁷.

Даже если предположить адекватность официальной версии, всё равно убийство Тальвика выглядит жестоким и ничем не оправданным. Возможно, именно эта история подвигла эсеров к организации покушения на Гудиму.

17 января в самом начале двенадцатого часа дня Гудима вышел из своей квартиры и пошел по Большому проспекту Васильевского острова⁷²⁹. Рядом с ним шел на службу полковник морского флота. Навстречу им неторопливо приближался молодой человек лет 18-19, блондин, среднего роста и худощавого телосложения. Оказавшись в пяти шагах от Гудимы, он остановился, выхватил из кармана револьвер и дважды выстрелил тюремному начальнику в лицо. Первая пуля попала ему в верхнюю челюсть, а вторая – в лоб. Гудима сперва упал на колени, пытаясь опереться руками на брусчатку, а затем с глухим стоном рухнул на бок. Вытянувшись всем телом на мостовой, он тут же скончался.

Террорист перебежал на другую сторону Большого проспекта и кинулся по Симанской улице (ныне – Шевченко) к Среднему проспекту. Морской полковник стал кричать «Держи, держи», указывая на бегущего с револьвером. К погоне присоединились дворники и прохожие. Уже на Среднем проспекте боевик вскочил

в сани к извозчику М. Амосову и, угрожая револьвером, сказал: «Вези, а то убью». Испуганный Амосов заявил: «Пощади, у меня шесть человек детей. Везти не могу»⁷³⁰. Между ними завязалась потасовка, и извозчик попытался подмять под себя убийцу. Тот выскочил из саней и побежал к Канареечной улице. По ней шел на работу надзиратель Дерябинской тюрьмы И. Серов. Услышав крики и увидев вооруженного человека, он решил задержать его и, приблизившись, схватил за руку.

Террорист выстрелил в Серова и тяжело ранил его в живот. Преследователи на мгновение остановились в замешательстве. Воспользовавшись этим, боевик быстро пробежал по нескольким улицам, через один из проходных дворов и исчез в огородах около Смоленского кладбища. Его интенсивные поиски ни к чему не привели.

Серов был ранен смертельно и вскоре умер⁷³¹. Убийца Гудимы уехал в Финляндию и некоторое время скрывался в т.н. «Отеле туристов» в Иматре⁷³². Дальнейшая его судьба неизвестна.

Этот террористический акт оказался единственным за всю историю ЛБО, когда не только был достигнут результат, но и исполнитель остался цел.

В начале января 1907 г. ЦК ПСР поручил ЛБО организовать убийство Столыпина⁷³³. Любопытно, что такое же задание еще ранее – в конце ноября 1906 г. – было дано и ЦБО⁷³⁴. Таким образом, две боевые структуры – никак друг с другом не взаимодействующие – работали над достижением одной и той же цели.

Не совсем понятно, когда именно ЦК ПСР вынес постановление об убийстве Столыпина. Начальник столичной охранки А. В. Герасимов со слов Азефа сообщает, что решение было принято в июне 1906 г.⁷³⁵, т. е. еще до роспуска I Государственной Думы 9 июля 1906 г. Поводом к нему, по данным хорошо осведомленного Б. И. Николаевского, явилось распространенное в обществе мнение, что именно Столыпин является главным противником соглашения Думы с властью и создания правительства думского большинства⁷³⁶.

С датой Герасимов, судя по всему, не точен. Переговоры о создании ответственного перед Думой органа исполнительной власти проходили в самом конце июня. План этот был отвергнут не ранее 5 июля⁷³⁷, так что наиболее вероятной датировкой вынесения Столыпину смертного приговора следует признать июль 1906 г. Это вытекает и из мемуаров Савинкова, который пишет, что террор решено было возобновить только после роспуска Думы⁷³⁸. Тот факт, что Столыпин действительно сыграл решающую роль в срыве возможного соглашения с кадетами и настаивал на скорейшем роспуске Думы, подтверждают как Герасимов⁷³⁹, так и консервативный

либерал Д. Н. Шипов⁷⁴⁰, непосредственно участвовавший в переговорах о новом правительстве.

БО – конечно, из-за Азефа – довольно долго раскачивалась, прежде чем приступить к делу Столыпина. Лишь в конце лета, по свидетельству члена БО В. П. Поповой⁷⁴¹ (скорее всего, к концу августа), началось наблюдение за выездами премьер-министра, безуспешно продолжавшееся до середины ноября⁷⁴². Причиной неудач стала договоренность между Азефом и Герасимовым, одобренная самим Столыпиным: агенты охранки не дают боевикам приблизиться к премьеру, но при этом лишь спугивают, а не арестовывают их. Всё это должно было создать у БО и ЦК ПСР впечатление, что покушение на Столыпина невозможно, а сама организация неспособна заниматься центральным террором и должна быть ликвидирована⁷⁴³.

Тем временем эсеровских боевиков опередила Боевая организация эсеров-максималистов (БОМ), 12 августа 1906 г. устроившая кровавый и не приведший к гибели Столыпина взрыв его дачи. БОМ мотивировала покушение на премьера его жестокими действиями как в бытность саратовским губернатором (февраль 1903 – апрель 1906 г.), так и в последующие месяцы 1906 г., когда он сделался сперва министром внутренних дел, а затем – главой правительства⁷⁴⁴.

У ЦК ПСР, по-видимому, вначале отсутствовала какая-либо дополнительная мотивировка помимо в общем-то правильного представления о роли Столыпина в событиях первой декады июля 1906 г. Однако потом ненависть эсеров к премьеру стала базироваться на более устойчивом фундаменте. Причиной этого были беспощадные репрессивные действия Столыпина, особенно на посту главы правительства.

Пётр Столыпин: миф и реальность

Тема «Столыпин и репрессии» и – как часть ее – «Столыпин и смертная казнь» заслуживает отдельной большой монографии. Мы попытаемся осветить эту проблему конспективно, пройдясь по политической биографии этого человека, с наибольшим акцентом на периоде премьерства. Но вначале – о «столыпинской легенде», зародившейся сразу после его гибели.

Один из ее основателей – известный публицист и религиозный философ В. В. Розанов. По его мнению, на премьере «не лежало ни одного грязного пятна»⁷⁴⁵, он был благородной и безупречной натурой, которую никто не мог упрекнуть во лжи.

Розанов пишет: «Революция при нем стала одолеваться морально, и одолеваться во мнении и сознании всего общества, массы его, вне „партий“. И достигнуто это было не искусством его, а тем, что он был вполне порядочный человек. Притом – всем видно и для всякого бесспорно»⁷⁴⁶.

В завершение публицист заявляет: «Значение Столыпина, как образца и примера, сохранится на многие десятилетия; именно как образца вот этой простоты, вот этой прямоты»⁷⁴⁷.

Еще одним апологетом Столыпина был Н. П. Шубинский – известный адвокат и видный октябрист, муж знаменитой актрисы М. Н. Ермоловой. Он утверждает, что личность премьера сияла «каким-то рыцарским благородством, искренностью и прямотой»⁷⁴⁸. Шубинский не раз говорит о его героизме, бесстрашии, чуткости и возвышенных свойствах души⁷⁴⁹.

Историки – как профессионалы, так и любители, – писавшие о Столыпине в последние десятилетия, в основном продолжают линию Розанова-Шубинского. Премьер превратился в культовую фигуру национального героя и рыцаря без страха и упрека. Сомневаться в его достоинствах и осуждать какие-либо его поступки сейчас практически невозможно. Даже репрессивная сторона деятельности Столыпина – в том числе казни по приговорам военно-полевых и военно-окружных судов – безоговорочно оправдывается необходимостью борьбы с революцией и террором.

Впрочем, есть и более сдержанные суждения. Выдающийся историк П. Н. Зырянов, ныне покойный, в книге о премьере отметил противоречивость его образа: «К сожалению, в проведении политики репрессий он видел свой долг, свой крест, непременное условие для осуществления программы реформирования. Они сильно отягощали его совесть, но он, зажав свою человечность, проводил их жестко и непреклонно...»⁷⁵⁰ В работе Зырянова нет оправдания карательных действий власти при Столыпине, но нет и тщательного разбора всего того, что делалось в этой сфере.

Еще один крупный историк – С. А. Степанов, – рассказывая о репрессиях и казнях времен премьерства Столыпина, признает его личную ответственность за них, однако воздерживается от каких-либо оценочных суждений⁷⁵¹.

С. Ю. Рыбас в своей биографии премьера умудрился практически не коснуться темы государственного насилия при Столыпине⁷⁵². П. С. Кабытов пишет о преобладании карательно-полицейских мер по отношению к бунтующим крестьянам в последний период его пребывания в кресле саратовского губернатора⁷⁵³. Дальнейшие репрессивные шаги, за которые Столыпин был ответственен уже на более высоких постах, в книге Кабытова не освещаются.

Но большинство авторов, затрагивающих проблему репрессий и казней при Столыпине, не отличаются сдержанностью и нейтральностью. Их мнение на этот счет – однозначно позитивное.

Ныне покойный историк-любитель, бывший министр финансов Б. Г. Фёдоров считал всю карательную политику Столыпина, включая виселицы и расстрелы, полностью обоснованной и почти либеральной⁷⁵⁴. Революционеры и террористы в 1906-1909 гг. нападали на государство и его слуг, убив, согласно приводимым им данным, 5946 должностных лиц. За это же время к смерти было приговорено максимум 5086 человек⁷⁵⁵. Таким образом, главными убийцами были люди революции, чья кровожадность не знала предела, – в качестве примера приводится взрыв дачи Столыпина 12 августа 1906 г.

Фёдоров так подытоживает свои взгляды: «П. Столыпин смог в тот момент подавить смуту, принял на себя кровь и спас Россию. <...> Обвинять его в пристрастии к смертной казни, в излишней жестокости могут только недалекие и лицемерные люди»⁷⁵⁶.

А в другой части своего труда Фёдоров, называя премьера добрым и отзывчивым человеком, настоящим патриотом⁷⁵⁷, заявляет: «...Со Столыпиным борются те, кто не хочет возрождения России...»⁷⁵⁸

О революционном терроризме и об адекватности приводимых Фёдоровым цифр погибших с обеих сторон мы будем не раз писать в дальнейшем, но об одном скажем сразу: категорический тон автора и оскорбительные выпады в адрес всех несогласных с ним абсолютно недопустимы в претендующем на научность исследовании. Тем более что среди «лицемерных и недалеких людей», обвинявших Столыпина в жестокости и пристрастии к смертной казни, были такие моральные и интеллектуальные авторитеты, как Л. Н. Толстой, В. Г. Короленко, В. А. Маклаков, Д. Н. Шипов и многие другие.

А. П. Бородин в монографии о Столыпине, пересказывая аргументы, которые тот приводил в оправдание жестких мер, доказывает, что не он, а император был инициатором такого учреждения, как военно-полевые суды, а сам премьер способствовал их ликвидации⁷⁵⁹. Впрочем, процитировав вышеприведенную нами фразу из работы Зырянова, исследователь добавляет: «Непонятно лишь, почему у автора „к сожалению"? Разве был иной способ подавления революции? Разве возможности П. А. Столыпина не ограничивались волею царя?»⁷⁶⁰ И в этом выразилась недвусмысленная позиция самого Бородина.

П. А. Пожигайло в своем труде с сочувствием повторяет слова премьера, оправдывающие насилие со стороны власти. По мнению историка, Столыпин глубоко переживал необходимость принятия исключительных мер и рассматривал их как временное средство⁷⁶¹.

Исследователь утверждает: «Основополагающей идеей программы столыпинских реформ было полное и окончательное раскрепощение человека, который из традиционного „винтика должен был превратиться в подлинно творческую и созидательную личность...»⁷⁶²

Пожигайло полагает, что в воззрениях Столыпина сочетались консерватизм в области трансформации политических институтов и последовательный либерализм в экономике и социальнокультурной сфере⁷⁶³.

Г. П. Сидоровнин в своей книге подчеркивает религиозность и патриотизм премьера, декларируя: «...Вместе с христианским смирением, глубокой верой в Спасителя в нем жил стойкий воин, защитник Земли Русской, готовый ради нее взяться за меч, чтобы стоять до конца»⁷⁶⁴. Согласно Сидоровнину, репрессии и казни – адекватный ответ бомбометателям. Осуществляя их, Столыпин «защищал национальные традиции» и русскую православную церковь⁷⁶⁵.

Монография Д. Б. Струкова о премьере также написана с позиций православно-монархического фундаментализма. Столыпин, как и Николай II, превозносится до небес. Уже в предисловии автор заявляет: «Царя и его выдающегося премьера можно по праву назвать эталоном совести в русской политике. Причем сама нравственная красота и сила личности каждого из них формировалась и крепла на религиозных – христианских идеалах»⁷⁶⁶.

Эта мысль постоянно развивается в работе Струкова: «Восхождение Столыпина по карьерной лестнице было неразрывно связано с его подъемом по иной – духовной – лестнице совершенства»⁷⁶⁷. «Именно на этом совместном союзе с Богом строилось царем и Столыпиным здание великой России»⁷⁶⁸.

О преобразованиях Столыпина сказано: «Никто не был принесен в жертву реформам. Ни одна сфера человеческой деятельности не была угнетена или ограничена ради государственного интереса»⁷⁶⁹.

Репрессии и казни времен Столыпина полностью оправдываются исследователем: «Чрезвычайные законы против боевиков-террористов были ответной защитной реакцией государства на попытку его разрушения»⁷⁷⁰. А премьер, по мнению Струкова, смотрел на жесткие меры как на тяжелый крест и нравственно страдал, принимая решения о казнях⁷⁷¹.

Возникает ощущение, что о революционерах Струков практически ничего не знает. Приводятся какие-то фантастически огромные цифры убитых ими людей – весьма сомнительного происхождения и достоверности⁷⁷². О террористах говорится как о некоем едином сообществе. Среди них не различаются эсеры (из разных групп), максималисты, анархисты и т. д. Мотивы действий участников движения не рассматриваются, ключевые фигуры террора не анализируются. Объявляется, что террористы (какие?) стреляли по крестным ходам, взрывали бомбы в храмах во время молебна, пытались уничтожить иконы, оскверняли святыни. От их рук погибали беременные женщины, старики и дети⁷⁷³.